Текст книги "Сын своего отца. Повесть"

Глава 5. Два дня до казни. Утренний рынок

Оказавшись на улице, Кифа увидел своего демона. Тот сидел на камнях на противоположной стороне улицы и исподлобья смотрел на Кифу. Не желая оставаться с демоном на едине, Кифа не пошёл домой, а повернул в другую сторону и тесная улочка, петляя меж седых каменных домов, вывела его к утреннему рынку.

День ещё не начался, но над рыночными рядами уже были туго растянуты плотные красные полотнища. Эти полотнища защищали товар, выложенный на прилавках, от солнечного жара. Солнце же щедро заливало площадь ярким светом и от этого и хлеба, испечённые ещё до восхода, и рыбы, выловленные час назад из речных волн, и овощи, снятые с грядок едва земли коснулась заря – все, что лежало под полотном, было красных оттенков. По той же причине красными были и одежды, и лица торговцев, на все голоса звучно распевающих «Три монеты! Три монеты! Две монеты! Всего две монеты!»

Торговцы громко зазывали к своим прилавкам покупателей; они махали толстосумам, медленно плывущим по базарной улице будто огромные киты. За толстосумами-китами неотвратно следовали рыбы поменьше: то были носильщики с телегами, которые предстояло заполнить товаром за деньги, бряцавшие в кошельках на необъятных животах их хозяев.

За тележками стайкой неслась совсем уж рыбная мелочь – чумазая детвора, воришки и попрошайки. Одни прыгали вокруг носильщиков, отвлекая их внимание, чтобы с другой стороны их приятели успели схватить с тележки мешочек с провизией. Нерасторопные носильщики получали от хозяев тумаки и штрафы за пропажи, поэтому придумали класть поверх покупок мешочки с мелкими камешками. Тележка с камешками была значительно тяжелее, зато можно было не бояться за хозяйский товар. А если воришки совсем уж донимали носильщиков, то носильщики сами хватали из мешков пригоршни камешков и швыряли вокруг, разгоняя назойливых хулиганов.

– Всего две монеты!

– Три монеты!

– Клубника!

– Ткани! Ковры!

– Всего две монеты!

– Горшки! Кувшины! Медная посуда!

– Всего две монеты!..

Посреди рынка на возвышении была устроена каменная мойка. Пять плоских ступеней вели к небольшому бассейну глубиной в локоть. Над его толстыми и вечно сырыми стенами возвышался обелиск высотой примерно по пояс. Из отверстия в обелиске била струйка холодной воды.

Мойка находилась на самом солнцепеке и торговцы с пиалами подбегали к ней, шлепая сандалиями по раскалённым камням: каждому нужно было освежиться глотком из ручейка и зачерпнуть воды, чтобы сбрызнуть поникшую зелень и фрукты. Ненадолго подходили и покупатели, чтобы запить сырную лепёшку и потереть влажными ладонями липкий от пота лоб. Подходили – и снова прятались в красные тени полотен, изредка хлопавших от порывов ветра.

Когда из-под тенистых рыночных переходов Кифа вышел к площади с каменной мойкой, то увидел, что вокруг бассейна с обелиском стоят люди. И с пустыми корзинами, и с корзинами, полными покупок, все они прислушивались к словам человека с большой пиалой в руках.

– Как эта пиала под жарким солнцем хранит свежесть воды, – вещал он, – так мой друг Бар-Абба лелеет чистые помыслы и надежды, находясь в заточении и ожидая казни за то, в чем его несправедливо обвиняют.

– Мы слышали! – отвечали ему из толпы, – Город полон слухов о том, что римские наместники винят неугодных граждан, чтобы избавиться от смуты!

