Текст книги "Одесская сага. Ноев ковчег"
![](/books_files/covers/thumbs_240/odesskaya-saga-noev-kovcheg-193919.jpg)
Автор книги: Александр Михайловский
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Цыплят по осени считают
Двадцать восьмой стал началом конца. Нэп стремительно заканчивался, а вместе с ним все вольницы, свободы и дополнительные заработки. Все процветающие частные промышленные предприятия обложили новыми налогами. Профсоюзы почти одномоментно потребовали на порядок увеличить зарплату.
Петька пахал на железной дороге, подбирая все смены, подменяя всех, кого можно, чтобы собрать денег к рождению первенца. Женька с этой беременностью так плохо соображала, что на работе в конторе ее постоянно ругали за ошибки. Живот мешал сидеть за машинкой, ноги под вечер отекали так, что колени и щиколотки были одинаковой толщины.
– Уходи уже оттуда! – не выдержал наконец Петька. – Моя жена должна родить здорового ребенка, а не сдохнуть в той конторе! Что ты там получаешь? 400 грамм хлеба? Я тебе его принесу! Дома лежи. В парке гуляй. Обед стряпай с мамой. Носи, не скинь нашего Ванечку, – взмолился он.
Женька послушалась и ушла с работы. Потом она, как и положено беременным, начнет неистово гнездоваться в своих девяти квадратных метрах и вышивать картины крестом из Фириных дореволюционных запасов и схем. С ее зрением она даже при керосинке высчитывала число крестиков в ряду и для нарядности вышивала не простым, а болгарским крестом[4]4
Болгарский крест накладывается по диагонали, а потом поверх вертикально-горизонтально, увеличивая трудоемкость ровно в два раза.
[Закрыть]. Соседки-белошвейки, Муся и Даша, увидев ее с животом и с очередной заготовкой для подушки, начали причитать:
– Да что ж ты творишь! Кто же шьет беременной! Ребенка обмотаешь!
– Я вам сейчас рот обмотаю! А лучше зашью! – огрызнулась Женька. Муся пообижалась пару дней, а потом пришла рассматривать красочную панскую вышивку.
– Ой, зачем же столько работы! Болгарский крест! И зачем столько ниток изводить!
– Для красоты. И для надежности – моль в два раза дольше будет жрать, – задумчиво процедила Женька. – Значит, моим правнукам останется. И белье твое шитое переживет.
Как знак
– Как? Как – девочка?! Мне не нужна девочка! Мне нужен сын! Сын, Ванечка!
Женя трясла головой и растирала ладонью слезы.
– Я что, так мучилась из-за девочки?!
Старенькая акушерка, которая пришла на вызов и провозилась в дальней комнате на Мельницкой часов восемь, обескураженно обернулась. Она такого не видела за сорок лет повивальных трудов. Узкие мальчишечьи бедра, неполное раскрытие, крупный ребенок, а эта девчонка даже не вскрикнула. Набила в рот подушку и рычала в нее, извиваясь, как одержимая.
– Покричи, милая, покричи, легче будет, – увещевала ее повитуха. Но роженица трясла головой и скрипела:
– Не буду! А то эта сука придет! Не будет она моего ребенка принимать! Не хочу, чтоб знала!
Так и родила – с подушкой во рту. Акушерка ловко обтерла младенчика и, развернув на ладони, поставила его крошечными розовыми пятками Женьке на грудь:
– Да ты посмотри, какая чудесная! А крупная какая!
– У-у-у… жирная… порвала меня всю…
– Да ты что, деточка? Измаялась? Ничего, через час прижмешь к себе и растаешь от любви… Как назовешь?
– Мне все равно, – буркнула Женя.
– Да как же это – все равно!
– Я сына ждала. Ванечку. В честь папы. Для папы моего… Нет у меня женских имен! Я не знаю, как ее назвать… Вот вас как зовут?
– Меня – Неонилой. И день ангела у меня сегодня, 30 октября… Прям знак…
– Дурацкое имя какое-то… Но раз совпало, то так и назовем. Как знак.
– А муж хоть есть у тебя?
– Есть. На смене, слава богу. А то мамашу бы свою припер!
