Текст книги "Сын своего отца. Повесть"

Глава 11. Побег

Кифа принял копьё из рук конвойного и подошёл к человеку, умирающему от жары и страданий на деревянном кресте. Низко, прямо по земле начинал мести резкий ветер, верный предвестник песчаной бури. Сильные порывы поднимали с земли горсти песка и с силой били этими горстями по ногам, обжигая колкими взмахами колючих крыльев, будто раскидывая вокруг себя тысячи острых игл.

Кресты не были высокими и ноги казнённых находились примерно в двух-трёх локтях от земли. Для каждого из них на кресте имелась маленькая дощатая ступенька; на ней вряд ли можно было устоять, но на какое-то краткое время можно было перенести свой вес, опираясь хотя бы одной ступней. Впрочем, это все равно не приносило облегчения, так как ступни были перебиты длинным железным гвоздём и всякое прикосновение к ним вызывало острую боль, от которой мутился рассудок и перед глазами плыли огненные пятна. Даже простое дуновение ветра приносило телу болезненные ощущения. А резкие порывы поднимающейся бури, швыряющие песок и в открытые раны, и во все ноющее болью тело, сделались новой причиной тяжёлых страданий приговорённых к смерти. Смерть милосердно щадила узников, и от этого они желали гибели с особой силой. Кифа осмотрел бедняг и увидел, что двое из них метались на своих крестах в полузабытьи, то вздрагивая, то на короткое время обретая сознание, чтобы тут же вновь безвольно повиснуть, закатив глаза. Всё теперь убивало их: и солнце, и ветер, и судороги собственного тела, и каждое движение сердца, и пульсирующая в их сердцах кровь.

Третий же из них будто бы принял судьбу, а может уяснил, что каждое проявление жизни в его теле – напряжение мышц или моргание веками и даже само дыхание – несет за собой лишь новые мучения.

– Пить… – снова прошептали губы казнённого и Кифа приблизился. Он приподнял копьё и прижал пропитанную кислым солдатским вином губку к его губам.

Губы казнённого не дрогнули, не открылись глаза. Капли влаги, выдавленные из губки, скатились и мгновенно впитались в песчаную корку, которой покрылась его борода. Песок был уже в самом воздухе; солнце превратилось в бурое пятно на темном фоне песчаных туч. Командир поднялся и, укрываясь от песка солдатским щитом, закричал людям:

– Довольно! Расходитесь! Идёт буря! – Он подошёл к легионерам, охраняющим кресты, и приказал каждому второму оттеснять людей в город.

Через некоторое время осталось только полтора десятка самых стойких горожан, которые во что бы то ни стало хотели оставаться здесь, со своим избранником, пока его не заберёт у них сама смерть, отныне и уже навсегда. Они сопротивлялись буре, держась друг за друга, укрываясь от безжалостных песчаных пощечин платками. Командир щурясь глядел в сторону городской стены и говорил, то и дело кашляя и сплевывая песок:

– Префект или центурион должны отдать приказ. Не будем же мы торчать тут всю ночь, охраняя кресты.

Кифа уже не мог различить силуэт городской стены в песчаном тумане. Кресты и фигуры людей вокруг ещё были кое-как заметны. Но дальше двадцати шагов стояли стеной густые валы рыжего песка, и валы эти гудели и бурлили в воздухе, как буруны кипящей в котле воды.

Так прошло еще какое-то время. Казнённые стонали и ждали смерти, люди молились, а солдаты выстаивали своё, закрываясь от песка накидками. Ветер кидал песчаные волны со всех сторон, завиваясь смерчами вокруг каждого из них. Смертоносная буря была совсем рядом.

Кифа пробовал ещё раз увлажнить губы приговорённого к жуткой смерти. Ему даже показалось, что губы того дрогнули, но Кифа решил, что это ему примерещилось. Тело казнённого было совершенно неподвижным и ветер начал заносить его, превращая в песчаную глыбу, а глаза Кифы обильно слезились на ветру и очень чесались из-за проникшего под веки мелкого песка.

Кифа оставил попытки облегчить участь страдальца и отвернулся, кутаясь от песка в накидку, но вдруг вздрогнул от громкого голоса, раздавшегося за спиной. Да и остальные, кто был рядом, испуганно озирались: голос звучал чрезвычайно громко и ясно, перекрывая собой вой ветра:

– Свершилось!