– Город говорит вам правду! – кивал человек с пиалой, – Город не может обманывать своих жителей! Как гнездо не может обманывать своих птенцов. Такой птенец – Бар-Абба, мой друг и преданный сын своего города! Ах, если бы только услышал наш уважаемый префект мой слабый голос, когда перед казнью он спросит, кого из приговорённых город хотел бы оставить в живых! Ах, если бы только прозвучало имя сына Абба, повторенное хоть малым хором голосов! Мы бы тогда устроили большой праздник и так же щедро раздавали бы благодарность, как щедро дождь питает водой все живое!

С этими словами он взмахнул большой пиалой и вода из неё широким кругом взметнулась над толпой, окружающей обелиск. В воздухе вода разделилась на сотни тонких струек и мельчайших капель и благодатным дождём оросила разгоряченные головы и плечи стоявших вокруг оратора.

Наступила эффектная и трагическая пауза. Капли воды освежили головы горожан, бесхитростно внемлющих лживому увещевателю, а тот продолжал стоять, воздев к небу пустую пиалу, будто ожидая высшей милости с небес, которой вновь и вновь готов делиться с окружающими.

Кифа подошёл к толпе, окружающей каменную мойку. Кифа отлично слышал их разговоры и внутри его клокотал гнев, как лава клокочет внутри вулкана. Гнев этот он старался удержать уже довольно долго. С тех пор, как погиб отец прошло почти тридцать дней и все это время он старался оставаться хладнокровным и невозмутимым. Но в то мгновение, когда прохладная вода пролилась на раскалённые камни, его затаенный гнев не стерпел потока лживых увещеваний. И из вулкана, в котором бурлящая лава обиды плавит окаменевшую душу изнутри, вырвался язык пламени.

– Так ты говоришь, что сын Абба не убийца? Ты говоришь, что он не убивал?

Рвущийся наружу гнев – плохой советчик. На запах обиды и гнева, на этот прекрасный запах, похожий на то, как шипит капля жира, стекая с поджаренного мяса на головни в костре, дёрнул носом и приоткрыл один глаз спящий демон мщения.

Люди повернули головы в сторону Кифы, а человек с пиалой не спешил этого делать. Он выдержал паузу, дав себе время подумать, а зрителям – смутить своими взглядами чужака. Сначала он медленно опустил руки, а потом повернул голову и внимательно посмотрел на Кифу. В полной тишине изучив смельчака, посмевшего нарушить ход его спектакля, он вдруг широко улыбнулся и примирительным тоном произнёс, не глядя на Кифу, но обращаясь к собравшимся, будто спрашивая у них:

– Я? Да кто я такой, чтобы называть виновным другого? Разве же на мне тога судьи? Разве я известен мудростью Цезаря? Нет, молодой человек. Это не мои слова, но слова нашего родного, великого города. У кого хватит ума называть лжецом свой родной город? Разве только у того, кто лишён ума? Или у того, кто не считает город своею святыней, колыбелью своих детей? Скажите, люди, – воззвал он к толпе, – Слышал ли кто-то от меня, будто я называл Бар-Абба иначе, как не моим бедным другом, который томится под стражей?

– Нет, уважаемый! Ты только называл его своим другом и другом всех добрых людей города!

– Отчего же ты обвиняешь меня в том, чего я не делал? – Быстро продолжил человек, обращаясь к Кифе укоризненным тоном и не давая вступить в диалог, – Может быть, кто-то из вас слышал, что говорят в городе о моем бедном друге? Скажи хоть ты, почтенный седовласый старец, – Кифа снова промолчал, не решаясь перебить голос старца, чтобы этим поступком ещё больше не настроить толпу против себя.

– В городе говорят, – с готовностью прошамкал старикан дрожащим и сбивающимся голосом, – что сын Абба неповинен! В городе говорят, что префект в день Пасхи может помиловать его! В городе говорят, что в день его помилования Бар-Абба одарит город щедрым угощением!