Фира изнывала под дверью – Женька была упрямой, как осел:
– Никакой Гордеевой! Или уйду рожать прямо сейчас в сорочке в больницу! И ты жди! За дверью! Рожу сама – все рожают. Я позову, когда закончится. – И ни звука, ни вскрика…
Как только распахнулась дверь, Фира ввалилась в комнату.
Рядом с Женькой сопела малышка в вышитом Женькой конверте.
Фира бросилась целовать внучку и дочку, заливая обеих слезами:
– Счастье! Счастье какое!
– Какое счастье?! Это девка! – Женька отвернулась.
А Фира подхватила ребенка на руки.
– Она улыбается! Смотри! Улыбается во сне! Я такого не видела! Нилочка! Херцале мое! Чему ты улыбаешься? Чему радуешься? Счастливая будешь! Обязательно будешь! Спи, дочечка, отдыхай, намаялась. Я присмотрю.
Фира с Нилочкой на руках вышла из комнаты и достала из кармана юбки николаевский червонец.
– Спасибо вам! Чаю хотите?
– Это очень много, – засмущалась акушерка.
– Это моя первая внучка. Такая радость дорого стоит, – сияла Фима.
Петька приедет из рейса на следующий день усталый, пропахший машиной, маслом, гарью, пóтом.
– Мам Ира, а Женька дома?
– Дома-дома. Дрыхнет еще. Но у меня до вас разговор серьезный, Петр Иванович. – Фира преградила ему дорогу в темном коридоре. – Значит, так, я требую, даже настаиваю, чтоб больше от тебя не слышала этого плебейского Мама Ира. Надоело! Понятно?!
Уставший Петька приподнимет бровь:
– И как же вас величать нынче, Ирина Ивановна?
– Только бабкой! Бабой Ирой, и никак иначе! – расцвела Фира, но Петька уже не слышал, влетая в комнату. Там, в контровом свете, подсвеченная слабым осенним солнцем, как на полотнах Возрождения, в тонетовском бархатном кресле сидела Женька и кормила грудью Нилочку.
– На, держи! – устало выдохнет она.
– А мама чего не заходит? – спросит к вечеру счастливый Петька.
– А я ей не сказала еще. Акушерка запретила вставать, – с олимпийским спокойствием ответит Женька. Фира за ее спиной пожмет плечами, мол, что я могу?
– Пойду… пожалуй… порадую… – приподнимется Петька и поплетется по дворовой галерее, пытаясь предположить масштаб и силу гнева и кар египетских от Фердинандовны. Ее строптивая невестка точно подгадала момент, дождалась и таки отомстила и за проклятья их любви, и за проигнорированную свадьбу.
– Ишь ты, харáкерная! – милостиво хмыкнет Гордеева и поцелует сына. – Поздравляю, мой мужчина! Ты стал отцом! Пойдем, покажешь мою внучку.
– Отличная девочка, – развернет Нилочку из пеленок, не глядя на Женьку, Фердинандовна. Прощупает родничок на голове и животик, хлопнет у каждого ушка, заглянет в глаза и покрутит суставы.
– Я вам не мешаю? – поинтересуется из кровати Женя.
– Нисколько, – так же спокойно, не оглядываясь, ответит Гордеева и, расплывшись в улыбке, прогудит:
– Уважил сынок, молодец! Моя! – хмыкнет и поправится: – Наша порода, немецкая, Гордеевская. Кровь с молоком. Ладная девка! И глаза мои! Све-е-етлые! И волосы мои – све-е-тлые, – с садистским удовольствием продолжит. – Ирка, чего стоишь, наливай! Выпьем – нам, бабкам, положено!
Она допьет графин, потянет за мочки и снимет с себя крошечные темные серьги с осколками бриллиантов, подойдет к кроватке и сунет под матрасик:
– Полвека их не снимала. Дождалась. И не вздумайте продать – прокляну. Это моей внучке на приданое.
На бис
Борщ, который Полька выплеснула в гневе на башку матерщинника-Макара, неожиданно потянул за собой цепочку событий разного характера… В общем, тот почти остывший борщ сработал как выстрел стартового пистолета для спортсмена.
Прошло почти полгода после принятия «крещения борщом», события и катаклизмы сотрясали Одессу и, конечно, не обходили стороной молдаванский двор.
