Читать книгу "Покров-17"

– То есть отсюда все-таки можно выбраться?

– Они не выберутся отсюда. Их мало. И, знаете, в этом плане товарищ полковник прав. Нельзя, чтобы отсюда уходили. Иначе за ними во внешний мир пролезет зло, которое здесь живет. А вообще, конечно, тяжело тут. Они все идиоты, понимаете? Одни – идиоты, которые делают глупые поступки, чтобы сохранить порядок. Другие – идиоты, которые делают глупые поступки, чтобы его разрушить. Тут скоро такое начнется… Вы докурили? Пойдемте. Нас ждут в Институте.

– Зачем я нужен Институту?

Капитан виновато улыбнулся, посмотрел на меня, пожал плечами.

– Я не знаю. Но вам больше некуда идти.

* * *

Мы шли по тихой улице среди деревьев, по мшистой разбитой дороге, мимо одинаковых пятиэтажек с черными окнами, мимо детских площадок, ржавых качелей, сгнивших деревянных скамеек, буйно заросших кустами дворов. Не лаяли собаки, не каркали вороны, только моросил дождь, и пиджак промок почти насквозь. Было холодно.

Мы молчали.

Я не знал, что теперь делать.

Не оставалось больше ничего, кроме как держаться за этого странного парня, Капитана, и идти туда, где мы оставили машину, а потом в Институт. Он говорил, там помогут, если я помогу им. Но как я могу им помочь?

Бред, наваждение, идиотский сон.

Темнота, ширлики, озлобленные люди, убивающие друг друга, и этот покинутый город, и невозможность выбраться, и отвратительное ощущение, будто я не в своей стране, а на каком-то отдаленном острове без связи с цивилизацией – впрочем, так оно и есть.

Да и вообще, если подумать, я уже почти два года как не в своей стране.

Эта осень навсегда. Этот дождь навсегда. И эти серые панели, сливающиеся с безобразным небом, разбитые тротуары, мшистый асфальт, поваленные столбы, неработающие светофоры, спутанная паутина провисших над головой проводов, они даже не жужжат электрическим гулом, просто молчат, как и все в этом городе – все молчит, все мертво, все заражено слепотой и безмолвием.

Капал дождь, ветер шумел в разросшейся листве, мы шли мимо облупившихся стен и заколоченных дверей. Хотелось сесть прямо здесь, на заросшей дороге, и бесконечно долго смотреть на асфальт.

– Я не знал, что в России есть такие забытые места, – сказал я. – Здесь очень тоскливо.

– Чего только нет в России, – ободряющим голосом ответил Капитан. – Вы не расстраивайтесь. Лучше подумайте о том, что, может, прямо по этой дороге, когда здесь еще не было города, а было только село Недельное, в сорок первом году бегали герои вашей книги. Бегали, стреляли, умирали, убивали немцев. Как там главного героя? Селиванов?

– Ага.

– Вот, и Селиванов ваш тоже. Кстати, вы его выдумали, или у него был прототип?

– Выдумал. Весь рядовой состав я выдумал, прототипы только у командного состава. Я много изучал…

– Хорошо, что изучали, – не дал договорить Капитан. – Знаете, а мне здесь иногда даже нравится. Тут есть ради чего жить, понимаете?

– И ради чего вы здесь живете?

Капитан открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

В городе взвыли сирены.

* * *

21 сентября 1993 года

Санкт-Петербург

Пятилетний Саша сидел у телевизора и не понимал, почему экран вдруг стал синим и на нем появились тревожные белые буквы.

– Обраще… ние… пре-зи-ден-та… – он начал читать по слогам, сидя на диване и болтая ногами. – Дедуль, а что такое федерация?

Дед сидел рядом, в майке и затасканных тренировочных штанах с отвисшими коленками, он с тревогой смотрел на экран и хмурился.

– Это, Саш, страна, где мы живем. Так теперь называется – Российская Федерация.

Саша продолжал читать.

– Бнель… цина… Кто такая Бнельцина?

Дед хотел было ответить, но на экране появился седой дядька в синем пиджаке и с красным галстуком, с пухлым и обвисшим лицом. За его спиной висел трехцветный флаг.

– Это Бнельцина? – спросил Саша, повернувшись к деду.

