Текст книги "Поющие люди"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poyuschie-lyudi-141040.jpg)
Автор книги: Александр Образцов
Жанр: Эссе, Малая форма
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Ночь светла
Война рассеяла могилы солдат вдали от дома. Если у нее есть какой-то высший смысл, то могилы защитников Отечества должны почитаться наравне с храмами.
Но у войны нет высшего смысла. Со страхом и отвращением глядят в нее только что воевавшие народы. Равнодушные дети не помнят ни имен, ни дат. Одни только официальные органы культивируют воспоминания о ней, смутно предполагая истинный смысл памяти о войне.
А истинный смысл памяти темен, грозен и могуч. Он появляется, когда уходит боль потерь, и через полстолетия как бы с вершины холма мы видим их, бесконечной лентой спускающихся в багровый, гремящий ад войны. Они идут добровольно, как ополченцы. Они идут по повесткам. Они идут принудительно, со смертной тоской в глазах. Но они все прошли свой путь и не свернули. А потому они равны друг другу. И этот отлив людей вслед за приливом мирных лет указывает нам на тайный, высший смысл жизни вообще.
Сегодня уже нет необходимости отыскивать виновников поражений и творцов побед. Совершенно очевидно то, что гитлеровское командование не допустило на протяжении войны ни одной сколько-нибудь заметной ошибки. Так же очевидно, что в первые два года советское командование приняло лишь несколько верных решений. И что же? Результат всем известен. Тогда возникает вопрос: какой запас прочности был у Советского Союза перед второй мировой войной, если он мог позволить себе страшные «котлы» Белостока и Киева, Вязьмы и Мясного Бора, Керчи и Барвенкова? И второй вопрос: как могли ученики Клаузевица и Мольтке не просчитать русского запаса прочности? Какие силы остановили немцев в Стрельне, на расстоянии пушечного выстрела до Кремля и в двухстах метрах от Волги в Сталинграде?
Лев Толстой в «Войне и мире» описывал Наполеона авантюристом и неумным человеком, а столкновение народов в той европейской войне неким столкновением биомасс по законам перетекания и взаимного давления.
Однако существуют вещи, не объяснимые разумом.
Уже в 1612 году, в период самой нелепой и головоломной смуты, стало ясно, почему Россия в новое время непобедима.
Если наложить двуглавого орла на карту страны, то одна голова – Петербург – европейская, другая – Москва – азиатская, одно крыло в Восточной Европе, второе в Сибири, а хребтом России является православно-исламский Урал. А ведь план Барбаросса даже не предусматривал полного захвата Урала. Не говоря уже о плане Наполеона или королевича Владислава. То есть, пока Россия жива хотя бы одной своей частью, все силы частей отторгнутых тут же переливаются в свободную часть. И силы этой свободной части мгновенно утраиваются, она сжимается в пружину и следует неотвратимое: захват Вены и Берлина, ошеломляющий разгром Квантунской армии и господство над полумиром.
Только этим можно объяснить и необъяснимое восстановление в 1942 году промышленного потенциала СССР на малонаселенном востоке страны. И выпуск лучших в мире средних танков Т-34. И производство штурмовиков ИЛ-2. И традиционно мощную и точную русскую артиллерию. И искусство воевать, постигаемое крестьянскими детьми на всех уровнях – от полковой разведки до Генштаба. И страстную, неотвратимую манеру ведения боя, когда существует уже одно только упоение смертью. И ласковые, тихие песни в землянках – вот это самое необъяснимое! Может быть, тихое пение истомило бодрую и горластую немецкую армию, лишило ее воли.
В книге памяти Приморского района Петербурга есть удивительное совпадение реального и метафорического рядов. Здесь самая многочисленная фамилия Смирновых почти вся пропала без вести в 1941-1942 годах. А пропасть без вести означало тогда или легкую смерть в бою или смерть мучительную в плену. Закончился «смирный» русский человек в 1942 году, дальше воевали Бойцовы, Громовы, Морозовы, Беспощадные и Неизвестные.
