Текст книги "Одесская сага. Ноев ковчег"
![](/books_files/covers/thumbs_240/odesskaya-saga-noev-kovcheg-193919.jpg)
Автор книги: Александр Михайловский
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
1926
Новенький-готовенький
В квартире Семена Вайнштейна по кличке Циклоп после знаменитой зачистки, как на карусели в Александровском парке, менялись жильцы – то командировочные чекисты, то подающие надежды молодые партийные работники. Дружелюбные, как запертая на замок дверь, и такие же разговорчивые. Запертая дверь летом на Молдаванке при хозяине в доме – просто нонсенс. И дело даже не в безопасности, а просто в невыносимой духоте. Но, похоже, новые соседи, как знаменитые дореволюционные галоши «красный треугольник», были неприхотливы к любым бытовым и погодным условиям и совершенно одинаковы внешне.
Но даже такое тесное соприкосновение с представителями карающих органов не мешало Мельницкой, 8 жить своим привычным укладом. Мадам Полонская, несмотря на то что сильно сдала за последние полгода, по-прежнему нарушала женские дворовые понятия, развешивая кружевные панталоны и льняные простыни по своим и чужим веревкам. Так же, как двадцать лет назад, биндюжник Гедаля возвращался домой сильно выпимши, но всегда с букетом, правда, теперь его подводу загонял во двор старший сын Марик.
Безликие жильцы Семиной квартиры воспринимались философски отрешенно – как неизбежное зло навроде суховея или зимней слякоти.
Этот конвейер продолжался, пока ордер на квартиру Семы не получили Ижикевичи. Местные, с Пересыпи. Точнее, Пересыпской была Ася, жена перспективного комсомольца, болгарина из Татарбунар Васи Ижикевича. Она немедленно поломала спартанский быт нехорошей квартиры – отмыла окна, распахнула двери и повесила на вход нарядный «тюль».
Однако ее громкое появление было смазано эффектным возвращением в родную обитель Ритки Гордеевой, средней дочери легендарной Елены Фердинандовны.
Рита зашла в родной двор, дыша «духами и туманами», в роскошном платье на грани приличия и громко огласила: – Мальчики! Заносите!
Два здоровенных биндюжника, пыхтя, потащили на второй этаж десяток чемоданов, шляпных коробок и огромный инкрустированный перламутром комод из карельской березы.
На пороге появилась заспанная мадам Гордеева и уставилась на дочь:
– Это что за исход евреев?!
– Мамочка, я вернулась! Ты рада?! – расхохоталась Ритка.
– Дар речи от счастья потеряла, – буркнула Гордеева и пошла в квартиру. Но тут же обернулась: – Так, вот это, – Елена преградила своим могучим бедром дорогу грузчикам с комодом, – вот это дуробало волоките назад! Ритка, ты что, спала с директором музея или с прошлым градоначальником? Зачем мне эта историческая рухлядь больше моей комнаты?! Вот тут на коридоре ставьте. Оно в дом не войдет!
– О, – мадам Полонская бесшумно выплыла и в три секунды оказалась за спиной грузчиков, – кто-то будет с шиком вечерять на коридоре?
– Идите с богом до ветру или куда вы там шли, мадам Полонская, – огрызнулась Лелька. – Для вашего возраста вы не по годам любознательны!
– Так, что случилось? – отпихивая ногой шляпную коробку, легшую посреди кухни, спросила наконец Гордеева, когда ее дочь дошла до квартиры.
– Я ушла от Феди, он – старый козел.
– Можно подумать – открытие. Он таким был последние лет семь. Что стряслось?
– Надоел!
– Не ври! Он тебя и не увлекал особо. Вус трапылось?
– Он меня выгнал, – призналась Ритка. – Я поживу у тебя. Обещаю, что недолго. Поверь, было бы куда идти – уже бы ушла.
– Боюсь даже представить, чем ты вызвала такую немилость. Он же разве что на коленях за тобой не ползал.