– Ельцин. Тише, Саш… – ласково ответил дед. – Надо послушать.

Дядька говорил неприятным скрипучим голосом, тяжело, серьезно, с тревожными паузами.

– Уважаемые сограждане! Я обращаюсь к вам в один из самых сложных и ответственных моментов. Накануне событий чрезвычайной важности…

Саша взглянул на деда. Тот внимательно и сердито смотрел на дядьку в телевизоре.

– В мой адрес потоком идут требования со всех концов нашей страны остановить опасное развитие событий, прекратить издевательства над народовластием. Уже более года предпринимаются попытки найти компромисс с депутатским корпусом, с Верховным Советом…

Саша ничего не понимал. Дядька в телевизоре сначала показался ему смешным, а потом неприятным. Он подумал, что дед почему-то тоже не любит его.

– Большинство Верховного Совета идет на прямое попрание воли российского народа. Проводится курс на ослабление и в конечном счете устранение президента, дезорганизацию работы нынешнего правительства…

На кухню зашла бабушка, обеспокоенно посмотрела на экран, потом на деда. Подвинула стул, села рядом.

– А Ельцин – это наш король? – спросил Саша, покачнувшись на стуле.

– Вроде того, – ответил дед.

– А он рубит головы?

– Ему бы самому голову отрубить.

Саша не понимал, за что дед так не любит Ельцина. Может, за его противный голос? Он выглядел очень смешно, совсем не похоже на правителя: разве что на того забавного короля из старого фильма «Золушка». Но тот был добрый, а этот какой-то совсем непонятный.

Ельцин продолжал долго и скучно говорить. Саша не понимал ни слова, но, судя по тому, как внимательно дед и бабушка смотрели на экран, происходило что-то важное.

– Высшим органом законодательной власти становится Федеральное Собрание Российской Федерации, двухпалатный парламент, работающий на профессиональной основе. Выборы назначены на 11–12 декабря этого года. Подчеркну: не досрочные выборы Съезда и Верховного Совета. Создается совершенно новый высший орган законодательной власти России…

– Сволочь, – сказал вдруг дед.

– Не ругайся! – крикнул Саша.

Его так учила мама.

– Нет, Саш, тут можно ругаться.

Ельцин продолжал говорить. Почему дед так ругается на него?

– С сегодняшнего дня прерывается осуществление законодательной, распорядительной и контрольной функции Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации. Заседания Съезда более не созываются. Полномочия народных депутатов Российской Федерации прекращаются…

– Вот же скотина, какая же сволочь-то, а, – повторил дед. Саша посмотрел на деда, на бабушку, снова на смешного, но противного дядьку Ельцина, который, как оказалось, что-то вроде короля в Российской Федерации. Ему стало тревожно – но не от того, что звучало по телевизору, а от того, с какими тревожными лицами дед и бабушка смотрели на экран.

– Обращаюсь к руководителям иностранных держав, зарубежным гражданам, к нашим друзьям, которых немало по всему миру. Ваша поддержка значима и ценна для России. В самые критические моменты сложнейших российских преобразований вы были с нами…

Вскоре Ельцин наконец закончил говорить, сказав почему-то напоследок «Спасибо».

Дед достал из кармана спортивных штанов пачку папирос и молча закурил.

Глава третья

Из книги Андрея Тихонова «На Калужский большак»

21 декабря 1941 года, деревня Пожарки

– Командиры взводов, построить личный состав! – раздалось откуда-то из глубины деревни, там, где стоял штаб.

– Первый взвод, ста-а-ановись! – крикнул лейтенант Старцев, вставая от костра и оправляя шинель.

– Второй взвод, ста-а-ановись! – подхватил командир у дальнего костра.

– Третий взвод… – прокричали издалека.

Бойцы поднимались, отряхивали снег с коленей, оправляли ремни, затягивали вещмешки.

Они построились рядом – Селиванов, Пантелеев, Игнатюк, Максимов и остальные. Сержант Громов осмотрел их, тревожно огляделся, тоже встал.

Из темноты к ним выходили две фигуры, обе невысокие, в серых шинелях. Лейтенант Старцев еще раз оправился, набрал воздуха, выкатил грудь колесом, рявкнул:

– Смир-р-рно! Равнение напра-во!