Дальше воевали женщины-солдаты. Их было необычно много в действующей армии. И необычно много их погибло.
Необычно много погибло евреев. Очень многие из погибших евреев были политруками и младшими командирами. Необычно много погибло мордвы. Очень многие из погибших мордвинов были рядовыми. Необычно много погибало и всех остальных. Молодые испанцы гибли за свою новую родину. Немцы, четверо, стали Героями Советского Союза.
Это была война поэтов, композиторов, художников. «И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую», – писал фронтовой поэт. А неизвестный поэт написал в плену самые, может быть, сильные строки во всей русской литературе:
Я еще вернусь к тебе, Россия,
Чтоб услышать шум твоих лесов,
Чтоб увидеть реки голубые,
Чтоб идти тропой моих отцов.
Такое поэтическое, мягкое восприятие невиданной в истории бойни также было необъяснимым, и именно оно позволяло выжить. Невозможно избавиться от мысли, даже от физического ощущения присутствия здесь, среди нас, образов покинувших землю людей. И если пристально, тихо вслушаться в себя самого, то можно явственно различить по отношению к ним прежде всего чувство долга. Оно не имеет рациональных объяснений. Но имеет вполне ощутимое опять-таки чисто физически чувство удовлетворения, просветления, когда долг памяти бывает исполнен. По отношению к умершим родственникам долг исполняется почти на уровне инстинкта. А общество доказывает право на свое существование именно осознанной необходимостью исполнения своих обязательств перед погибшими за Отечество. Здесь нет, и не может быть никаких исключений – ни национальных, ни идеологических. Поэтому любые, самые малые и непосредственные движения души сообща со всеми создают для страны неоценимые богатства.
Наш город в центре и в старых районах почти не изменился в этом столетии. И наши улицы, набережные, дома помнят всех тех, кто жил здесь, смеялся, пел песни. Еще совсем недавно триста двадцать тысяч молодых людей ходили Невским, на трамваях проносились Охтой, засыпали в белые ночи с окнами, открытыми на Фонтанку. Потом в несколько дней они пришли на призывные пункты, получили обмундирование и оружие, сели на поезда и уехали из города, чтобы никогда сюда не вернуться. Все они погибли. Все. До одного.
Сегодня они собрались вместе, впервые. При жизни они и представить себе не могли, что их может объединить.
Их объединила гибель на поле боя за Родину.
Принято думать, что погибших чтут и помнят их дети. Но если они есть, дети. А если нет? Кому передали свой опыт жертвенной гибели ребята 1923 года рождения, которых осталось в живых после войны только три процента?
Как ни печально, именно «молодые, необученные», призванные в первые месяцы и брошенные в громадные дыры разрывов стратегической обороны на почти поголовную гибель – именно они своею безымянностью и ребяческим непониманием близкой смерти дают памяти о войне самую высокую и чистую крепость спирта. Именно их, не целованных и в жизни ни с кем не дравшихся мамкиных сынков, выискивает глаз из списка погибших и смаргивает внезапно подступившие слезы – кто их вспомнит?..
Может быть, книга памяти – это возможность для погибших в войну все-таки выжить? Может быть, чей-то взгляд на строчки коротенькой жизни – это рука, выхватывающая человека из небытия? А иначе: зачем людям литература, красивые здания, фотографии, женские улыбки на полустанках, поляны одуванчиков, муравьиные процессии на дне окопа, песня «Ночь коротка, спят облака…», далекий гул танковых моторов, от которого останавливается кровь и последнее письмо из дома в нагрудном кармане?..
Ночь памяти светла.