– И опять приползет! Даю слово!
Котя закатился во двор и спрыгнул с велосипеда.
– Дратути, мадам Гордеева, – протарабанил он, пытаясь подхватить велосипед на тощие плечи. За спиной Гордеевой показалась рыжая голова.
– О, кого слышу! Костя Беззуб! Неужели!
Котька не донес велосипед до груди и от неожиданности грохнул его на землю.
– А вырос-то как! А возмужал! Дай же тебя рассмотреть получше!
Котька по-детски стыдливо прикрыл ладошкой порванную на колене штанину. И почувствовал, что гадко и неконтролируемо густо краснеет по самые уши… Его первая женщина, недосягаемая наставница, предмет практически всех юношеских грез, уже спускалась по лестнице и заливисто смеялась:
– Что ж ты так оробел, соседушка? Дай я тебя потискаю, пацан!
Она смачно чмокнула его в щеку и крепко обняла. Котька не знал, что важнее скрыть – порванную штанину или еще более позорную спонтанную эрекцию. Он вывернулся из объятий Риты и схватился за руль.
– Я… я поеду! Мне тут надо срочно!
– Вижу! Рад! Очень рад меня видеть! – хохотала Рита. – Возвращайся, Котька!
Ася с полным тазом отодвинула бедром Ритку: – Подвинься от моей веревки!
– А ты кто вообще? – округлила та глаза.
– Живу я тут. А ты, как я вижу, в гости? Надолго?
– Тебе дело?
– Ну мне до всего есть дело. Работа такая, понимаешь? – многозначительно подмигнула Ася. – И это… если комод в хату не влазит, то я могу принять, чтоб не рассохся.
– Я думаю, у кого-то слипнется до того, как у меня рассохнется, – фыркнула Ритка и пошла наверх.
Софа Полонская улыбнулась Асе:
– О, наш человек! Заходи, деточка глазастая, поболтаем.
Страсбург
– Пойдем! – уговаривали Фиру Нюся и Ривка. – Ну что ты совсем от коллектива оторвалась? Ну давай, помнишь, как в старые времена?
– Я не хочу никуда ходить. Нет уже старых времен! Мне работать надо! – буркнула Фира.
– Не, вы это видели?! – зашлась Нюся. – Ей одной надо работать! Ишь ты! Давай, отключай сироту – у тебя вон Лидка как сыр в масле, Анька – шишка партийная, Женя при муже. Что, тебе зять рюмку супа не нальет? А Котька, лоб здоровый, должен уже мать содержать, а не мелочь клянчить!
– Да он подрабатывает! И учится. Вы же сами все знаете. Я детей обременять не хочу. И Ксеню поднять надо.
Ривка фыркнула:
– Она что у тебя, упала? По-моему, павшая тут Нюська, и ничего, с голоду не померла. Так, одевайся, а то мы тебе заплатим за три часа. Какой там тариф у тебя в джутовой фабрике?
– У меня выходной сегодня. Стирка. Я только выварку поставила.
– Вот и чудно. Как раз все выварится. Нарожала кучу детей – теперь отдыхай. Котька твой, значит, будет мяч у выварки набивать. Все равно Макар на смене, стучи не хочу.
Окружная Выставка сельского хозяйства двадцать шестого года была в разы меньше знаменитой Всероссийской 1910 года, но после долгих лет войн и разрухи она стала для Одессы первой ласточкой и надеждой. Аншлаг полнейший. Правда, что публика, что экспонаты разительно отличались от мировых достижений пятнадцатилетней давности. В женскую компанию внезапно затесался Гедаля, он сильно хотел посмотреть на племенных лошадей, узнать цены на зерно и вообще проветриться. Похоже, выставка радовала его одного.
– А где Моêt? И духи? – сморщила носик Нюся. – Ни тебе рестораций, не дегустаций, как в прошлое время, одна скотина кругом. Что безмолвная, что мужчинская. Даже приличных кавалеров нет.