Седой очень устал, пока произносил речь, а в конце даже начал задыхаться, выговаривая слова, поэтому гул голосов поддержал слабеющий голос старца. Тем временем человек с пиалой спустился и прошёл сквозь толпу к Кифе. Теперь он вёл себя наоборот: пристально смотрел в глаза Кифы и вещал ему прямо в лицо, но обращался при этом к другому:

– Это правда, старец! Жизнь не всегда была к тебе добра, но сейчас ты сказал нам чистую правду! – Он ещё ближе приблизил своё лицо к лицу побледневшего от бессильного гнева Кифы, так что тот ощутил его дыхание, и добавил, ткнув пальцем Кифе в плечо, – Нам всем будет лучше жить в нашем городе, если мы будем говорить правду, а не обвинять тех, к кому жизнь и так не всегда была добра!

Кифа поморщился – скорее от неприязни, чем от боли. Человек снова примирительно улыбнулся, обнял его и развернул лицом к толпе. Он протянул Кифе пустую пиалу и торжественно сказал:

– Бросай сюда монету каждый раз, молодой человек, когда скажешь правду. И проживи всю жизнь так, чтобы чаша была полна монет! Ты видишь, я дарю тебе богатое будущее! Многие на этой площади хотели бы получить такую пиалу, полную монет, разве не так?

Он обвёл глазами толпу и люди открыли рты и закивали головами в ответ.

– Скажите же вы все в день казни правду префекту! Правду, которую вы знаете! – пафосно закончил свою речь человек и медленно попятился, покидая площадь, – Скажите правду и вам щедро воздастся!

Он поднял руку и поклонился толпе. А люди закричали в ответ:

– Благодарим тебя, достойный сын нашего города! Спасибо, щедрый человек!

Видя, что человек, вызвавший такой сильный гнев Кифы, уходит, демон вскочил и рванулся в ту же сторону. Он обернулся и вопросительно посмотрел на Кифу: «И ты позволишь ему вот так просто уйти? Этому негодяю, который выгораживает убийцу твоего отца?». Демон метнулся к Кифе, дёрнул его за руку и снова в два прыжка оказался рядом с человеком с площади. Но Кифа старался не поддаваться зубастому уродцу и остался на месте.

Люди стали расходиться и старая женщина с корзиной, проходя мимо Кифы, который так и стоял с пустой пиалой, заметила:

– Даже не поблагодарил! Раньше молодые люди добрее были к старикам.

Наконец, площадь опустела. Кифа остался перед каменной мойкой. Плечо ныло в том месте, куда ткнул человек с пиалой. «Точно так же твой друг Бар-Абба ткнул ножом моего отца», проговорил вполголоса Кифа. Сказав это, он положил в пиалу монету. А потом ушёл, оставив пиалу с монетой на каменных ступенях. Злобно прищурившись, демон остался сидеть в том переулке, куда свернул человек, расставшийся со своими слушателями.

На обратном пути через рынок Кифа купил точильный камень. Кифа был очень доволен – он сумел не поддаться демону, выбрал отличный точильный камень и взял его за очень хорошую цену. Кифа самодовольно приосанился, но вздрогнул, когда расплачивался с продавцом точила: позади продавца, ухмыляясь, стоял демон. Он прекрасно знал, для чего Кифе нужен точильный камень.

Глава 6. Один день до казни. Дом Кифы

Следующий день до самого вечера Кифа провёл дома.

Утром Регем принёс ему горячий хлеб и немного сыра, заботливо завёрнутые в тряпку его матерью. Брат о чем-то говорил: не то спрашивал, не то рассказывал, время от времени задавая вопросы. Кифа кивал или отвечал односложно, иногда невпопад, и Регем заметил, что мысли брата где-то далеко. Кифа точил ножи и очень старательно относился к этому занятию.

Кифа и правда не отрывал взгляда от ножа, из под которого вылетали искры от трения об точильный камень. Но только для того, чтобы не видеть монстра, который с самого утра сидел у него под ногами. Демон таращился на Кифу и ходил за ним хвостом, как ходит собака, ожидая что хозяин кинет ей кусок свежего мяса. Демон знал, зачем Кифа точит ножи и зачем выбирает наиболее острый из них. Не чувствовал – знал.