«Я иду искать…»
Лучшие мозги – в ВПК,
чистые руки – в КГБ,
самые тупые – в Политбюро или в Думе,
самые лживые – в церкви и литературе,
самые некрасивые – в кино,
самые преступные – в МВД,
самые слабые – в армии,
самые слепые – на таможне,
самые глухие – в местных органах власти,
самые вороватые – в банках,
самые несчастные – дети,
самые нищие – старики,
самые богатые – неизвестно кто,
самые терпеливые – жертвы стихийных бедствий,
самые честные – невинно осужденные,
самые мрачные – юмористы,
самые авторитетные – дикторы,
самые смешные – покинутые,
самые отзывчивые – проститутки,
самые родные – собаки,
самые загадочные – в правительстве,
самые работящие – рэкетиры,
самые безвестные – изобретатели,
самые скучные – праведники,
но весь народ един в своей непоколебимой вере в одного человека, который за одну минуту все это аккуратно перевернет с головы на ноги.
Ключ
Ветер имеет право дуть, вода – течь, я – думать.
1. Мысли вдруг
Труднее всего доказать что-то самому себе.
Надо искать доказательства, не требующие доказательств.
Если человечество – единый организм, то Соединённые Штаты – голова, Германия и Япония – две руки, Англия – слух, Италия – голос, Испания – осанка, Китай – спина, Африка – пол, Франция – сердце, Россия – душа, Турция – воинственность, Египет – живот (женский), Индия – грудь (женская), Польша – глаза, Скандинавия – ноги, Украина – тембр, Канада – кожа, Бразилия – спина и ниже (всё – женское), Греция – родина, Персия – нега, Тибет – дыхание, Израиль – юмор. И т. д.
Нетерпимость – тот же джинн. Загнать его обратно в бутылку можно только обманом.
Когда человек смешон, он не страшен.
В России всё или покупается за копейку или не покупается вообще, ни за какие деньги.
Почему-то порядочность воспринимается сама собой разумеющейся, а бесчестность поражает. Хотя сама жизнь даёт иные уроки. Но они не усваиваются.
Старость – это когда нужные волосы выпадают, а ненужные – растут. Когда появляется лишняя кожа, но худшего качества. Когда кажется, что ты жив, и похоже, что ничего не болит.
Если вас стошнит, не обессудьте – в городе сегодня мор.
Народы, живущие у моря, почище. А те, что в горах, в лесах да в степях – те воняют.
Только глупец мечтает завоевать пространства. Умный человек вжимается в точку, в ничто. Ибо только так можно быть всем и везде.
Большая голова мозгам покоя не дает.
С нижней ступеньки невысоко падать.
Трудно быть очаровательной женщиной. Даже в носу неприлично поковыряться.
Величина писателя определяется тем, насколько далеко он может отвязаться от традиции и морали, сохранив центральное место.
Человек, продолжающий расти после 30, 40, 50 и даже 60, 70 лет может достичь громадных, немыслимых очертаний.
От семьи не останется и следа, если сын вообще никуда не пойдет.
Семья останется на прежнем месте, если сын пойдет путем отца.
Семья двинется вперед, если сын начнет в середине пути отца.
Семья помчится вперед, если сын начнет там, где отец остановился.
Семья взлетит в небеса, если сын убьет отца.
В одном болоте живут лягушки и цапли, щуки и селезни. Такова Россия. Но вот хозяевами болота становятся все-таки жабы.
У литературы есть одно преимущество перед прочими продуктами цивилизации – иногда она не портится, не снашивается, не ржавеет.
Воспоминание или удачная мысль встряхивают чисто физиологически, меняют давление, температуру, пульс. Значит, есть центр оценки мыслей. Где он? Кто он? Зачем он? И когда?
Самцы, теряя привлекательность, необъяснимо теряют и потенцию. Природа, как ловкий хозяин, отсекает лишние способности.
В двадцатом веке женщину рассекретили, выставили на обозрение. Она взбесилась. Было много крови.
У писателя, который не расписался, есть как бы тромб. Когда он рассасывается, писатель становится похож на бога.
Современный человек живет беззаботно, надеясь на загробную жизнь, в которую не верит.
У человека есть только один враг – в нем самом. Это лживое, сластолюбивое, мелочное, завистливое, злобное существо. Оно так и ждет, что человек бросится на кого-то во вне, чтобы подчинить его себе. Сатана – внутри нас. Как и Бог.