Все три роты, весь стрелковый батальон 837-го полка строился на окраине деревни. С другого края Пожарок уже стягивались на построение бойцы второго батальона.

Было ощущение чего-то важного.

– Наступать будем, – перешептывались бойцы. – Вон, всех строят…

– В ночи, да по морозу! Немец будет драпать, только яйца звенели!

– Смотри, сам себе личный предмет не отморозь!

– Уж это обижаете, братцы…

* * *

Шли в темноте, полями, по кромке леса, обходя большие дороги, проваливаясь по колено в сугробы. Шли тяжело и медленно, все время останавливаясь, чтобы обождать остальных и не растягиваться слишком; но настроение у бойцов было приподнятое. Казалось, что бой будет легким, и все к этому вело, несмотря на всю серьезность дела.

После построения стало ясно, что дело и впрямь серьезное. Полку поставлена боевая задача этой ночью занять Недельное.

830-й полк еще не подошел, было решено атаковать главными силами дивизии – бойцами 837-го и 843-го полков. Комдив Груданов поставил задачу действовать решительно и без промедления. Скрытно выдвинуться к селу, обойдя стороной деревни Алешково, Григорьевское и Кожухово. Затем 837-й полк должен обойти Недельное слева, а 843-й полк развернется для атаки с южного направления.

Войти в Недельное, пока гитлеровцы располагаются на ночлег, создать панику и уничтожить врага.

Ударную группу усилили лыжниками с автоматами: глядя, как лихо они скользят по снегу, Селиванов пожалел, что он не с ними, да и каждый, наверное, жалел. Ноги в валенках быстро уставали месить сугробы, немели, промокали – но силы надо было беречь, силы им сегодня понадобятся.

– Скорей бы уже к деревне выйти, – вздохнул Пантелеев.

– Что уж поделаешь, такое наше дело, пехоты, мы ногами воюем, – попытался подбодрить его Игнатюк. – Слышь, Селиванов, а ты в своих тетрадках про нас напишешь, как мы тут по этому снегу пехом мучались?

– Напишу, – улыбнулся Селиванов.

– А напиши, что Игнатюк себе бубенцы отморозил! – сказал Пантелеев, хихикнув.

– Иди ты! – прикрикнул Игнатюк. – Не устали бы ноги, пенделя б отвесил…

– Потише, бойцы, – послышался сзади голос сержанта Громова. – Немцам будем сейчас пенделей давать. Вон там уже огоньки появились…

Действительно, вдалеке, за темным силуэтом леса, еле заметно мерцали огоньки.

– Минут сорок ходу до Недельного, – сказал Громов.

Их нагнал, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, лейтенант Старцев. Полы его шинели волочились по снегу.

– Близко уже, – сказал он. – Громов, твоим бойцам задача ясна?

– Так точно, трищ лейтенант.

Старцев хмуро кивнул, огляделся назад: бойцы растянулись длинной колонной вдоль леса, и не было видно им конца. Потом посмотрел вперед.

– В авангарде остановились. Давайте тоже передохнем, остальных подождем – опять растянулись.

Бойцы уселись в снег, выдыхая, снимая шапки и утирая вспотевшие лбы.

– Повоюем сейчас, – улыбнулся Игнатюк.

Повоюем, подумал Селиванов, повоюем. Он поймал себя на мысли, что ему даже ни капельки не страшно. Ему вообще было не особо-то страшно, а сейчас – совсем.

Он понимал, что сегодня немцы будут бояться. Что это они – Селиванов, Игнатюк, Пантелеев, и все отделение, и весь полк – будут сегодня их ночным кошмаром. Сегодня они сами станут страхом.

Ему нравилось думать об этом.

Он вспомнил свой первый бой. В сентябре, под Калугой. Вот тогда было по-настоящему страшно. Во второй тоже, и в третий, и четвертый – да что говорить, на войне всегда страшно, но со временем это притупляется, и в какой-то момент страх становится не помехой, не преградой неодолимой, а помощником. Чем-то вроде часов на руке, или столбика термометра, или компаса. Страх показывает, где опасность и как уберечь себя. Главное – не дать ему сожрать себя целиком, потому что если ты перестанешь контролировать страх, из помощника он превратится в твоего убийцу.

Или станешь предателем.

А это хуже.