– Я вижу, что твои мысли не здесь. – Сказал Регем. – Но прошу тебя: послушай, что я сейчас скажу.

Кифа поднял голову и посмотрел на него.

– Мать сказала, – продолжил Регем, – что завтра на площади будет много народу. Она сказала, что завтра к тому же праздник и люди будут толкать и давить друг друга. Она говорит, что хочет остаться дома и хочет, чтобы ты пришёл к нам и помог ей.

Его тетя, приходящаяся Регему матерью, была женщиной спокойной, старалась жить умиротворенно и призывала к этому родных. Когда отец был убит, она успокаивала Кифу словами о том, что так, видимо, предначертано судьбою и что этого захотели сами боги. К тому же она была женщиной предусмотрительной, и сразу предупредила Кифу, чтобы тот не жаждал мести. «Если боги таким способом избрали к себе моего брата – твоего отца, – то они позаботятся и о том, чтобы отсечь карающую руку. Его убийца отправится в царство мертвых ещё при жизни и огонь будет жечь его, и он будет горько сожалеть о том, что сделал». Но только эти слова были пустым звуком для Кифы. Его совершенно не беспокоило, как боги будут разбираться с трудностями, которые сами себе создают, и откуда об этом знает его тетя. Дело в том, что Кифа никогда не видел своей матери, а отец его о своей сестре никогда не был высокого мнения и частенько говорил ей в ответ: «Тебя послушать, так получится, что боги хотят только извести людей, вот и все. Хорошо бы им самим разобраться со своими пожеланиями, а не впутывать людей. Пожары, болезни и засухи? Да мы в детстве с большей выдумкой ловили песчаных змей, чем боги теперь управляют миром».

«Какая наивная попытка помешать моим планам», подумал Кифа. Он осторожно провёл кончиком большого пальца по лезвию, проверяя, насколько остро наточен нож. Потом убрал его и примирительно положил руку брату на плечо.

– Иди домой, Регем. – Сказал он. – Иди и скажи матери, что я благодарен за хлеб и за сыр. Скажи, что завтра я не смогу помочь ей, потому что завтра у меня есть свои мужские дела. Иди сейчас, потому что и сегодня у меня есть дела. Такие дела, в которых мне не нужен помощник.

– Что же ты будешь делать? – спросил брат, подглядывая на блестящие заточенными кромками ножи.

– Я буду думать об отце. – Задумчиво произнес Кифа и повторил, как будто самому себе, – Я буду думать об отце. Думать об отце.

– Нет ли твоём сердце зла, Кифа? – спросил Регем поднимаясь, но все ещё не сводя к глаз с блестящего металла.

Брат посмотрел на него.

– В моем сердце есть горечь. Много горечи, – ответил Кифа, – А кроме этого в моем сердце нет ничего. Теперь иди.

Демон поднялся, проводил гостя и, когда дверь закрылась, улёгся под ней, с удовольствием наблюдая за Кифой, который стиснул зубы и продолжал точить ножи, высекая искры.

Кифа не лукавил чтобы поскорее выпроводить брата. До самого вечера Кифа только тем и занимался, что думал об отце. Вообще говоря, он думал об отце постоянно. Каждый день после смерти отца Кифа думал о нем утром, когда просыпался, и вечером, когда ложился спать. Думал о нем когда шёл по улице, когда чувствовал, как припекает солнце и ветер ворошит волосы. Думал о нем, когда смотрел на других людей. Думал о нем, когда дышал.

В какой-то из дней он понял, что думать об отце и вспоминать время, проведенное с ним, очень приятно. Что от этого теплеет сердце, от этого дорога кажется короткой, а ноша – легкой. От этого чужие люди кажутся добрее. Не все, но многие.

Нож в руке Кифы стал все чаще соскальзывать с точильного камня. «Я устал?» – подумал Кифа, – «Сколько я уже сижу здесь с этими ножами?» Проведя день за однообразной работой он не заметил, что и края, и поверхность камня сточились и что колени его усыпаны тяжёлой песчаной и металлической крошкой.