Забыв на время о надвигающейся буре, люди уставились на фигуру, распятую на кресте. Солдаты онемели от удивления, а его сторонники упали на колени в благоговейном восторге. Глаза узника были раскрыты и ни одна ресница не дрожала, несмотря на беснующийся песчаными вихрями ветер. Кифа смотрел с открытым ртом и даже не замечал, что язык и зубы его сразу покрылись слоем песка.

– Свершилось, отец. Я иду в твои руки. – Спокойно и ясно произнёс с креста приговорённый.

Сказал так свободно, будто не изнемогал на кресте несколько часов под палящим солнцем. Сказал так, будто все время набирался сил для этого прощания и оттого только и молчал. Вслед за этим силы оставили его, глаза снова закрылись, голова склонилась и больше уже он ни одним мускулом не противился ветру, который с несокрушимым трудолюбием принялся творить из его бездыханного тела печальнейшую песчаную статую.

Из мрака появились три человеческих фигуры. Это были Несущие смерть, которых префект отправил, чтобы те перебили ноги страдающим узникам, а после прикончили их. И это было вовсе не проявление сострадания и не милость к приговорённым – за долгие годы деспотичного управления горожане убедились, что подобные чувства префекту просто неведомы. И он оставил бы всех троих умирать, даже не вспоминая о том и проводя дни в иных заботах. Но приближался праздник пасхи и богатые из горожан упросили римского управителя о том, чтобы к субботе снять с крестов тела и убрать место казни.

– Быстрее делайте своё дело, – приказал командир, – здесь вот-вот будет буря.

– В городе тоже беспокойно, – ответил один из Несущих смерть и Кифа прислушался, – недалёко от Претории нашли мертвое тело бандита, которого префект освободил сегодня от казни.

– Раскаялся и сдох? – Спросил командир.

– Если только от раскаяния в груди появляется дыра и хлещет кровь, заливая утлую каморку, в которой давно никто не живет, – ответил легионер и многозначительно добавил, – но не это странно. Из-за преступника, которому все равно пора висеть на кресте, живому или мертвому, никто бы и не пошевелился. Но рядом с ним истекал кровью человек. И в этом человеке один из ветеранов узнал кого-то важного. Его приказали срочно завернуть в тоги и осторожно доставить в Преторию.

– Что же странного? Бандит напал на него.

– Скорее всего так и было, – кивнул почтительно легионер, – но у обоих раны от ножей, а никакого оружия при них не нашли.

Сердце Кифы заколотилось. «Да у него же в животе торчал нож!», чуть было не вскричал он, «Бар-Абба вогнал нож, да ещё со звериной злобой вдавил его в беднягу так, что, должно быть, пробил тело насквозь!»

Но ничего не сказал, а вдруг почувствовал, как кровь стучит в висках и приливает к лицу. Слушая бешеный стук в груди, Кифа отвернулся и даже склонил голову, чтобы скрыть своё чрезвычайное волнение. Командир озадаченно замолчал и Несущие смерть приступили к выполнению приказа. Не видя более нужды в конвоировании, командир отправил своих солдат в город, чтобы не подвергать их рискованным испытаниям в объятиях песчаной бури. Вместе с солдатами в город отправились и те горожане, что были у креста. Остался из них только один: он надеялся, что ему разрешат забрать тело своего мученика, но командир отказал в этом, так как никакого указания о телах трое посланников смерти не принесли. Тогда последний упросил людей, отправившихся в город, принести ему весть о таком разрешении, как только это станет возможным. А до той поры непоколебимо решил оставаться у тела.

Кифа снова удивился: эта преданность и готовность остаться один на один перед бурей с мертвым телом своего друга не могли не вызвать уважения. Кифа вспомнил и взгляд молодой женщины, полный боли и еще чего-то такого, что ему было еще неизвестно. Может быть по причине молодости лет, а может быть потому, что таких близких отношений у Кифы еще не было.

«Откуда берутся такие верные друзья? Где искать с ними знакомства и за что можно рассчитывать на такое самопожертвование?», думал Кифа, мысленно перебирая своих знакомых и в том числе Регема, который малодушно отступился от братской преданности не то что на деле, а даже на словах.

– Можешь остаться с этим беднягой, или вернуться в город с Несущими смерть, – командир прервал его рассуждения.