Тогда, в первом бою, Селиванов думал, что он, тихий городской мальчишка из интеллигентной семьи, вообще не приспособлен для войны. Но есть слово «надо», и что уж тут поделать.

Он до сих пор не знал, убил ли кого-нибудь тогда, в этом первом бою. Может, убил, а может, и нет – слишком суматошно все это было, слишком шумело в голове от страха, слишком быстро и непонятно. Может, это и был тот самый момент истины?

Как бы то ни было, теперь все иначе. Теперь пусть они его боятся. Пусть спят и боятся.

* * *

21 сентября 1993 года

Закрытое административно-территориальное образование «Покров-17», Калужская область

Второе погружение в черноту оказалось уже не таким страшным. Теперь я знал, что это такое. Все вокруг перестает существовать только для твоего восприятия, но рассудок понимает, что мир никуда не делся. Просто его не видно и почти не слышно. Будто не извне приходит эта темнота, а от тебя; будто это ты ослеп и оглох, а с окружающим миром все в порядке.

Но нет, с этим миром определенно не все в порядке. Потому что все кругом непроглядно черно.

И снова темнота отступает и смазывается в грязно-серый туман, снова проступают очертания рук, и видна проросшая из асфальта трава под ногами, и белесое небо, и облупленная стена дома напротив, и лицо Капитана, который почему-то опять смотрит на меня с тревогой и озабоченностью.

– Что-то не так? – спросил я. – Мне уже не так страшно. Кажется, я привыкаю.

Последнее слово я будто проглотил, и показалось, что не слышу самого себя; резко зазвенело в ушах, к горлу подступила тошнота.

Мои ноги стали ватными, и показалось, что я вот-вот упаду. Так и случилось.

Меня подхватили руки Капитана, и в голове промелькнула мысль, что он был готов к этому и знал, что сейчас будет.

Потом меня стошнило. Кажется, я забрызгал Капитана.

Все перед глазами плясало в туманном калейдоскопе.

Я сидел на асфальте, Капитан стоял рядом на корточках, придерживал мое плечо и что-то говорил. Я не слышал.

Было невероятно паршиво.

Снова стошнило.

Сквозь размытый туман я увидел встревоженное лицо Капитана.

– Хреново выгляжу, да? – спросил я, когда снова смог говорить.

Капитан кивнул.

Он помог мне подняться, я оперся на его плечо и облегченно выдохнул. Кажется, становилось немного лучше.

– Это от уголька? – снова спросил я.

Капитан опять кивнул.

– Меня стошнило. Это хорошо или плохо?

Капитан покачал головой:

– Не знаю.

Мы пошли дальше. Я уже мог идти сам, туман перед глазами исчезал, и в голове больше не гудело.

И спустя десять минут мы дошли до знакомого перекрестка, того самого, где пришлось оставить машину.

Эти старенькие «Жигули» были моей гордостью. Я купил машину целиком на гонорары от книг и статей. То есть это был фактически первый зримый, ощутимый физически результат моего творчества. Я тогда говорил, что написал эту машину – так оно и было.

Не сказать, что я фанатичный водитель, никогда особо не любил ковыряться в капоте и просиживать сутки напролет в гараже, но это была моя машина, мой статус, конкретный результат моего труда.

Дверь у машины была раскурочена, она валялась на асфальте в двух шагах от капота.

Водительское кресло распорото, из него торчали пружины.

Шины спущены.

Лобовое стекло разбито.

В открытом капоте увлеченно копался, спрятавшись туда почти с головой, маленький толстый ширлик с лошадиным хвостом и необъятных размеров задницей.

Еще один ширлик – с волочащимся по земле пузом, круглым телом и головой дятла – сидел у заднего колеса и методично, размеренно долбил шину длинным клювом.

И еще один сидел прямо на крыше, у него был огромный, свисающий до самой груди нос, острый горб на спине и жидкие волосы по всему телу, он держал кривыми лапками выломанный из машины руль, резво крутил его в разные стороны и радостно бибикал противным голоском, как ребенок, брызгая слюнями.

Я не знал, что думать и что говорить.

– А ну пошли отсюда! – вскрикнул Капитан, выхватил пистолет и пальнул в воздух.

Ширлики резко переполошились и пустились наутек. Тот, что сидел на крыше, от неожиданности выронил руль, свалился на асфальт, неуклюже перевернулся и побежал вслед за остальными.