В один из ненастных ветреных вечеров Макар задержался на очередной профсоюзной сходке, где такие же истинные пролетарии решали перед завтрашней зарплатой, сколько и у кого следует отнять денег на всякие займы и как быстро отрапортовать наверх о перевыполнении плана по сбору денег.
Как и все подобные сборища активистов, это совещание завершилось хорошей пьянкой, где каждый из профсоюзных вождей районного разлива рассказывал, насколько он всевластен и как может скрутить в бараний рог любого, кто не понимает значимости профсоюза в его жизни.
Поэтому Макар возвращался в воодушевленном состоянии и развлекал себя неоднократным громким исполнением революционного гимна и песен идеологически выдержанных и очень злободневных.
Войдя в ворота, он добавил «Религия – яд – береги ребят!» и всхлипнул.
Будучи в приличном подпитии, сбиваясь неоднократно на простой мат, снова стал орать: – «Смело, товарищи, в ногу», отбивая такт по стойке галереи могучим кулаком каменотеса…
Исторические сведения и мнения жителей Молдаванки разошлись в показаниях, что же на самом деле явилось причиной последующей цепочки событий – то ли порывистый штормовой ветер, то ли сам Макар, то ли старая галерея…
Свою победную песню Макар завершил громким крещендо и словами «кто был ничем, тот станет всем!» и, в последний раз саданув кулачищем по стойке галереи, громко заорал:
– Я вас всех к ногтю!!!… Всех! Всех!! Всех!!!!
И сделал шаг в сторону двери своей каморки.
В ту же секунду с перил второго этажа галереи сорвалась огромная, ведерная кастрюля с киселем и, перевернувшись в полете, согласно всем законам физики и земного притяжения, со скоростью mg2, спланировала точнехонько на башку профсоюзного со странным звуком «хлюп».
Озадаченные случившимся, со всех сторон на галерею вышли несколько женщин и увидели сидящего прямо под ней, плюющегося киселем и матерящегося Макара, который сучил ногами, отпихивая подальше от себя кастрюлю, и пытался стереть с лица и с головы остатки киселя, брезгливо стряхивая их с рук на землю…
Через несколько секунд, при помощи громких многоэтажных проклятий в адрес пострадавшего, выяснилось, что на голову пьянчуги-каменотеса нечаянно свалилась кастрюля свежесваренного овсяного киселя, который Нюся поставила остудиться на широкие перила галереи, на ветерок…
За недолгое время, перебирая отборные матерные выражения в адрес Макара, его родителей и всех родственников, Нюся рассказала, какого труда ей стоило достать эту мерку овса, сколько времени она растирала его в порошок, сколько стоил сахарин, как она боялась покупать его у барыг на рынке – обманут же, как долго варила, перемешивала, чтоб не подгорел, и как мечтала накормить семью… А теперь из-за этого профсоюзного недоноска они будут голодать.
На ответный вялый мат Макара Нюся ответила, что сегодня она, конечно, борщ не варила, а только кисель, но у нее еще есть ведро отборных ароматных помоев, и если уважаемый сосед не заткнется и не компенсирует потери, то голову исполнителю революционных песен прям сию секунду еще и они украсят… И, резво развернувшись, двинулась к себе на кухоньку…
Макар счел за благо быстренько ретироваться в свою каморку…
Кисель все ж таки не успел остыть, посему следующие две недели Макар ходил с красной рожей, как говорили соседи – с мордой цвета пролетарского флага…
Поначалу он пытался извлечь некую выгоду для себя – представить данный инцидент как теракт по время исполнения гимна, а себя – пострадавшим за дело революции и подал в связи с этим несколько заявлений в разные инстанции – на террористов-соседей, на лечение в санатории с усиленным питанием, на спецмедобслуживание, на усиленный паек и повышение в должности.