Ривка хихикнула:
– Женщина, тебе уже полвека – ты не устала от кавалеров?
– Знаешь что, Рива Ароновна, ты сильно умная. Как ты спишь с такими математическими способностями? Мне до полвека, между прочим, еще два месяца, это во-первых, а во-вторых, надо марку держать и квалификацию повышать. Мне еще Поленьку в университет надо отправить.
– Отправь ее лучше замуж. Вон, за Котьку Беззуба, – внезапно предложил Гедаля.
Фира и Нюська синхронно взвизгнули:
– Не надо!
Фира заметила:
– Мы их тогда будем до конца жизни содержать.
– А жить будут по четным у Беззубов, по нечетным – у меня, – мрачно добавила Нюся. – Одни убытки кругом. И кóнями воняет. Я если б хотела кóней смотреть – погладила бы твоих першеронов за– даром.
– Дамы, можно я вас оставлю? – Гедаля погладил Ривку по плечу. – Можно?
– Та иди уже до своих коней!
Нюся, посмотрев, как длинный Гедаля рванул в конный ряд, шепнула:
– Ой зря, там, за углом, Облплодвин, между прочим.
– Кто?!
– Винарка! Достижения виноградарей.
Фиру не волновала ни узкая специализация выставки, ни соблазны для Гедали. Она ходила по аллеям, скрестив руки и вцепившись под рукавом пальцами в запястье до синяков. В таком далеком десятом году она гуляла здесь с детьми и думала: какой кошмар! Рассыпающиеся, как бусины, по территории дети. Хныкающий Нестор (живой Нестор!), счастливая бойкая Анька, крошечная Женька и главный помощник Уточкина, ее любимый Ванечка, которого встречали и пускали везде без билетов и пропусков… Как же она, оказывается, была счастлива тогда. И ничего не понимала.
– Не, ну как это? – возмущалась Нюся. – Кому пришло в голову назвать племенного быка Апостолом? Он, конечно, взял первое место, но что так плохо с именами? Накличут они беду на всю свою ферму!
Ривка ее толкнула: – Так, ты потише. Сейчас религия под запретом.
– Лучше бы глупость под запрет поставили! Вот почему-то с серебряной медалью бык по кличке Лютик из еврейского колхоза. Хотя я бы поняла, если б Апостолом назвали они. Но они – приличные люди, несмотря что с колхоза. Кстати, что за название такое Сельхозар? Это от хазар? Или от хозеров?[2]2
Хозер – свинья, ругательство на иноверцев (идиш).
[Закрыть]
– Ну и кому глупость лечить? – не выдержала Нюсиного потока Фира. – Может, и вправду в винодельческий ряд пойдем, может, что нового про наливки узнаем.
Но и там подруг ждало разочарование – помимо диковинных виноградных гроздей в колбах самими напитками их не порадовали даже за деньги. Дегустацию 38 сортов белого и красного проводили исключительно для экспертной комиссии.
– Очень здорово! Людей не жалеете! – возмущалась Нюся. – Тут даже пригубить столько раз уже почки откажут.
Ривка с трудом увела из ветеринарного уголка Гедалю, который был в восторге от пользы и перспектив выставки, и повезла огорченных подруг домой.
Накормив семьи, они снова собрались во дворе. Сентябрь был такой теплый, золотой и тягучий, как мед из чабреца, которым дамы мазали сухарики, заедая холодное домашнее вино.
Нюся хохотала: – Вы представляете! Пока вы там Гедалю ловили, я в винном ряду увидела симпатичного мужчину под вывеской «Страсбург»! Решила – иностранец! Но оказывается, что Страсбург теперь в Бессарабии! Вот умора! Цирк!
– Цирк у мора – это, Нюсичка, твои клиенты, – выступила с темной галереи Гордеева, напугав всех отдыхающих своим бесшумным появлением. – Дура ты дремучая! Тот Страсбург – немецкая колония. Скажу больше: там еще рядом Баден, Зельц и Эльзас. Хотя думаю – скоро их переименуют. Нынче это модно.