– Моя машина… – проговорил я, не веря своим глазам.

– Да уж, – присвистнул Капитан. – У вас теперь ни руля, ни колес.

Теперь мы точно никуда не поедем.

Я стоял перед тем, что раньше было моей машиной, курил – даже не помнил, как достал сигарету и чиркнул зажигалкой, это произошло само по себе – и все еще не мог поверить, что моих «Жигулей» больше нет. К горлу опять подступала тошнота.

– Мда-а-а, – протянул Капитан. – Это должно было случиться.

Он похлопал меня по плечу.

– Ничего, ничего, – продолжил он. – Может, оно и к лучшему. Тут за машину и убить могут. В этом плане эти твари лучше людей. Пойдемте пешком. Нам всего-то полчасика пройти.

От глубокой затяжки закружилась голова.

Мне показалось, будто вот-вот снова упаду в обморок, и поэтому я аккуратно сел на асфальт перед разбитой в хлам машиной. Капитан стоял надо мной, спрятав руки в карманах.

Я тяжело вздохнул, затянулся сигаретой.

Это крах, это конец. Когда я отсюда выберусь… Если я отсюда выберусь, впрочем, нет, какие, к черту, «если», только «когда» – я куплю новую машину. Да, думал я, да, именно так и сделаю.

В эту минуту мне показалось, будто Покров-17 вобрал в себя все самое отвратительное, что есть сейчас в нашем жалком и угасающем времени, всю мерзость нашего бытия, весь упадок и разруху. Как сходятся лучи солнца под лупой, чтобы разжечь огонь, так и это место сконцентрировало в себе всю гадость нашей эпохи.

Я видел умирающие деревни, остановленные заводы, нищих стариков и старух – здесь все это будто сошлось одной чудовищной карикатурой.

Ничего, ничего, думал я. Выберусь.

– Все еще думаете, что выберетесь отсюда? – спросил Капитан.

Я не удивился, что он опять прочитал мои мысли. Выдохнул дым и ответил:

– Да. Выберусь.

Капитан пожал плечами.

– Ваше право думать об этом, – сказал он. – Я, пожалуй, промолчу.

– Ну и молчите, – ответил я раздраженно и вдавил окурок в асфальт. – Пойдемте уже в этот ваш институт. Быстрее сделаем, что им там надо.

* * *

ПРОПОВЕДЬ СТАРИКА

(расшифровка радиоэфира от 20.09.1993)

Привет, печальные жители Покрова-17. Я Старик, и это моя проповедь для вас.

Наша красивая и сильная Родина умирает. Мы умираем вместе с ней. И если кому-то кажется, что нашей уютной закрытой территории это не касается, он ошибается.

Подумайте. Просто подумайте. Покров-17 не может выжить без Большой земли. Оттуда нам привозят еду, одежду, медикаменты, вещи первой необходимости, сигареты и даже алкоголь. Да, даже алкоголь! Что, солдаты не раздают его вам из грузовиков? Быть такого не может! Где же оседают эти ящики с водкой – на армейских блокпостах, в отделении милиции или в бандитских хатах? И те, и другие, и третьи торгуют с вами водкой втридорога, обменивая на самое ценное, что еще осталось у вас. Зачем так жить?

Мы зависим от Большой земли, как ширлик от уголька. Мы попросту умрем без караванов с гуманитарными подачками. Да, это бесплатная еда. Да, ее пока хватает.

Но.

В один прекрасный день вы просто заметите, что грузовик не приехал по расписанию в среду. А потом – в воскресенье. Будете вновь с нетерпением ждать среды, доедая последнюю тушенку, но и в эту среду грузовик не приедет. Что вы будете есть? Пойдете охотиться на ширликов?

Я предлагаю более веселое занятие: давайте лучше охотиться на институтских крыс!

Есть такое понятие: карго-культ. Это религия папуасов Тихого океана. Когда во время войны американцы скидывали на острова грузы с самолетов, папуасы поверили, что это дар богов. И поэтому они решили имитировать их действия, чтобы боги снова спустились к ним. Делали наушники из половинок кокоса, обустраивали взлетные полосы и строили огромные деревянные самолеты. И танцевали вокруг них, зажигая факелы, думая, что добрые боги вернутся и снова сбросят им ящики со вкусной жратвой.