Получая раз за разом отказ в цензурной и не очень форме, Макар совсем расстроился, но решил держать марку до конца, не сдаваться и, зайдя к Гордеевой, потребовал неотложного лечения, иначе грозился всех, кто живет на втором этаже, а особенно ее соседку Нюсю, сдать в ЧК…
Видно, он забыл, с кем имеет дело… Старуха разъяренной медведицей встала во весь свой немалый рост, и плюгавый Макар получил несколько оплеух с обеих рук, с напутствием: – От советской медицины, от благодарных соседей… Потом получил затрещину с пояснением: Лично от Гордеевой – и был спущен с лестницы самым позорным образом с соответствующими матерными напутствиями.
А Нюся, в лучших молдаванских традициях, несколько дней подряд стоя на галерее с помойным ведром, встречала Макара вечером с язвительной улыбкой и вопросом: не забыл ли он ее?..
Каким образом и в каком объеме Макар компенсировал Нюсе ведро киселя и смятую кастрюлю, соседи так и не узнали… Но, судя по всему, он-таки отработал потери, потому как Нюся и помойное ведро перестали ждать его с работы.
Но с тех самых пор Макар, единственный со всего двора, в любом состоянии опьянения и в любую погоду добирался в свою каморку по большой плавной дуге, никогда не приближаясь ближе чем на метр к галереям по обе стороны двора… Ну мало ли что…
1929
«Великий перелом»
– Самый молодой машинист Одессы приветствует вас! – В дверях Гордеевой стоял ее обожаемый сыночек, ее зеленоглазое чудо, Питер, Петенька Косько. Вот это карьера!
Питер геройски молчал, что ровно за месяц до этого события, 3 декабря 1928 года на заседании бюро партийной ячейки Одесса-Товарная он был единогласно принят в кандидаты КП(б)У – Коммунистической партии большевиков Украины. Секретарь ячейки, товарищ Жеребецкий, лично взялся рекомендовать молодого сотрудника в члены партии. Такой непопулярный среди товарищей ход позволил получить главное – вожделенную должность машиниста, практически полубога в табеле о рангах и продовольственной карточной системе по высшему разряду А. Теперь он легко прокормит и Женьку, и Нилочку, и родственников с обеих сторон. Дядя Ваня мог бы им гордиться. Никаких сентиментальных соплей – его наследственная немецкая прагматичность подсказала: если для обеспечения семьи нужно выучить методичку и прицепить красный бант, то цель оправдывает средства, и победителей не судят.
Петька, как всегда, почуял правильный путь. Золотая эпоха нэпа и патефонных пружин стремительно завершалась. Управленцев, окологосударственных посреднических контор и фиктивных фирм было в разы больше производства. Коррупция, махинации, спекуляции – все это было далеко и непонятно Петьке и совершенно чуждо очередной политике партии, которая провозгласила «новую революцию». Эксперимент по превращению крестьян в рабочих на поле не удался. Работать без своей земли на новой «панщине» почему-то не хотели. Чтобы отвести внимание недовольных трудовых масс и отвлечь от краха сельского хозяйства, был найден очередной враг. Не далекий, западный, а близкий, осязаемый и почти домашний – хитрый буржуй-нэпман. Это он снова жировал на бедных рабочих, прятал прибыль от государства, не давал развиваться промышленности и угнетал только-только освободившихся пролетариев. Пропаганда сработала блестяще, фокус внимания, как в ярмарочном иллюзионе, моментально сместился. Правда, ненадолго. Но этого времени хватило, чтобы создать из желающих «легкую кавалерию» с ударными бригадами. Проще говоря – отряды стукачей, которые собирали информацию и докладывали, у кого жизнь чуть слаще, чем у остальных, ну а ударные бригады принимали участие и в изьятии «не– доимок».
Осоавиахим с ним
К сожалению, расчет Петьки на то, что партийный билет и должность машиниста – гарантия хорошего продуктового пайка и относительно спокойной жизни, не оправдался.
Выяснилось это совершенно неожиданным способом. В то время Осоавиахим в добровольно-принудительном порядке постоянно набирал на курсы обучения как можно больше людей.
Осоавиахим – Объединенный Союз обществ друзей обороны и авиационно-химического строительства – многомиллионная общественная организация проводила работу в деле развития политической активности масс и вовлечения их в общественную жизнь страны. Помимо вступления с последующим отчислением ощутимых членских взносов, издания просветительской литературы и строительства самолетов и химических лабораторий, Осоавиахим обучал своих членов всему – стрельбе, минному делу, химической защите, рукопашному бою, маршированию и т. д. Но самое массовое движение было связано со стрелковой подготовкой.