Слон на веревочке
Лидия Ивановна Ланге болтала в гостиной с Василием Петровичем по кличке Ирод. Тихим, безликим, бессменным и предупредительным королем доносов и пыток одесского НКВД.
– Лидочка, а устроите здесь встречу жены и любовницы заведующего импортным отделом Внешторга?
– Эдика Овадиса?! Василий Петрович… у меня приличный салон. Вы хотите дворовых разборок?
– Лидочка, нам ли не знать, что может в сердцах выпалить обиженная женщина!
– Можно подумать, вы без нее чего-то не знаете об этом паскуднике.
– Мне нужны мелкие подробности и публичный позор. Этот человек решительно не хочет сотрудничать.
– Да вы же воплощение главы иезуитского ордена. Как там? Псы Господни? Это же буквально про вас. Стережете стадо… Конечно, устрою, но…
Ирод недоуменно приподнял бровь:
– Лидия Ивановна, голубушка, что вы уже, прелестница моя, хотите взамен?
Лида вздохнула, отпила глоток крыжовенной наливки из серебряной стопки и довольно улыбнулась:
– Вы читаете меня как открытую книгу… Он опять приезжает в Одессу. И я хочу его видеть у себя в салоне.
– Да кто ж там опять приезжает, что вы сами не можете заполучить?
– Маяковский…
– Ну и вкусы у вас, Лидия Ивановна!
Лида откинулась на кресле:
– А я считаю, что это идеально. Идеально, когда наши с вами вкусы не совпадают.
Ирод по-змеиному чуть раздвинул губы в улыбке и приподнял чайную чашку:
– Ваше здоровье.
Лида была, наверное, первым живым существом после Дейча, которое Ирод ценил и не презирал. Дружить он не умел априори. В базовой комплектации этого божьего создания таких устаревших опций как любовь, дружба или сострадание не было. Но то, что происходило между виртуозом пыток и светской львицей, было очень похоже на нежную дружбу. Ирод ненавидел людей за слабость, за эмоции и истерики, за недальновидность и неумение видеть выгоду, за страсть гнаться только за ею, за предательство тех, кто рядом, и алогичную любовь вопреки инстинкту самосохранения. Но больше всего, до мурашек по коже, до дрожи омерзения его раздражали новые строители коммунизма – вонь немытого тела, неряшливость в одежде, низкий интеллект, инстинкты толпы, стада. Его, выросшего в приличной семье, воспитанного в пажеском корпусе и там же умело растленного, вырвали из рая, растоптали буквально и переносно.
Ирод не просто выжил, а стал машиной, исследователем. И даже его врожденный и выпестованный до мании садизм стал инструментом познания. Лида была такой же холодной и железной. Она также презирала людей за их нелепые слабости. И была изощренно жестока и к ним, и к себе. Старшая Беззуб, пардон, мадам Ланге была почти безупречной, за исключением женского рода. Но если Ирод исследовал, то Лида коллекционировала. Всё – антиквариат, живопись, напитки, впечатления, забавных людишек. Она играла. Сама и другими. Создавала роли и проживала их в своем шикарном салоне. Она сводила и разводила, подбрасывала в огонь сплетен, сама их создавала, потом пресекала и любовалась, как кругами на воде, силой умело вброшенного в нужной компании слова.
А теперь ей нужен Маяковский. На здоровье. Благодаря ей Ирод познакомился в том году с Сереженькой. Сереженькой Эйзенштейном. Гением и очень чутким любовником.
– Да будет вам этот зверь. На веревочке. С бантиком.
1927
25 октября возле русского театра был аншлаг. Первую пятилетку революции решили отметить премьерой. Шутка ли, одесский автор, на одесской сцене. Да и пьеса-то совсем свежая – «Закат». Говорят, режиссер постоянно консультировался с Бабелем!
– Мне та-ак интересно! – раскланиваясь в партере со знакомыми, продолжала Лидочка. – Ты себе, Николя, не представляешь!