– Остаюсь! – моментально отвечал Кифа. В его положении возвращение в город казалось ему таким же легкомысленным, как и попытка пережить песчаную бурю. Так что он ухватился за возможность ещё ненадолго оттянуть решение своей судьбы, к которому так и не был готов и которого так боялся. Вернее, боялся не самого решения, это как раз было бы простым. Кифа боялся сделать неверный выбор. Боялся, что последствия этого решения могут быть настолько серьезными, что перевёрнут всю его дальнейшую жизнь и сделают бесполезными предыдущие годы. А он надеялся – очень надеялся – хотя бы пережить отца. Чтобы, встретившись с ним по ту сторону жизни, сесть на берегу озера и рассказать об этом.

Кифа был уверен, что какой бы темной или тяжелой та сторона не оказалась, такая встреча обязательно состоится. И обязательно найдётся берег озера, на котором они будут сидеть. Пусть даже по ту сторону жизни это будет берег Мучительной Боли у озера Поздних Раскаяний. Все равно они будут сидеть на этом берегу и говорить. Потому что слишком уж многое осталось недосказанным. Слишком многим Кифа не мог более ни с кем поделиться, а сам не знал ответов на свои вопросы.

Несущие смерть не произнося ни слова прикончили мучившихся на крестах бедняг и ушли. Их силуэты растворились в песчаных вихрях уже через десяток шагов. Буря становилась все злее, ветер – все неистовее и непроницаемые сумерки окутали гору. Горожанин приблизился к кресту, благо теперь никто не запрещал ему этого, и обнял бездыханное тело. «Уж не собирается ли он умереть в этой буре вслед за своим другом?» – подумал Кифа. А вслух спросил:

– Ты не боишься песчаной бури?

– Нет, не боюсь. – Чуть погодя ответил тот. – И ты не бойся, легионер. Песчаная буря не принесёт человеку такого вреда, какой он нанесёт себе сам. А самая губительная катастрофа уже произошла на наших с тобою глазах. – И он снова обнял тело на кресте.

Кифа сделал шаг назад. Потом ещё шаг назад. Потом ещё. Потом он сел, щурясь от ветра снял ненавистные калиги, ремень с коротким мечом в ножнах и шлем. Потом он поднялся и пошёл, не оборачиваясь ни на гору с крестами, ни на город, ни на чужого верного друга, неподвижно сжимающего в объятиях самое ценное, что было в его жизни.

Долго он шел, или нет – сказать было бы очень сложно. Кифа не мог судить о времени по солнцу: песок был и под его ногами, и над головой, и везде в той темноте, которая сомкнулась вокруг него. Иногда целая вечность уходила только на то, чтобы сделать один-единственный шаг, и он шёл так, будто рыл голыми руками нору в песчаной горе. Буря крутила свои вихри, и они яростно атаковали тело, покрасневшее от уколов сотен тысяч песчинок. И временами песчаная стена перед ним была плотнее, чем песок под ногами, в который ноги скользили и подкашивались, не чувствуя твёрдую основу. И от этого казалось, что под ногами нет ничего, и что он летит сквозь каменную стену, словно стрела, выпущенная из чудесного лука каким-то богом; стрела, которая имеет удивительную возможность пронзать камень, хотя бы и раздирая об него в кровь своё острие.

Кифа просто шел. Не стараясь выбирать дорогу, а упорно и терпеливо делая шаг за шагом, он отдалился от горы с крестами за несколько десятков, а может сотен песчаных дюн. И если бы буря вдруг кончилась, он не увидел бы вокруг себя ничего, кроме песка. Но бесконечная, безбрежная буря не кончалась, а продолжала изматывать и трепать его.

Ноги по колено проваливались в песок. На то, чтобы выбираться из песчаной трясины уходило куда больше сил и времени чем на то, чтобы сделать следующий шаг. Но он находил силы на следующий шаг, потому что хотел ощутить землю. Кифа отбросил бесплодные попытки разглядеть что-либо и надеялся хотя бы ногами почувствовать под песчаными волнами крепнущую землю или редкие камни. И вело его уже не желание пройти бурю насквозь и выбраться из нее, а жажда почувствовать под ногами земную твердь.

В песчаной круговерти Кифа перестал понимать где верх, а где низ; перестал понимать стоит он, или ползёт, или лежит, перебирая в заполненном песком воздухе руками и ногами, и ветер тащит его неведомо куда, не то подкидывая, не то зарывая глубже и глубже, наотмашь накидывая на голову песчаные оплеухи.