Не имели значения возраст, специальность, пол – все должны были уметь стрелять, страна готовилась к войне, и все, как один, должны были быть готовы дать достойный отпор врагу.
Железнодорожное депо не осталось в стороне, и после рейса Петьку направили на стрелковые курсы. Как самому последнему из пришедших, ему досталось место за первым столом, прямо перед трибуной лектора.
Рейс был тяжелый, и уставший, засыпающий Петька даже не сразу услышал, как его стыдит за невнимание к предмету лектор – отставник, желчный дядька чахоточного вида.
Петька встал:
– Вы не серчайте – смена тяжелая. Даже помыться не успел. Устал как собака… – Он повторил еще раз: – Извиняйте, – и сел на стул.
– Встать!!! – неожиданно зло и громко почти прокричал отставник. Он уже не мог остановиться и, брызгая слюной, стал повторять, повышая голос на каждой фразе, что родина в опасности, враг не дремлет, каждый сознательный гражданин должен и обязан знать устройство винтовки, чтобы в нужный момент выступить на защиту советской родины и дать достойный отпор врагу…
Петька опешил и молча слушал эти выкрики. Лектор, в запале, стал орать ему в лицо, потрясая кулаками перед носом, что он – Петька – предатель и контрреволюционер, что таких, как он, на фронте враз к стенке ставили… что он заявит, куда надо…
Вот тут-то молчаливый Петька и не выдержал, вдруг тяжело и громко произнес:
– Не знаю, как и когда вы научились стрелять, кого и где расстреливали, а я стреляю с одиннадцати лет. Устройство винтовки, говорите, я должен выучить? Да я ее прямо сейчас с завязанными глазами соберу и разберу!!! Чего мне ее изучать? Когда ближайшие стрельбы? Вот там и посмотрим, кто из нас готов к защите родины, а кто только горлопанить умеет.
Лектор задохнулся от негодования – всегда послушные вялые слушатели, беспрекословно выполняющие все его команды, сейчас открыто ухмылялись, и их симпатии были явно на стороне этого высокого белобрысого парня…
– Никто не будет допущен до стрельб без сдачи зачета по материальной части – устройству винтовки!!! А ты, – он с бешенством в глазах уставился на Петьку, – никогда его не сдашь!!! Слышишь??? Никогда!!!
Петька снова встал. Проклятое воспитание… Тогда он еще не мог сидя разговаривать со старшими. Вперил свой немигающий взгляд в отставника, долго молча смотрел на него, страшным усилием давя в себе уже закипающий гнев, и прогудел, перейдя на ты, потому что был уже не в силах сдерживаться:
– Давай сюда винтовку и завяжи мне глаза. Я разберу и соберу ее трижды. Потом, если сможешь сделать то же самое, – поставишь мне незачет по материальной части и не допустишь в тир.
Это было слишком даже для деповских, среди которых, чего греха таить, всегда было много желающих поскандалить по любому поводу или просто позубоскалить, не особенно выбирая слова.
Но сейчас был особый случай, и в комнате стало очень тихо. В тишине хихикнул женский голос:
– Оп-па, кто-то решил, что он хитрей одесского раввина. – Правда, кому из дуэлянтов адресовалась реплика, было непонятно. Класс заржал.
Петька оглянулся, и в наступившей тишине снова уставился на лектора. Тот принес к столу мосинскую трехлинейку и дрогнувшим голосом сказал, тоже перейдя на ты: – Давай, вылазь на сцену, покажи себя, защитник… А вот глаза мне завязать тебе нечем – я не баба, платков не ношу.
Аудитория оживилась, загалдела, все обступили Петьку и стол на сцене, та самая языкатая девка из депо передала кумачовую косынку, и, пока ему ее завязывали, он успел один раз разобрать и собрать винтовку.
– Не считается, не считается, нечестно!!! – завопили активисты. – Тебе еще глаза не завязали, ты подглядываешь!