Кифа медленно встал, расправляя затёкшие суставы, потянулся и глубоко, сладко зевнул. Он увидел что и руки покрыты мельчайшей чёрной пылью от сточенных в мелкую пудру кромок лезвий. С ковшом воды Кифа вышел на улицу и смыл приставшую пыль, а оставшуюся в ковше воду вылил на голову и растёр по лицу, шее и груди.

Прохлада и свежий воздух оказались так хороши, что Кифа вытащил из дома небольшую отцовскую скамью. Позади она была испачкана чем-то белым, толи мелом, толи известью. Сколько он себя помнил, в этом месте скамья всегда была испачкана белой пылью. Отец изо дня в день стирал эти белые отметины перед тем, как Кифа ложился спать. Но утром светлые пыльные полосы снова появлялись на обратной стороне скамьи.

Теперь Кифа сам тщательно вытер дерево и выставил скамью на улицу. Он оставил дверь приоткрытой, чтобы вечерняя свежесть проникла и в комнату. Сразу слева от входа в жилище на земле лежала ровная каменная плита, на которую как раз уместилась отцовская скамья. Придвинув ее вплотную к стене, Кифа уселся удобно и основательно, как это делают старики. Он выпрямил спину и поднял голову так высоко, что затылком коснулся замазанной известью стены дома.

Так он сидел довольно долго. С запрокинутой головой Кифа как будто сверху смотрел на редких прохожих, что шли мимо дома вверх и вниз по улице. Двое мужчин, потом женщина с детьми. За ними куда-то по своим собачьим делам пробежала рыжая собака. Длинные тени улицы из синих сделались серыми. Серыми стали и пшеничного цвета дома напротив. Все цвета улицы, лестниц, водосточных труб, вьющихся листьев и цветов на подоконниках смешались и стали одним синевато-серым облаком вечернего тумана.

Напившись этого тумана, словно освежающей лимонной воды, Кифа поднялся, затащил скамью в дом и закрыл дверь. Он чувствовал себя отдохнувшим и был готов к тому, что должно было произойти завтра. С мыслей обвалилась шелуха и остался только ясный и простой план того, что предстояло сделать. «Вот зачем старики сидят у дверей?», спросил Кифа сам себя.

Он лёг на покрывало, закрывающее соломенный матрац. На обратной стороне скамьи Кифа увидел новые белые следы. «Так это известь со стены», подумал он, сомкнул веки и уснул.

Глава 7. День казни. Площадь под балконом

Как ни рано проснулся Кифа, а переулок уже был наполнен людьми и все они шли в одну сторону. Кифа тоже шел среди них и слушал, как десятки шаркающих шагов ручейками вливались в бурлящую пересудами многолюдную улицу, которая несла их к площади. Людей становилось все больше, на улице становилось все теснее.

Вдруг, ряд за рядом, толпа нестройно остановилась. Дорогу к площади загородили солдаты, создав только один свободный коридор, но никого туда не пропускали. Вскоре стало ясно, для чего предназначался этот проход.

В сопровождении вооруженной стражи по горячим уличным камням на площадь один за другим прошли узники. Все они были босыми; ноги их были скованы, а руки связаны одной длинной верёвкой. Печальный немой караван прошествовал мимо и никто не решился ни приветствовать, ни проклинать их.

Узники ушли, а солдаты все ещё не освобождали проход к площади. Оставаясь на месте, людская толпа снова загудела разговорами. А Кифа подумал «Стоять бы здесь так до самого вечера. Стоять, стоять… А потом пойти домой». Но дело, которое ему предстояло сделать, было значительно труднее, чем просто выстоять день на солнцепеке. Об этом постоянно напоминал своей тяжестью демон, сидящий у него на плече.

Вместе с префектом в городе обычно появлялся большой отряд воинов. Кифа задумался, зачем римский наместник ездит в сопровождении солдат?