– Никогда не думал, что тебя интересует жизнь биндюжников. Или ты хочешь сравнить достоверность?
Лида метнула короткий не взгляд – булыжник во внезапно расшалившегося супруга:
– Ты мне хочешь напомнить мое происхождение, товарищ Ланге? Так я его отлично помню. И только благодаря ему тебя и твоего папу не поставили к стенке как буржуев. Наша пролетарская Мельницкая и папино железнодорожное депо стали единственным аргументом.
Несчастный Николенька поперхнулся:
– Ну Лидочка, ну что ты! Ты же знаешь! Такой цветок, в таких ужасных условиях рос. У вас же были биндюжники во дворе. Ты сама говорила. Пьяницы ка– кие-то. Так что тебе интересно?
– Уже ничего! – отрезала Лида и вышла в фойе.
А интересовал ее один тонкий нюанс – как обойдут так называемую «одесскую тему» в постановке. Она точно знала – постановление уже принято.
Новоиспеченная главная репертуарная комиссия издала специальное распоряжение о запрете акцентированных куплетов и песен. Акцент подразумевался… национальный. В опалу попали популярные кавказские, цыганские, еврейские и… даже одесские песни. В том числе «блатные» и «приблатненные». В театрах должна звучать классика, а не песни толпы. Борьба с «мещанскими» и простонародными вкусами велась еще с 1923 года, когда в Петрограде было издано строжайшее предписание запретить к исполнению «акцентированные» (читай, в первую очередь – еврейские) куплеты, в результате чего многим эстрадникам срочно пришлось менять репертуар. Нарушать партийные циркуляры могли, как всегда, только последние и первые – или отребье из портовых кабаков, которых некуда было увольнять, или звезды первой величины. Русскому театру эта роскошь свободы была недоступна. Тем не менее режиссеру удалось найти грань между ожиданиями публики и запретами партии.
В фойе шло бурное обсуждение после спектакля.
– Бабель – это одесский рубщик! Его тексты – это истекающая соком и кровью туша в пять утра на Привозе. Он до безобразия витален, ну и красочен на грани – как жизнь под кокаином, – захлебывался местный поэт и по совместительству заведующий заготконторой «Союзмясо».
– Ох уж мне ваши производственные образы, – скривила носик Лидка. – Тогда уже не рубщик, а резник. Так кошерно пустить кровь мифу о свержении отца! Загнать Древнюю Грецию в одесский двор! А вот Алеша – гений! – Она театрально похлопала в ладоши. – Такая судьба! Такая воля! И талант! Талант несомненный!
Алеша – Алексей Львович Грипич – был действительно выдающимся молодым театральным режиссером. Оставшись в пять лет круглым сиротой, он воспитывался в Гатчинском сиротском институте. А потом получал второе образование в политехническом, где увлекся театром. В двадцать два Алешенька поступил в студию Мейерхольда и после перерыва на участие в Первой мировой продолжил обучение и работу. В Одессе московский гость поставит пять спектаклей. И самым обсуждаемым и популярным станет «Закат».
– Лидочка, я так понимаю, он сегодня тоже у нас? – Николя все пытался загладить оплошность, допущенную им в начале спектакля.
– Господи, Николя, ты хоть что-нибудь дальше своего фужера видишь? Он же у нас был на прошлой неделе! Ты хоть понимаешь, откуда такие места? И не думаю, что стоит его еще раз приглашать, – Лидочка обладала чутьем не только на сокровища и дамские моды, но и на тренды в политической жизни. «Закат» очень холодно приняли в Москве. Да и в Одессе через полгода убрали из репертуара. Тогда же в немилость впал Бабель. А вот Грипич благополучно ставил спектакли от Москвы до Баку еще лет пятьдесят.
1928
– Опять наша Одесса впереди планеты всей! – возмущалась Нюська Голомбиевская на весь двор. – Не! Как вам это нравится! Они ввели у нас хлебные карточки! Теперь хлеба за деньги купить нельзя! Я шо, теперь за еду буду работать?!