– Да чего вы так… Конечно не считается… Это пробный, чтоб руки вспомнили, я ж с двадцать второго года оружие в руки не брал… Вспомнить надо было… – оправдывался Петька. Он уже почти успокоился, руки помнили все, пришла уверенность, что не опозорится…
Лектор с трудом согнал народ со сцены. Петька, как и обещал, трижды быстро собрал-разобрал трехлинейку, потом еще дважды повторил, но только очень медленно, по просьбе сослуживцев, поясняя некоторые мелкие хитрости при сборке – там всегда было неудобно вставлять затвор, и все это с завязанными глазами. Потом он, потный и взъерошенный, снял повязку с глаз и, держа ее в полуопущенной руке, посмотрел на лектора, не зная, как поступить дальше – отдать ему, пусть продемонстрирует свое умение, или вернуть косынку хозяйке.
Лектор, стараясь не встречаться взглядом с Петькой, громко сказал:
– Товарищи, давайте поприветствуем вашего сотрудника за хороший доклад и демонстрацию приемов по сборке-разборке оружия вслепую.
И первый зааплодировал. Народ рванул со своих мест и ринулся к трибуне, кто-то даже сделал попытку покачать Петьку на руках, но не случилось – тот дернулся и буркнул: – Не трожь, а то руки вырву!
В общей суматохе лектор тихонечко собрал свои бумаги в папку, забрал наглядное пособие – винтовку – и покинул аудиторию. Он понимал, что занятия сорваны, что все его запланированные на полгода лекции в этом депо теперь под вопросом, как и обещанный паек и выторгованные им две тонны угля для печки.
Но сдаваться просто так он не собирался, и назавтра, в законный выходной машиниста после рейса, на Молдаванку прибежал нарочный с запиской из партячейки – срочно явиться для разговора.
В кабинете начальника депо Косько уже ждали обиженный лектор, секретарь партячейки, начальник депо и военком – огромный дядька с запорожскими усами.
Судя по обрывкам слов, что услышал Петька, пока поднимался по лестнице на второй этаж, лектор вовсю боролся за свой паек и обвинял его во всех тяжких грехах.
Вынужденно помолчав несколько минут, пока начальник депо познакомил военкома и Петьку, лектор снова включил пламенного борца и просветителя и стал повторять вчерашние обвинения и лозунги, пока избегая обещаний расстрелять и не переходя границ дозволенного, но сменил тактику и теперь: узнав, что Косько член партии, давил именно на то, что было сорвано занятие, что это политическая незрелость, что это диверсия и вредительство, и он снимает с себя всякую ответственность за подготовку рабочих депо к сдаче нормативов и т. д.
В то время это было очень серьезной проблемой – за плохую подготовку сотрудников по линии Осоавиахима любой руководитель хоть завода, хоть депо мог быть снят со своей должности на раз-два, а секретарь партячейки запросто лишался партбилета вместе с пайком и карьерой. Поэтому, несмотря на полную абсурдность и надуманность обвинений, во время этой обвинительной речи начальник депо не поднимал глаз от стола, секретарь рассматривал что-то очень интересное в блокноте, а военком только покашливал в свои роскошные усы а-ля Буденный, при каждом новом витке обвинений чахоточного инструктора.
Петька сидел подавленный этим валом абсурда и нелепостей и поначалу не знал, что сказать в свое оправдание, но постепенно стал закипать, и неизвестно откуда на смену обычному немцу-флегмату из глубины души стал подниматься яростный тевтонец, воин, боец… да и уроки Женькиного отца, Ивана Беззуба, еще не канули в Лету. Так что постепенно он нашел нужные слова и, не дожидаясь, пока ему дадут или не дадут слово, поднялся и, прервав на полуслове монолог инструктора, спросил:
– Я что-то нарушил? Я не сдал зачет по устройству винтовки?
– Да!!! Вы нарушили и не сдали, потому что зачет сдается в письменной форме!!! – завопил лектор, не дав кому-либо из присутствующих вставить слово. – Ваше преступление в том, что вы своими безответственными и преступными действиями, пререканием с лектором сорвали занятия, и теперь 30 человек не смогут сдать из-за вас зачет! А это значит, что Родина недосчиталась тридцати бойцов, которые могли бы уничтожать врагов! Вы лишили Родину целого взвода ее защитников, вы их уничтожили!! Это гнусное преступление, и я доложу куда следует об этом, вас должны судить по законам военного времени и расстрелять!!