Азиатская черта – воодушевление. Против этого на Западе нет оружия. С первыми лучами солнца – вперед, на Запад! И ведь, в сущности, никакой мистики: физика, география, биология и только.
Полчаса достаточны для любого крупного дела.
Потеря пристальности – вот что происходит в эпохи революций и потрясений. И читатель отхлынул от литературы. Американцы, кстати, не могут находиться в кабинетах по одному. Их общение сродни безумию – лишь бы забыться, не вспомнить что-то. Что именно – они сами не знают. Поэтому у них очень убедительны фильмы, где это «что-то» возникает за спиной, как кошмар.
Нужно не только знать свои недостатки, но тут же обращать их в достоинства.
Важно не то, что человек ест, а с каким аппетитом он это делает.
Человек, который искренне и бескорыстно хочет помочь, обычно ничего не может.
Перед тобою бешено мчится поезд. Надо резко оттолкнуться и в полете схватиться за поручни. Таково начало прозы.
Литература – это тоска по несбывшейся жизни.
Красота – часть кожи, выставленной на поругание.
Нет насекомого более ядовитого, чем маленький представитель творческой профессии.
Как ни боится человек смерти, а каждый умирает героически, не отступив.
Посмотрев кому-то в глаза, как будто привязываешь его к себе на эту нитку, поводок взгляда.
Когда мне пытаются сесть на шею, я с готовностью подставляю ее – для того, чтобы человек понял, на что он садится. А вдруг он сделал это нечаянно? И когда он садится удобнее, я без сожаления сбрасываю его и ухожу. Пусть довольствуется грубым смыслом, если не хотел диалога.
Существование высших сил доказывается разгулом низших.
С какого-то момента Россия вместо мускулов стала обрастать опухолями.
Встречая человека, которого давно, несколько лет, не видел, поражаешься – жив! Как будто он остался жить там, давно, и не имеет своей собственной жизни, а только ту, которая связана с тобой.
Почему русский человек так яростно, горько реагирует на тупость окружающих, на их несовершенство? Потому что он в большей степени часть организма нации, чем европейцы. Иначе он был бы счастлив жить среди дураков и негодяев, счастлив своей избранностью.
О степени одиночества надо судить не по жалобам, не по словам. О том, как неинтересны люди, не решаешься сказать никому.
В работе Бога нет лишних движений.
К вопросу о Боге: он или есть, или его нет.
Если он есть, то нет вопросов.
Если нет, то тем более.
Все вопросы в промежутке: или – или.
Но если и там, и там нет вопросов, то как они могут быть здесь?
Я в жизни, как в эмиграции.
В доме великана карлика знобит.
Все проходит. И голод, и наслаждения. Не проходит только предощущение счастья.
Жизнь постоянно вышучивает нас. Но у нее мрачное чувство юмора: от этого ее смеха волосы шевелятся.
В открытое печное устье на огонь можно смотреть часами, как в экран телевизора. С той разницей, что знание возникает принципиально иное.
3 % людей являются генераторами идей. Это очень много. Это так много, что приходит мысль о том, что остальные 97 % эти идеи разрушают.
Где оканчивается упорство и начинается упрямство? Где граница патриотизма и национализма? Кто охраняет целомудрие от ханжества?
Между смешным и глубоким выбора нет – конечно, глубокое. Так же как между смешным и серьезным – конечно, смешное.
Время такое – пальцы гитариста никак не дотянутся до струн.
Если попытаться одним словом определить эпохи, то начало века – безволие. До Второй мировой войны – истерика. После войны – распад. Сейчас – безвкусие.
Вкус – это выдержанное безвкусие.
Писатель – тот же колодец. Чем больше берет в себе, тем чище вода.
Интеллект в женщине всегда что-то вытесняет.
Петербург это Гарлем в Париже.
Русский не в состоянии плавно переключать скорости. Только рывком.
Человек текуч, и пол его текуч. По отношению к Фолкнеру Камю – женщина.