Может он – военачальник? Поэтому, куда направляется он – туда следуют и его солдаты? Но никакой войны в городе нет и зачем таскать с собой по мирной стране отряды, обученные военному искусству? Тогда, может быть, префект боится нападения разбойников? Но злодеи в пустыне не настолько искусны в своём деле и чтобы одолеть их хватило бы пяти, а то и четырёх крепких умелых воинов. Префекта же сопровождают десятки всадников. А, может быть, префект боится не за себя, а за жену, которая постоянно рядом с ним? Говорят, она видит вещие сны…

Вдали прозвучала какая-то команда и солдаты, охранявшие коридор, собрались в строй и направились к воротам. Толпа хлынула в освободившиеся переулки и заполнила площадь.

Деревянный помост был возведён как раз напротив балкона префекта. На помосте, привязанные к столбам, стояли узники. И около каждого узника было по два воина.

Кифа старался продвинуться как можно ближе к помосту. Он хотел посмотреть в глаза злодею бар-Абба, хотел видеть его ужас или страх, или что там чувствуют люди, которые проводят последние минуты жизни на скрипучем деревянном помосте, связанные по рукам и ногам. Но место у самого помоста уже было занято теми, кто вышел к площади из ближних переходов. Кифа не стал толкаться в плотной толпе, а остановился, решив со временем найти способ чтобы протиснуться ближе.

– Ты слышала, что сегодня день помилования сына Абба и в честь этого будет городской праздник? – услышал он разговоры по-соседству.

– Говорят, он вовсе не разбойник, а обвинён как бунтарь. Говорят, что он хотел лучшей жизни для города. Так жаль его, – прозвучало в ответ.

Демон горячо задышал в самое ухо Кифы. Убийца отца – не разбойник? Кифа не мог стерпеть таких разговоров, но боялся сорваться и выдать себя раньше времени. Поэтому он перестал стесняться и, работая плечами, стал приближаться сквозь толпу к помосту. Томясь в ожидании будущего представления, люди охотно подхватили досужие разговоры и Кифа снова и снова стал слышать эхо этих речей. Большого труда ему стоило не вступать в беседы с обманутыми людьми. «Молчи, ты здесь не для этого!» – уговаривал себя Кифа и усиленно работал локтями, высвобождая очередное место поближе к помосту. Он хорошо помнил, как смутился и не мог найти слов, возражая лживому горожанину на моечной площади. Ещё тогда Кифа осознал, что не преуспел в ораторском искусстве. А теперь уж точно не следовало испытывать себя в красноречии, а нужно было только пробраться как можно ближе. Чтобы видеть все своими глазами. Чтобы знать наверняка.

Наконец, Кифа вышел к помосту. Здесь все разглядывали узников у деревянных столбов. Отсюда также хорошо было видно префекта, когда он в белой одежде и с золотым венком на голове выходил на свой балкон. Балкон с обеих сторон украшали большие в человеческий рост вазоны из белого мрамора, украшенные лепным орнаментом и золотыми лентами. Префект появлялся в сопровождении такого же высокого как он, но гораздо более крупного и плечистого воина. Даже рослые солдаты, стоявшие под балконом, казались не такими уж крепкими в сравнении со своим начальником.

Ни префект в золотом венке и белой развевающийся одежде, ни военачальник, следующий за ним словно телохранитель, у Кифы не вызывали интереса. На помосте он увидел своего Бар-Аббу и впился в него взглядом, стараясь понять, что тот ощущает, стоя на эшафоте.

На круглом как лепешка и испещрённом морщинами и шрамами лице злодея не было решительно никаких эмоций. Его длинные, беспорядочно спутанные волосы были мокры от пота и свисали над лицом толстыми и извивающимися как дождевые черви локонами. Через прикрытые глаза Бар-Абба разглядывал площадь, поддерживаемый веревками и копьями конвоя. Его нижняя челюсть шевелилась: казалось, заключенный жевал что-то. Или, быть может, что-то бормотал.