Но добрые боги больше не возвращались.

И эти грузовики в какой-то момент тоже не вернутся. Танцы с факелами здесь не помогут. Вы же не хотите оказаться глупыми папуасами, поверившими в чудо с Большой земли?

Скоро все кончится. Страна катится в пропасть. Назревает гражданская война. Напряжение между президентом и Верховным Советом достигло наивысшей точки. Растет нищета, бандитизм, анархия.

Так я спрашиваю вас: какое дело будет стране до Покрова-17, когда вся страна превратится в один огромный Покров-17?

Приходите к нам, и мы вместе совершим прорыв. Встаньте рядом с нашим вздорным, веселым и страшным временем. У нас отняли прошлое, но мы сами сделаем свое будущее.

Это был я, Старик.

* * *

21 сентября 1993 года

Закрытое административно-территориальное образование «Покров-17», Калужская область

– Вы вообще кто такие, я вас знать не звал… Звать не… Знать не знаю. Вы из милиции, что ли? Капитан? Подполковник? У нас тут все в порядке, не надо нам никакой этой вашей милиции, мы сами себе милиция…

Я не очень понимал, что лопочет этот человек, потому что глядел по сторонам, не понимая, куда вообще попал.

Не Институт, а разочарование. И это тот самый великий и ужасный НИИ? Серьезно?

Я был уверен, что Институт охраняется военными, что попасть в него можно только через блокпост с колючей проволокой – но нет, мы просто миновали центральную площадь, зашли в пустую проходную и открыли дверь в тускло освещенный холл администрации, где нас встретил худощавый взволнованный сотрудник. Он явно не ожидал визита и сильно смущался. Высокий, в запачканном халате и с черными кудрявыми волосами под белой шапочкой, в толстых очках с роговой оправой. Говорил он быстро и сбивчиво, а руки его нервно тряслись.

На его халате висела бирка с надписью: «Доценко Е. В.».

Капитан, кажется, тоже был обескуражен.

– Слушайте, – сказал он, пытаясь подобрать слова. – Со мной человек, которого мне нужно доставить в институт. Это писатель Андрей Тихонов. Он… Не отсюда, понимаете?

– Не отсю-ю-юда? – Доценко вытянул шею, поправил очки и пристально посмотрел на меня. – А как он сюда попал, если не отсюда? Кто прислал?

Капитан пожал плечами:

– Подождите, но…

Я перебил его:

– Вообще-то, мы пришли сюда как раз для того, чтобы узнать, как я сюда попал.

Капитан злобно шикнул на меня.

– А! – Доценко ударил себя по лбу. – Вас, наверное, научным сотрудником к нам прислали? Вы из МГУ, да? А почему нам ничего не сказали… Вот так всегда. Ничего никому не говорят. Да и кому тут говорить-то… Ведь, знаете, тут такое вообще, такое, что, честно…

Его голос дрожал, казалось, он вот-вот заплачет. Он потупил взгляд, а потом жалостно заглянул мне в глаза и сказал:

– Слушайте, раз вы не отсюда, может, знаете, как отсюда уже наконец выбраться? Достало, честно скажу. Все достало! Наше положение исключительно отчаянное, все уже просто до печенок сидит… В печенках… Сидит. До печенок достало.

– Выбраться? – переспросил я, не веря своим ушам.

– А что? Мы тут сидим уже… Сиднем сидим. Носу не показываем. У нас все тут рухнуло!

Со скрипом открылась дверь кабинета возле лестницы, ведущей наверх, и показался еще один человек в белом халате – лет пятидесяти, совершенно лысый. Он подозрительно оглядел нас, не решаясь выйти из-за двери, а затем все же медленно и осторожно двинулся в нашу сторону.

– Евгений Валерьевич, – обратился он к Доценко. – Это еще кто?

– Подполковник какой-то и с ним писатель из-за кордона! – капризно ответил он, не оборачиваясь в сторону лысого.

– Из-за кордона?

Лысый, кажется, выглядел более адекватным. Он подошел к нам, осмотрел с ног до головы меня, затем Капитана. На его груди висела бирка: «Катасонов А. Е.».

– Евгений Валерьевич не очень хорошо себя чувствует, – сказал он медленно и спокойно. – А вы кто?