Лектор совсем не владел собой, у него перехватило горло и он зашелся в кашле.
Начальник депо рванулся к нему, подхватил его под руку и потащил вон из кабинета, на свежий воздух.
– Шоб ты всрався, де ты взявся на мою больную голову? – вздохнул военком, посмотрев вслед чахоточному невротику. – М-да… Ну и наворотил ты, парень!
– Ничего я не наворотил!!! – перебил военкома Петька. – Он первый начал. За такие обвинения на Молдаванке вообще морду сразу бьют, а я выслушал вчера три ведра и просто сказал, что готов сдать экзамен по матчасти прямо сейчас и прошу дать возможность подтвердить мою готовность путем досрочной сдачи нормативов по стрельбе из боевой винтовки. А мое место в группе может занять кто-то, кто еще не знает ничего и не умеет. Это правильно и это по-партийному! Нельзя в такое трудное время не видеть явной выгоды от моего предложения. Это же еще один обученный боец, защитник нашей родины, – последнюю фразу он произнес с надрывными интонациями лектора.
Военком стрельнул глазами:
– Ты смотри, какой цикавый! Ты, парень, его не передразнивай, ни к чему это… Этот инструктор Перекоп брал через Сиваш – там и заболел, комиссовали его… Чахотка. А когда кровью харкаешь и дни до могилы считаешь, людей не особо любишь. Особенно таких хитросделанных.
– Да кто хитросделанный!
– Ша, я сказал! – рявкнул военком. – Как бабы дворовые! Мне тут и начальник твой, и товарищи по партии много хорошего за тебя сказали, поэтому поможем.
Он помолчал.
– Завтра явишься ко мне, получишь направление во Фрунзенский район. Будешь тамошним инструктором по стрелковой подготовке, минимум на полгода, пока твои товарищи не закончат обучение и не сдадут зачеты. Вот и эта карусель забудется. Шибко товарищ злопамятный и дотошный. Да и то сказать – нет там у меня грамотного инструктора и тем паче – партийца. Вот, кстати, заодно и местных подкуешь, растолкуешь им политику партии и правительства, расскажешь о международном положении.
– Да как же так? – воскликнул Петька, не сдержавшись. – Я, машинист паровоза, и каких-то лапотников неграмотных обучать? Это же смешно!!! – Его негодованию не было предела.
– Ну, кому смешно, а кому, дурья твоя башка, задницу свою спасать надо, – как-то очень устало произнес военком. – Вот посиди и подумай, пока лектор воздухом дышит, как извиниться перед ним, чтоб этот сукин сын не жаловался больше на тебя никому. Он же много пакостей тебе может сделать… Извинись, не буди лихо, не разочаруй меня, я ж тебя за разумного человека держу…
– А как же жена… У меня ж дочка маленькая, мать-старуха… дом… – уже смиряясь и сдаваясь, произнес Петька.
– А ты, Петр Иваныч, не сомневайся, – наконец подал голос секретарь партячейки. – Семью твою не оставим, подмогнем, чем сможем. Да, а паек твой литерный за тобой сохраняется – ты ж не увольняешься, ты по партийной линии командируешься на инструкторскую работу в глубинку.
– И от военкомата кое-чего подкинем, – подал голос военком. – Да и Осоавиахим неплохо платит, сильно не зажируешь, но там же сельская местность – прокормишься, еще и нам гостинцы будешь слать…
– Да не поеду я ни в какую Фрунзовку! – Женя стояла, как обычно, фирменно – с рукой на бедре. – Где это вообще?
– Каких-то восемьдесят верст от Одессы. Почти рядом, – нерешительно произнес Петька.
– Не морочь мне голову, Косько! Я шла замуж за машиниста, а не за – кто ты там теперь? Фрунзенского командира!
– Поздно, Женечка, – уже смеялся Петька. – Куда иголочка – туда ниточка.
Женька прикусила губу и вздохнула:
– Давай-ка ты, иголочка, разведай там все сначала. Где жить, что есть. А там и мы подтянемся… Попозже…
Военком оказался деловым и очень обязательным – наутро следующего дня Петр Косько принял присягу, и ему был вручен военный билет. Вот так, 20 сентября 1929 года стал Петька-машинист целым инструктором по стрелковой подготовке во Фрунзенском районе Одесской области, а заодно и лектором-просветителем.