У ветра не было направления. Буря неслась на Кифу ото всюду и путала по рукам и ногам, как туго пеленающий кокон. Потом в носу, во рту и в его горле скопилось столько песка, что Кифа уже не мог остановить судорожный кашель, с помощью которого его тело пыталось избавиться от раздражения при дыхании. Но каждый раз, когда Кифа открывал для кашля рот, он получал новый глоток песку. Наконец ему не стало хватать воздуха даже для того, чтобы кашлять. Кифе показалось, что он падает, но он не мог найти опору руками, а лишь закрывал ими лицо. А ноги увязли так, будто были скованы, и сил вытаскивать их уже не было. И ещё ему до смерти захотелось глубоко вздохнуть. Но на грудь навалилась такая неподъёмная тяжесть, что Кифа не мог больше ни дышать, ни держаться на безвольных ногах. Он упал, хотя и не ощутил удара об землю. Напротив: падение было долгим и свободным, как полет. Буря приняла его глубокими тёплыми объятиями, заботливо подоткнула вокруг тяжелое, плотное одеяло и мягко гладила его избитое ветром тело материнскими шершавыми ладонями.

Глава 12. Дорога.

Обретя сознание, Кифа прежде всего увидел небо. Он также понял по острому запаху и толстым упругим волоскам, вонзившимся в кожу, что находится на верблюжей шерсти. И что, раз пустынный горизонт покачивается и движется в сторону, а ноги самого Кифы неподвижны, значит верблюд этот живой и везёт его куда-то на своей спине.

Затем Кифа ощутил как чешется изнутри горло, как будто ему пришлось поесть сушеного острого перца, не запивая ни водой, ни молоком. Кифа закашлялся и, почувствовав как воздух проходит в его нутро, вспомнил о песчаной буре.

Раздался окрик, вслед за которым верблюд остановился и тогда перед лицом Кифы появился ездок. Похожий на простого караванщика из тех, что приводили в его город навьюченных мешками и тюками верблюдов: худощавый старик с красным обветренным лицом, прядями седых волос из-под выцветшего тюрбана, покрытого белесыми волнами соли.

Костлявой ладонью с какими-то неимоверно длинными и твёрдыми пальцами старик пошлепал его по щеке, и если бы Кифа своими глазами не видел его руку, то решил бы, что старик отходил его по лицу бамбуковой тростью. Убедившись, что Кифа жив, старик почему-то закричал на него. Он кричал на неизвестном Кифе языке и, не в силах понять слов, Кифа только слабо улыбнулся в ответ, как бы благодаря старика за спасение.

Старик снова закричал на него голосом дурного соседского петуха, который стал вскрикивать как ворона с тех пор, когда в переулке на него наступила лошадь. Потом старик неожиданно загавкал по-собачьи, широко растягивая рот. Только тогда, разглядывая эту странную гримасу, глядя в блестящие глаза караванщика, Кифа догадался что старик смеётся.

Караванщик напоил его кислым комковатым молоком и угостил какой-то едой, твёрдой как камень и очень соленой. Кифа понятия не имел, сколько дней он был лишён чувств, но сильно ослабел и был благодарен за любую пищу. Он и сам понимал, что караванщик делит с ним собственный скудный рацион.

– Х-хас-с! Х-х-хас-с! – То и дело отхаркивал караванщик. При этом он резко бил себя в грудь кулаком и Кифа, уже знакомый с крепостью его рук, подумал, что такими ударами тот легко может сломать себе рёбра.

Скоро Кифе стало значительно лучше. Он был исполнен благодарности за своё спасение и хотел объяснить это караванщику. Но костлявый старик с необыкновенно живым и эмоциональным лицом уяснил, что Кифа не знает его языка, и молча шёл на своём обычном месте рядом с верблюдом. Только иногда он поглядывал на Кифу, растягивал от уха до уха беззубый рот, демонстрируя крайнюю степень приветливости, и снова задыхаясь бил себя в грудь, отхаркивая с шипением своё «Х-хаз-с-с!»

Кифа ловил каждое такое обращение и кивал старику в ответ, складывая вместе ладони и надеясь, что старик примет этот жест покорности и почтения. Все равно сам Кифа не мог произнести ни звука, а всякий раз, когда пытался это сделать, чувствовал в горле зудящую боль.