Подавления личности личностью в повседневности – те же половые акты, осуществленные в сфере психики.
Власть заманчива именно этим.
Но власть – для слабых, женских натур. Мужчина, воин презирает власть. Он бьется только с равным.
Земля так же устает от одного народа, как почва от картошки.
Учеников заводят не для того, чтобы учить. А чтобы кто-то слушал.
Нельзя ограничивать в себе не только любовь к людям, но и презрение к ним.
В Европе народ – собака, в России – волк.
Все неталантливые люди похожи друг на друга, и всякий талант вреден по-своему.
Мне плевать, кто будет солнцем русской поэзии, главное – чтобы человек был хороший.
Не надо требовать от людей больше того, что они могут. А они могут всё.
Черной расе свойственно совершенство физическое, желтой – эмоциональное, белой – интеллектуальное. Триада.
Культура – состояние внутреннее, а не внешнее. Внешне культура обозначает себя не для обособления, а лишь информационно.
Смерть дана человеку лишь как точка отсчета. Иначе он утонет в хаосе.
Физическое умирание сопровождается выделением громадного (неизвестного нам) количества энергии по ту сторону чувств.
Никто не владеет монополией на истину. У кого-то большая ее часть, у кого-то совсем крошечная. Даже выродки владеют ее частицами – личными обидами.
Не опираться, а поддерживать. Вот то, что не мстит.
Только приговоренный к смерти может смотреть на людей свысока.
Есть очень умные люди, которые очень просты, и очень неумные люди, которые очень сложны.
Любовь – это когда мужчина становится ребенком, а женщина – матерью.
Бывают истории людей, как истории болезней: поболел, поболел и умер.
Каждый рассказ, самый маленький, должен быть не меньше фильма по событиям.
Самое интересное и загадочное явление в мире – ты сам. Так зачем отвлекаться?
Все почему-то убеждены в том, что если Чехов выдавил из себя раба, то он сделал это за всех.
Набитые рабами, едут люди.
В прозе самое драгоценное – интонация, а самое дорогое – новое знание.
Мы шутим с мухами, курами, рыбками. А они шутить не могут. Мы для них – сверхпонятие. И с нами кто-то шутит?
Россия – это шкатулка, из которой выскакивает то Достоевский, то Ленин, то Распутин, то патриарх Тихон. И никто не знает, что там внутри и кто следующий.
Все люди добры, пока это им ничего не стоит.
Поэт должен каждый миг выворачивать мир наизнанку, но не забывать возвращать его в нормальное состояние.
Для человека необычайным счастьем было бы убедиться в существовании управляющих сил. Но когда он узнал бы, что и там необычайным счастьем было бы и т. д., то он уже точно сошел бы с ума от бесконечной лестницы вечности.
Русская литература до Чехова была диковатой, а после гражданской войны – придурковатой.
Большевизм привело к власти общество. Встал Ленин и сказал: «Есть такая партия!»
Все обернулись в недоумении, почесали затылки и подумали: «А чем чёрт не шутит?»
Чёрт не шутил.
Реально все, в том числе самые невероятные фантазии. Тем более что фантазии имеют свои границы, не такие уж и отдаленные. Всё, что можно вообразить – существует.
Читая чужие стихи подряд как бы идешь вдоль улицы и заглядываешь в окна. Иногда такое увидишь…
Народ хороший, но Господь не дает ему хороших начальников.
Писать прозу очень просто: надо вовремя описание прерывать действием.
Всякая сытость, благополучие неизбежно порождают гниль.
Так есть, так было и будет, но я никогда не поверю в то, что так должно быть.
Неистовство – предмет трагедии, упрямство – комедии. Если принцип не соблюдён, выходит мелодрама.
Самая мощная, интенсивная ненависть – к железнодорожным кассирам.
От Мецената до Герострата значительно ближе, чем кажется.
Когда пишешь или говоришь, часто ориентируешься на самых тупых, тогда как надо – наоборот.
В каждое время современники считали свои суждения, в отличие от прошлых времен, совсем уж безупречными. Вот только, казалось им, само время мелковато для их крупных суждений о нём.