Рядом раздался знакомый голос. Кифа узнал уличного заводилу, а рядом с ним в толпе с удивлением обнаружил ещё нескольких людей с моечной площади. Они похлопывали по плечам соседей и, кивая в сторону помоста, вполголоса говорили:

– Вот он, наш бунтарь. Римляне хотят казнить его, потому что боятся его.

Кифа углядел также и седовласого старца. Своим скрипучим дрожащим голосом тот втолковывал соседям:

– Сегодня, в день великого праздника, будет день помилования нашего друга, сына Абба. Бар-Абба хочет добра честным людям и только его имя прозвучит, когда префект спросит об этом.

Кифа снова почувствовал, как закипает его гнев, но тут к одному из подстрекателей выступила молодая женщина. Решительно взяв его за плечо, она с вызовом произнесла:

– Кто ты, что решаешь судьбу этих людей, томящихся на помосте в ожидании смерти? Кто ты, что наговариваешь свободным людям на площади, как им поступить?

Разговорчивый смутился и замолчал и в толпе поднялся ропот. А женщина, вдохновлённая отступлением соперника, продолжала:

– Если ты такой верный друг бунтарю на помосте, то иди и встань рядом с ним. Если ты хочешь дать ему шанс остаться вживых, то предложи префекту свою жизнь вместо его! Так поступают верные друзья! Ведь так, мужчины? Так поступают соратники и бунтари! Если ты – верный соратник, то иди и выполни свой долг, отдай свою жизнь за жизнь этого пленника. И дай людям сделать свой собственный выбор. Пусть они выберут не твоими хитрыми уговорами, а своим свободным сердцем.

По лицам было видно, что женщине удалось привлечь внимание людей у помоста и даже удалось заставить некоторых усомниться в решении ответить именем Бар-Абба на вопрос префекта о помиловании.

Пристыженный ею подстрекатель, пряча глаза, старался найти в толпе лазейку, чтобы исчезнуть. Но толпа потеряла к нему внимание: окружающие с интересом ждали, что ещё скажет бойкая молодая женщина. И она было открыла рот, чтобы донести до людей свою правду, но тут прямо рядом с ней появился тот самый человек с площади. Не давая женщине начать, он звонко хлопнул в ладоши и с деланным удивлением произнёс:

– А ведь я знаю тебя! – он указал на неё пальцем, – Это падшая женщина! Как и остальные женщины, ты говоришь не думая. Ну что же, не умолкай, а расскажи этим честным горожанам, каково это – быть падшей женщиной и при этом учить праведного горожанина чести.

– Праведного? – возмутилась та, – О какой праведности ты толкуешь, когда сам подбиваешь людей освободить злодея? Пускай я и вправду падшая, но я не двуличная как ты и твои приспешники. Слова мои ничем не удивят горожан, так что давай лучше послушаем тебя. Расскажи лучше ты, каково это – бесчестно пресмыкаться перед горожанами, плести паучьи сети интриг и злоумыслий вместо того, чтобы по-мужски принять свою судьбу? Давай, расскажи нам, каково это – быть падшим мужчиной?

В толпе засмеялись. Человек с площади замялся, но на балкон вышел префект и все взоры обратились в его сторону.

Префект что-то говорил, но Кифа не слушал его, а смотрел на эту маленькую женщину. Она поднесла ко рту сжатые кулаки и во все глаза глядела на помост, как будто среди узников был кто-то очень дорогой для нее. Вдруг вокруг Кифы закричали сотни голосов: «Бар-Абба! Бар-Абба!» Молодая женщина беззвучно рыдала, глядя на своего осуждённого и зажимая ладонями рот. К ней подошли мужчины, один из них заботливо поправил её темную накидку, а второй обнял за плечи.