Поселили его в бывшем доме местного помещика, который рачительные селяне сохранили в целости, там же разместились сельсовет, комсомольцы и партячейка из шести человек, ну а в библиотеке, где стоял чудом уцелевший рояль, «пока не отремонтируем для вас комнату», поселили Петьку.
Он был не против, жизнь пошла веселая и насыщенная событиями – комсомольцы и партийцы сразу взяли над ним опеку, потому что именно он помог им организовать нормальную просветительскую работу и собрал для них простенький детекторный приемник. Кузнец и местный механик-умелец с помощью Петьки осуществил свою мечту – наладил электрическое освещение у сельсовета, использовав генератор с трофейной бронемашины. Ну а опасения Косько, что ему придется обучать тупое и ленивое поколение, не оправдались – народ был молодой, жадный до любых знаний и буквально впитывал всё, что он рассказывал.
Ну а когда местное общество узнало, что он самый молодой машинист паровоза в Одессе, тут обожание его вознесло Петьку на небывалую высоту.
Как потом выяснилось, именно этот момент имел самое интересное и… доходное значение для Петьки и его семьи.
Первым делом колхозное руководство упало в ноги: помоги-спаси, молотилка паровая совсем не хочет работать, что с ней только ни делали, ничего не получается. Помоги, мы в долгу не останемся!
В речи председателя сельсовета Петька вдруг услышал вайнштейновские нотки, вздрогнул внутренне и моментально отказался, сославшись на большую занятость с молодежью. Местные начальники настаивали, уговаривали – ничего не получалось.
Но жизнь распорядилась иначе. Из-за большого дефицита с топливом и разными горюче-смазочными материалами электростанция – давняя мечта местного умельца-кузнеца Антохи, что была запущена с помощью Петьки, проработала ровно три дня, вернее – 2,5 вечера, потому что кончился запас топлива, а пополнить его было неоткуда – всё на строгом учете, по разнарядкам и ордерам – для государственных нужд. Основным видом транспорта в то время был гужевой – кони, ишаки, волы, а иной раз и ко– ровы.
Увидев, что кузнец так горюет, часами просиживает рядом с генератором и бесконечно протирает его ветошью, что-то подтягивая, а иногда просто поглаживая, Петька долго не выдержал и за два вечера сделал расчеты и чертежи небольшого парового двигателя для привода генератора.
Местный Левша-Антоха будто заново родился – работал без отдыха, но все, что он делал, отправлялось на свалку: да и что мог изготовить молодой пацан, без должного опыта и оборудования, имея примитивный кузнечный инструмент? Видя столько старания и отрицательный результат, Петька невольно включился в процесс. Под его патронатом дело сдвинулось с мертвой точки и за четыре недели бумажные чертежи обрели форму и массу. Кузнец-самоучка, увидев результат, наворачивал бесконечные круги вокруг станины двигателя и называл его на французский лад – локомобилем. Петька снисходительно улыбался, но в душе тоже был горд – давненько уже он ничего такого крупного не делал своими руками, да и родное паровозное депо не подвело – помогло с некоторыми дефицитными в селе клапанами, вентилями, манометрами и трубками для котла… А двигатель получился красивый… как большой приплюснутый самовар. Выглядел очень фантастично, потому что станиной ему служила рама трактора «Фордзон», неизвестно какими путями попавшая во двор кузницы. Но грех было не использовать ее – мощная, с металлическими колесами, а передние еще и поворотные были, так что умельцы добавили к нему простейшее дышло, чем придали дополнительную маневренность агрегату. Правда, куда и чем транспортировать это чудо техники, они еще не придумали, но тем не менее… Да и азарт, и стремление к совершенству их уже захлестнули с головой, и о таких мелочах изобретатели пока не задумывались. Хотя все-таки однажды Петька, верный своей немецкой натуре, задал мимоходом вопрос: – А зачем устройству дышло? – На что кузнец, погруженный в какие-то свои мысли, глубокомысленно изрек:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?