Толпа питается несчастьем. Великие актеры знали это и перед выходом на сцену делали ей этот взнос, теряя сознание или иным способом страдая.
Нетерпимость начинается там, где кончается порода.
Показатель отличной формы – это когда пишешь о чернильнице и выходит рассказ «Чернильница».
Рука успевает за мыслью только в записи афоризмов и анекдотов.
– Что-то случилось, – говорит китаец через триста лет после Чингисхана.
– Нет. Ничего, – отвечает индус через пятьсот.
2. Казна
Можно потерять миллионы людей – они снова родятся. Нельзя потерять ковчег.
Когда кормишь на подоконнике голубя десять лет, а потом голубь умирает и на подоконник прилетает его дочка с мужем – это так же сильно, как история цивилизации.
Робкий человек – привет от Бога.
Поучение – это бумеранг.
Горечь от прошлого отменяет не только дурное, но и хорошее без разбора.
Пушкин по другому – по ничтожному – случаю сказал основную русскую фразу:
– Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад…
Рукописи не горят. Они полыхают. Потому что их читает только Бог. А он не позволяет смотреть из-за его плеча.
На вагоне в Бологом написано мелом: «Пока Россия пьет, она непобедима».
В войне побеждают армии, в искусстве – единицы.
Если помогают своим, то это называется – по-дружески, если это делают где-то и кто-то, то это называется – мафия.
Главное свойство человека, объясняющее всё в истории – любопытство.
Если рябина, давая много плодов, знает, что осень будет дождливая, зима – морозная, а следующее лето – дождливое и холодное, то это говорит о том, что рябина в данном случае, как мыслящее существо, стоит выше человека. Это говорит также о том, что леса, климат и прочее – руководятся.
Умер с любопытством, интересуясь загробной жизнью.
Гордость нищего, непризнанного человека – единственная пища, доступная ему. Но это небесная пища.
Единственный секрет успеха – уверенность в успехе.
Ругань, споры – естественное состояние семейной жизни. Дети крепнут, родители не киснут.
Чувство меры – брать знания столько, сколько надо.
Большинство крови в истории было из-за того, что кто-то невнятно сказал, кто-то не расслышал, не так понял.
Недостаток честолюбия – это недостаток.
Все вопросы социальной справедливости упираются в конце концов в тот факт, что один сосед имеет машину и любовницу, а другой сосед – еврей.
Пьеса должна быть чрезвычайно проста на первый взгляд и необыкновенно запутанна на второй.
Пьеса должна быть так сильна, чтобы ее ни одно исполнение не сломало. Из неумелых рук она должна вырваться, из нечестных – выскользнуть.
Многое можно простить. Но не мелкую цель.
Эти времена настолько плоски, что вводить их в ткань художественных произведений неэкономично.
Лучшие специалисты – дилетанты, лучшие писатели – графоманы.
Когда цыпленок изнутри раскалывает яйцо, ему кажется, что он Бог.
Мы знаем, что с собой позволил сделать русский народ, но мы не знаем, чего он сделать не позволил.
Убийство человека – тот же акт каннибализма. Потому оно помимо воли вызывает рвоту.
Москва – существо женского рода, и она любит, когда ее берут.
Капкан в шутку не ставят.
4 ноября, когда иней и морозец превратят оставшиеся листья берез в зеркальца, надо встать на цыпочки и заглянуть в это зеркальце. И вся неказистость твоя исчезнет.
Так по русским приметам изумительной красоты.
Самое сложное – писать без отзвука, без эха. Надо напрягаться за весь мир, реконструируя этот отзвук.
Наш мир – инкубатор высших сил.
Искренность – не право и не обязанность. Это – условие.
Когда ты не нравишься себе, ты нравишься окружающим.
Не тот могильщик, кто громко кричит и грозит похоронить, а тот, кто приходит неслышно и делает это сразу.
Тот, кто много раз бросал курить, понимает, как человек труслив, жаден и лжив.