Толпа молчала. Никто не произносил ни слова и Кифа, озадаченный этой тишиной, посмотрел на балкон. Префект сидел в кресле, вытянув вперёд руки и повернув ладони вверх. Перед ним склонился слуга, который лил из блестящего кувшина воду прямо на пальцы префекта. Вода разлеталась брызгами точно так же, как разлеталась брызгами та вода из пиалы в руках красноречивого человечка с площади. Когда кувшин опустел и слуга почтительно отошёл, префект встал, стряхнул воду с ладоней и ушёл с балкона внутрь дворца.

На помосте солдат разрезал веревки на руках и на ногах Бар-Абба. Когда он закончил, Бар-Абба поднял свободные руки над головой и довольная толпа вразнобой проревела его имя с новой силой, хотя об этом никто уже не просил.

– Как? Бар-Абба свободен? – Кифа предполагал, что этим может кончится, но все равно такой исход стал для него сюрпризом. Он-то в отличие от других совершенно точно знал, что Бар-Абба и в самом деле убийца. Поэтому неожиданно для себя Кифа произнёс эту фразу вслух. – Бар-Абба получил помилование?

– Да, сынок! – кивнула женщина, что стояла рядом с ним. – Такой большой сегодня день! Такой большой праздник! Не зря сегодня такое яркое солнце!

Кифа никак не разделял её воодушевления. Напротив, он считал, что в этом помиловании есть что-то неправильное. «Преступник освобождён в честь большого праздника, – думал он, пытаясь постичь смысл произошедшего. – Убийца моего отца помилован, потому что сегодня праздник. Не потому, что преступник каким-то особым образом раскаялся. И не потому, что мой отец возвратится домой на своих собственных ногах, живой и здоровый. И не потому, что в праздники удар ножом в грудь никому не приносит вреда. А почему тогда?»

– А почему? – спросил он женщину.

Она пожала плечами:

– Потому что так хотят люди, сынок. Потому что мир наш полон добрых людей. Ты тоже будь добрым, сынок. Надо быть добрым. Доброму человеку солнце светит, а недоброму – жжёт.

Кто-то случайно толкнул Кифу в плечо: народ на площади пришёл в движение. Солдаты и слуги покидали дворец префекта, а Бар-Абба спускался с деревянного помоста прямо в руки своих друзей, в числе которых был и человечек с площади. Помилованный злодей, все ещё мокрый от пота, щурил чёрные глаза на ярком солнце и устало улыбался друзьям сквозь свою широкую всклокоченную бороду.

– Эй, вы! А ну, шевелитесь! – двоих подельников Бар-Аббы солдаты подталкивали копьями к другой стороне помоста. Обреченные на казнь разбойники злобно огрызались и на помощь конвою поспешили ещё два солдата, оставив третьего узника, на вид – совершенно измученного. Воспользовавшись тем, что солдаты ослабили внимание за этим осуждённым, молодая женщина в накидке подошла к краю помоста рядом с ним. Настил был вровень с её головой и женщина взялась руками за края досок и приподнялась на носках, чтобы быть ближе к своему избраннику. Тот отрешенно смотрел поверх площади и поверх крыш, куда-то вдаль за пустынный желтый горизонт.

– Я не хочу разлуки с тобой, – быстро заговорила она вполголоса, – Я хочу чувствовать твоё дыхание. Я хочу слышать твой голос. Хочу касаться тебя. Я хочу смотреть в твои глаза! Слышишь!? – И, не сдержавшись, она зарыдала и перешла на крик. – Ты слышишь, я хочу хотя бы смотреть в твои глаза!

Кифа перевёл взгляд на Бар-Аббу, которого в толпе радостно хлопали по плечам и подбадривали и свои, празднуя удачный исход, и чужие, ожидая обещанное угощение. И снова повернулся к помосту, на котором суетились легионеры, копьями подгоняя преступников. И туда, где у края помоста замерли две человеческих фигуры, находясь так близко, и так далеко друг от друга.

«Я бы скорее согласился умереть для такой женщины», – подумал Кифа, – «Чем жить для таких друзей».