Макар – Павел Иванович Макаров, в прошлом запойный пьяница-камнетес, в нынешнем не менее запойный профсоюзный деятель – выплыл, пошатываясь, из-под лестницы:
– Слышишь ты, лишенка! Погавкай там! Мы враз управу найдем!
– Кто лишенка? Я – лишенка?! – взорвалась Нюся. – И кто я, по-твоему, – дворянка, нэпманша или священник? Ах ты гнида синяя! – распалялась она. – Я вот припомню, как ты за царя-батюшку тут песни пел и слезы на кулич ронял! И напишу куда следует! Или просто расскажу при случае. Прямо в постели!
– Ой, да кому ты нужна, лахудра старая!
Макар зря упомянул возраст Нюси. Потому что на галерею со всем пылким максимализмом юности вылетела тонконогая, трепетная, полупрозрачная Полиночка. Шестнадцатилетняя восходящая звезда одесской балетной школы одним взмахом грациозных сильных рук выплеснула с галереи на макаровский лоб, плавно переходящий в затылок, кастрюлю борща вместе с тарой.
– Эй, шмок[3]3
Шмок – ругательство, мужской половой орган (идиш).
[Закрыть], вали, откуда выполз! Мы на твоих похоронах спляшем!
Борщ уже остывал на коридоре, поэтому обошлось без ожогов, но цветом лица Макар сравнялся со знаменем коммунизма.
– Ты что сделала?! – охнула Нюся. – Что мы жрать будем?! Это ж на три дня… Ой горе! За что мне это горе?!
Фира хохотала:
– Ну что ты орешь, как потерпевшая? Полька – молодец! Я ей супа даже с хлебом дам. Сама так давно хотела.
– Мне хлеб нельзя! У меня экзамены скоро, – выглянула из-за Нюсиного плеча Полина. – А?..
– А Котьки дома нет. У него вторая смена. Тоже за карточки теперь трудится.
Хлеб и другие продукты выдавали по трем категориям. Высшая категория А – ценные работники армии и флота, оборонки, транспорта и связи, командный состав и, конечно, руководство госконтор. Категория Б – рабочие и простые служащие, живущие теперь официально впроголодь, и, наконец, оставленные за бортом «лишенцы» – те, кто был лишен избирательного права – офицеры, священники, предприниматели, буржуа и оставшиеся уцелевшие аристократы. Им еда была не положена. Хлеб можно было купить только в частных лавках или за валюту или золото. Следом за хлебом в «заборные карточки» пошли другие дефицитные продукты: сахар, мясо и рыба, мука и картошка, макароны и крупа, коровье масло, леденцы, чай, мыло, щелок и даже нитки.
Женька вечером прижималась к Петьке:
– Петенька, как страшно! Ну хорошо, ты с пайком. А если я в декрет уйду – мне карточки не дадут! Маме сколько там на ее «Джутарке» положено? Хорошо, хоть сама поела там же. А на детей вообще не выписывают! А у нас Ксеня! И Ванечка будет…
Петька целовал ее округлившийся живот:
– Не бойся. Такую войну с революцией пережили – прокормим вас. Еще Котька за голову взялся, тоже карточки в семью. А вот как Лидка твоя выживет? Она же из вражеского лагеря – там же полный набор: дворяне, нэпманы, тунеядцы… Ты съезди узнай – может, надо чего?
– Петя, ты в кого такой добрый? Она сильно про нас вспоминала, пока там деньжищами со своим Николенькой крутила? Ты ей сколько идей для гешефтов предлагал? И что, купила хоть что-то? А когда папа умер? Сильно она помогала? Маму мы кормим, Ксюху мы кормим, Котьке тоже ты помогаешь… Может, хватит мою родню содержать? Эта змея и без нас устроится. И поверь мне – неплохо. Придет, попросит – накормим. А сама я к ее величеству не пойду. Сильно много чести.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?