Почему-то проза от первого лица неубедительна.
На русский вопрос, что такое литература – исповедь или проповедь, в Европе знают третий ответ – ремесло. И русскому становится гнусно заниматься этим делом.
Как может быть культура автономна или не автономна? Если она не автономна, она не культура. Как может быть культура открыта или закрыта? Если она закрыта, она не культура.
Мне не интересно мое время. Мне оно любопытно.
Похоть и любовь не только не адекватны, но и противоположны по смыслу.
Обычные наблюдательность и память не имеют отношения к литературе. Здесь нужны другие инструменты.
Основное отличие пейзажа двадцатого века от предыдущих – громадные площади перевернутой земли. Возможно, в этом причина сумасшествия. В гумусе, в зелени – мощное стабилизирующее поле мысли.
Человек не может быть интересен своей старостью. Скорее, этим он как раз неинтересен.
Труднее всего доказать очевидное.
Невозможно переубедить отца.
Реже всего бываешь на соседней улице.
Меньше всех ценишь друзей.
Думая о замысле Бога, мы забываем ввести множественное число. Замыслы Бога. Их так много, что в понятие гуманизма они не вмещаются. Замыслы Бога веселы и ужасны, тоскливы и оптимистичны, мудры и дебильны. Но каждый раз, за новым замыслом, открывается более высокое гармоническое целое, которое затем становится неизбежно частью.
Ребенок вдруг становится ласковым. Тебе кажется, что в семье, наконец, мир. А он просто убедился в том, что ты окончательный осел.
Революционный демократ тогда человека пожалеет, когда он уже корчиться будет. Вот тогда – да, тогда своей жизни не жалко для спасения. А если мало страдает или не из-за того, из-за чего следует, то – пусть. Даже презирает за мелкость.
Самое приятное средство для постоянно бодрого и приветливого состояния – это способность забывать обманы и предательства.
Люди потеряли страх, а злоба осталось.
Рассказ как голубь: рвет и рвет крылья из рук. Но ты обжимай и обжимай его – тем ослепительней, неожиданней будет бросок ввысь.
Что такое сюжет? Это когда к свободному герою начинает цепляться посторонняя жизнь. Или он от нее отбивается, в конце концов, или она его задавливает. Без вариантов.
Мифологизация дурака. Надо относиться к нему, как к обычному человеку, он не всемогущ и не вечен.
Семья – это место, где хороший человек проявляет свои дурные наклонности.
Боюсь людей, у которых нет зазора между желанием и поступком.
Вопрос не в том, есть ли объяснение всему, что было, есть и будет. Вопрос в том, способен ли кто-то хоть какое-то объяснение воспринимать?
Любовь к мертвым в России имеет тот же градус, что и ненависть к живым.
Самые родовые русские черты: 1. Сделаю назло себе. 2. Все равно кто-то обо мне позаботится.
Россия, как всякая женщина, обожает силу, любит безрассудство, терпима к глупости, не любит ничего решать и ненавидит неудачников.
Сейчас время ликующей глупости. Всемирной.
Восхищение вызывают не просто точные движения. Восхищение вызывают быстрые и точные движения.
Суворов – выдающийся русский чань-буддист из школы Линьцзы.
Литература, как и дзэн-буддизм, делается без усилий, но с гигантской подготовительной работой.
Когда говорят о том, что культура в России сконцентрирована в театрах, журналах, союзах – небольших островках в океане варварства, то это неправда. Ее давно уже не было бы. Культура здесь рассыпана, как бисер, и она неуловима.
Человек стареет в 25 лет. Тот, кто проскочит этот возраст налегке, будет до конца весел и прыгуч.
Есть добрые: сделает добро, много, нерасчетливо, а потом упивается ответной неблагодарностью и бессердечием. Если получает добро в ответ – сатанеет.
Многие убеждены в том, что знание жизни – это умение ориентироваться в канализационных коммуникациях.
Разутые всегда бьют обутых. Так что, обутые, – обуйте разутых.