– Евгений Валерьевич чувствует себя отлично! – перебил его Доценко. – Я себя чувствую… Ощущаю себя лучше вас всех, чтоб вы знали! Я, в отличие от Юферса…

– Так, стоп, – вклинился Капитан. – Юферс. Мне звонил товарищ Юферс.

Доценко и Катасонов замерли и подозрительно переглянулись.

– Ю-ю-ферс? – протяжно переспросил Доценко. – Сам?

– Да. Ваш директор, товарищ Юферс. Он звонил мне и просил встретить этого человека, сказав, что он нужен Институту.

Оба снова переглянулись и одномоментно захихикали.

По Капитану было видно, что он теряет терпение.

– Извините, – я дернул Капитана за рукав. – Юферс – это руководитель Института, я правильно понял?

Капитан кивнул. Катасонов и Доценко еще громче захихикали.

Я увидел, как в дальней части коридора из кабинета вышел еще один лаборант. Он испуганно посмотрел в нашу сторону, а затем удалился обратно в кабинет, захлопнув за собой дверь.

– Послушайте, – сказал Капитан. – Просто отведите нас к Юферсу.

Катасонов замялся, не сразу понимая, что ответить, а потом сказал:

– А вы вообще… Давно с ним общались?

– Вчера вечером. По телефону. Я уже сказал это.

– Вчера ве-е-чером… – протянул Доценко и снова хихикнул в кулак. – Ну дела. Юферс. Звонил ему. Вчера вечером.

Оба противно заулыбались.

Капитан нахмурился, плотно сжал губы и потянулся к кобуре на ремне. Я понял, что хорошим это не кончится, и взял его за локоть.

– Не надо, – шепнул я.

Капитан закрыл глаза, выдохнул сквозь сжатые зубы, убрал руку от кобуры.

– Просто. Отведите. Нас. К товарищу. Юферсу, – сказал он резко и холодно.

Доценко наконец перестал хихикать.

– Да, да, – сказал Катасонов. – Отведу. Отведу. Товарищ Доценко, вы пока посидите в своем кабинете, у вас там что-то еще на сегодня осталось.

Доценко закивал и быстрым шагом отправился по коридору к своему кабинету, постоянно оглядываясь на нас.

– Пойдемте за мной, – сказал Катасонов, кивнув в сторону лестницы. – К Юферсу. Ха! К Юферсу… Ага.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Он выглядел еще хуже, чем холл: стены покрылись черной плесенью, штукатурка облезла, под ногами скопилась пыль и грязь, кафельный пол в коричневых разводах.

Потом мы поднялись на третий этаж: здесь в коридоре даже не горел свет.

– Осторожно… – говорил Катасонов, глядя под ноги. – Почти пришли.

Мы прошли по коридору к самому дальнему кабинету возле заколоченного досками окна. На двери висела грязная табличка под битым стеклом:

ДИРЕКТОР НИИ АНОМАЛЬНЫХ СВЕТОВЫХ ЯВЛЕНИЙ

ЮФЕРС

ЕВГЕНИЙ ГЕОРГИЕВИЧ

Катасонов встал у двери и виноватым взглядом посмотрел на нас, затем кивнул на дверь, достал из кармана ключ, дважды аккуратно провернул его в замке. Отошел, молча указал рукой на дверь.

Капитан дал мне рукой знак не спешить, подошел к двери, потянул ручку на себя, заглянул внутрь.

Его глаза округлились, на лице застыло выражение ужаса.

Я кинулся к двери и распахнул ее целиком.

В просторном, слабо освещенном мерцающей лампой кабинете возле окна стоял большой дубовый стол с зеленым сукном.

На столе сидел ширлик.

До безобразия толстый, со свисающими складками мохнатого живота и короткими ножками с лягушачьими перепонками, с огромным, висящим до груди носом. Из головы его торчали бараньи рога.

У него были редкие седые волосы, а на переносице сидели очки с треснувшим стеклом. Край оправы врос в ткань носа.

Увидев нас, он широко раскрыл маленькие гноящиеся глазки и облизнулся так, что по подбородку потекла зеленая слюна.

– Крррр-шр! – взревел вдруг он и стал подпрыгивать на одном месте, размахивая тонкими ручонками.

Капитан захлопнул дверь.