Человеку нужно меньше того, что ему нужно.
Зачем удивляться слепоте мира? Надо удивляться тому, что он хоть что-то видит.
Когда ты решаешь, что надо быть сильным, ты уже слаб.
Жизнь – это канонизация случайностей.
А ведь у меня были предки, жившие в одно время с Цезарем.
Мы удивляемся, глядя на океанские корабли, но почему-то не удивляемся, глядя на океан.
Все мы негодяи. Вопрос лишь в том, кто из нас тяготится этим обстоятельством.
На горе, где живет лев, шакалы любят льва с другой горы.
Ты можешь быть богоборцем, но у тебя заболел зуб и ты – говно.
Чем меньше пишешь про себя, тем больше получается о себе.
Сейчас мы участвуем в одном из колоссальных исторических экспериментов – может ли у народа отрасти отрезанная голова?
Почему карты предпочитают шахматам? Потому что они больше похожи на жизнь.
Можно наширяться, накиряться на всю жизнь. Но всегда наступает время разговора с возницей.
Может быть, какое-то говно и напоминает розу, но как быть с запахом?
Полная наивность подозрительна.
Излишняя опытность омерзительна.
Руки должны начать работать раньше, чем прикажет голова. Голова прикажет не работать.
Надо уважать любую бумагу и писать на ней вкрадчиво, ласково.
Если бы некоторые люди знали, как они смешны, они тут же умерли бы от огорчения.
Бумага должна быть не так плоха, чтобы ею пренебречь. И не так хороша, чтобы пожалеть испачкать ее чернилами.
Голодание учит труду.
Можно, конечно, оттянуться, можно расслабиться, но не до такой же степени, чтобы прийти без приглашения на переночевать, а потом дрыхнуть в проходной комнате до трех часов на глазах ненавидящих за это, шипящих и неслышных хозяев.
Всем хороша ранняя весна, только в зеркало страшно посмотреть.
Обычно эпоха не признает писателя, а потом эпоху изучают по его книгам. Но иногда писатель бывает зол на эпоху.
Как приятно смотреть на ржавые крыши и как омерзителен грязный двор.
Ничего в жизни не знаешь подробней, чем свои руки.
Мы тоскуем не из-за грубости, а из-за глупости мира.
Россия – страна последнего шанса, последнего патрона.
Почему-то считается, что к правде надо идти с гордо поднятой головой и с факелом в руке. А зло в это время будет якобы исчезать и разбегаться. На самом деле добро и зло ведут друг с другом позиционную войну с глубокими фланговыми обходами, с неожиданными жертвами, с умом, наконец!
Лермонтов так же отличается от Пушкина, как горная или морская прохлада от кондиционера.
Ленинградские похороны – некому гроб поднять.
Будущее накатывает сразу, сию секунду. Обваливается в мемориал настоящее, став прошлым, и тут же наступает будущее. Настоящего в общем-то, говоря объективно, и не существует. Оно не успевает наступить. В будущем надо жить по-другому, не надо ждать утра или следующего года. Вот оно, будущее – вот! вот! вот!.. Нет, уже прошлое.
Экономичнее сделать один небольшой, но верный шаг, чем десяток нелепых скачков. Их нелепость ясна сразу, тут же, но затеняется воодушевлением. Самообман действия.
Сумасшедшие иногда оказываются гениями, ротозеи – поэтами, и только дураки всегда остаются дураками.
Русская трагедия в 20 веке, может быть, из той же серии, что и самоубийство китов.
Всякий немец – Германия в миниатюре, всякий русский – часть России.
Очень неточно выразился Чехов: надо не раба из себя выдавливать, а расчищать в себе чувство собственного достоинства – принципиальная, мировоззренческая разница! В этом – весь девятнадцатый и двадцатый века: выдавливать, резать, насиловать. Тогда как надо: расчищать, освобождать, не терять.
Русские дураки и дороги озадачивают и бесят только недалеких людей. Дурость – спасение от ответственности, а дороги – от централизации.
Временное прерывание беременности.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?