Повисло тяжелое молчание, только из кабинета Юферса доносилось приглушенное «кррр-шр» и звуки качающегося стола.

– Я сомневаюсь, что товарищ Юферс звонил вам вчера вечером, – медленно проговорил Катасонов, глядя на закрытую дверь. – Он уже три месяца… Мы носим ему объедки. Пристрелить не поднимается рука.

– Я могу закончить это, – сказал Капитан.

Катасонов вздохнул, нервно дернул уголком рта, посмотрел в глаза Капитану и кивнул.

Капитан вытащил пистолет, быстро приоткрыл дверь, протиснулся в кабинет боком и дважды выстрелил.

Приглушенное «кррр-шр» превратилось в сдавленный хрип, а затем смолкло.

Капитан закрыл дверь и убрал пистолет.

Снова повисло тяжелое молчание.

Его прервал Доценко, который поднялся по лестнице и встревоженно смотрел на нас из коридора.

– Вы что, вы его… Все? – спросил он, поправляя очки на носу.

Капитан кивнул.

Доценко криво ухмыльнулся, обнажив зубы, пожал плечами.

– Ну, это, конечно, давно пора, да, это да…

И медленно, сгорбившись, ушел вниз по лестнице.

Спустя несколько минут мы спустились в вестибюль.

Я не знал, что теперь делать.

Капитан, кажется, тоже.

Катасонов стоял рядом с понурым видом и тоже не понимал, что теперь делать.

– Если это был не Юферс, – протянул Капитан, – то кто тогда мне звонил от его имени? Ничего не понимаю. Как вы здесь оказались, откуда вы тут и что теперь с вами делать? И, черт… Что теперь с вами будет?

Я не знал, что ответить. Катасонов молчал.

Что со мной будет…

И тут шарахнуло по голове мыслью.

– Подождите, – сказал я, даже не понимая, к кому из них обращаюсь. – Подождите, получается, что ширлики – это бывшие люди? То есть люди превращаются в ширликов?

Капитан молчал.

– Да, – коротко и сухо сказал Катасонов.

– А как они… А из-за чего они превращаются?

Мне становилось страшно от догадки.

Капитан нервно оглянулся, а затем быстро зашагал к выходу, поманив меня за собой.

– Пойдемте, – сказал он мне. – Тут нет смысла оставаться.

– Куда? – спросил я. – И вы не ответили…

– Пойдемте, пожалуйста, – повторил Капитан.

Снова зачесалось место укола на руке.

Я засучил рукав, чтобы почесаться.

На месте укола вылезло ярко-розовое раздражение, кожа стала сухой и пупырчатой, на запястье появились белые гнойнички.

Капитан посмотрел на мою руку, вздохнул, достал из кармана пачку сигарет и молча вышел из холла.

* * *

ОТЧЕТ ПО ЭКСПЕРИМЕНТУ С ОБРАЗЦОМ № 167

Образец: гуманоидное существо ростом 142 см и весом 34 кг, с ярко выраженным лишним весом в области живота, с маленькой головой и свиным пятачком вместо носа, с 20-сантиметровыми рогами, напоминающими козлиные. Нижняя губа оттопырена и свисает до груди, зубы редкие, волосяной покров отсутствует.

Пойман экспедиционной группой 28.07.1990 в районе дер. Колодец, помещен в карантинную зону НИИ аномальных световых явлений.

Поведение агрессивное, при попытке поймать пытался укусить за руку сотрудника экспедиционной группы. При помещении в карантинную зону вжался в угол камеры, боялся громких звуков, дрожал, несколько раз случилась непроизвольная дефекация.

В ходе эксперимента 1.08.1990 изучалось воздействие ярких световых вспышек на мозг. Ответственным за эксперимент назначен старший научный сотрудник КАТАСОНОВ А. Е.

Объект был связан по рукам и ногам и помещен в темную камеру со стробоскопом, способным производить до 300 вспышек в минуту.

Стробоскоп запущен в 12:35.

Спустя 1 минуту и 25 секунд у образца повысились потливость и слюноотделение, скорость ударов сердца достигла 120 в минуту.

Спустя 1 минуту и 50 секунд объект потерял сознание и испытал эпилептический припадок.

Спустя 2 минуты и 10 секунд эксперимент остановлен. Констатирована смерть образца.