Буря изрядно потрепала его. Суставы ныли, а тело было покрыто ссадинами, которые отвратительно чесались так, что Кифа раздирал их в кровь. А потом они снова чесались из-за того, что эта кровь запекалась на солнце.

Кифа оставил попытки общения со стариком. Караванщик уселся на верблюда, который шёл впереди, и в голос заныл звучными и тоскливыми всхлипываниями. Его затейливые блеяния и пощёлкивания раз от раза повторялись и Кифа понял, что старик поёт песню. Что именно это была за песня, Кифа не знал. Да и караванщик, судя по всему, тоже.

Под эту странную мелодию, своим необыкновенным звучанием не принадлежащую ни пустыне, ни вообще всей бескрайней земле, с ее солнцем, покидающим горизонт и звёздами, загорающимися над головой, Кифа уснул.

Ночью, когда караван сделал остановку, старик стащил спящего Кифу с верблюда, разбудил его и дал горячего отвара из трав, который соорудил тут же в котелке на нехитром костре. Напиток издавал запах навоза, но другого питья не было и Кифа послушно приложился к горячей жидкости. Караванщик сел рядом. Первые несколько глотков чуть обожгли горло и от неожиданности Кифа хотел выплюнуть вонючий отвар. Караванщик проворно схватил его одной рукой за затылок, а другую прижал ко рту: «Глотай!» и Кифе пришлось терпеть. Казалось, что от горячего едкого отвара горло запылало и он жалобно замычал. Но не сделал и двух вздохов, как огонь во рту утих. Тогда Кифа допил отвар, отчаянно борясь с подступающей от дурного запаха рвотой.

Караванщик одобрительно покивал и начал произносить что-то успокаивающее на своём кукушечьем языке. Забыв, что он не может вымолвить ни звука, Кифа машинально открыл рот и неожиданно для себя проговорил вслух «Я не понимаю!» Сказав это, Кифа удивленно замолчал, а старик довольно закаркал, широко растягивая рот. Он знаками дал понять, что нужно выпить ещё немного, и на этот раз Кифа выпил снадобье даже не поморщившись.

– Кифа! – Сказал он караванщику, хлопая себя ладонью по груди.

– Х-хас-с! – Ответил ему старик, повторяя его жест.

– Так это что – твоё имя?

– Х-хас-с! – энергично закивал старик и радостно залаял.

Кифа узнал имя верблюда, название напитка и коврика из сухих растений, на котором они сидели. Он узнал, как старик называет песок, небо и звезды. Повторял новые странные слова, коверкая их и вызывая у караванщика веселые приступы собачьего тявканья и поскуливания. А когда Кифа узнал название всего вокруг, во что старик мог ткнуть своим длинным костлявым пальцем, то показал рукой на горизонт и произнёс название своего города.

Старик охотно поднялся с коврика, подобрался поближе к Кифе и, взявшись за его ладонь, развернул ее в ту сторону, откуда пришёл караван. Выставив и свою длинную как доска руку в ту же самую сторону, караванщик для убедительности кивнул и несколько раз повторил название города со своим птичьим акцентом.

Тогда Кифа повернул руку в ту сторону, куда направлялся караван, и молча посмотрел на старика. В ответ караванщик произнёс слово, которого Кифа никогда не слышал. Было ли то название города, страны или чего-то другого, находящегося впереди на их пути, Кифа не знал. Да и не хотел знать.

Спустя четыре дня пути Кифа заметил, что дюны вокруг них стали ниже, затем стали чаще попадаться площадки земли, за которую цеплялись желтые тонкие травинки, а к вечеру пустыня кончилась. В желтом мареве горизонта все ещё не было ни леса, ни гор. Караван шёл пыльной степной дорогой, которую Кифа едва различал. Старик же безошибочно направлял верблюдов каким-то своим чутьем путешественника.

«Как можно запомнить дорогу там, где нет никаких примет?» – думал Кифа – «Мы не петляем и не меняем направления, идём ровно и уверенно, а старик все время спит и даже не смотрит по сторонам, не сверяет путь по солнцу. Можно найти дорогу в лесу, примечая деревья. Можно идти на мерцающий в небе свет драгоценного камня, который сияет на венке Артемиды. А караван идёт, ведомый каким-то неизвестным мне чувством, которое имеет этот старик. Может быть, он ощущает дорогу так, как чувствуют свой путь птицы в небе? Или у караванщика есть свой дух, который, подобно птице, летит над нами и видит то место, в которое мы направляемся и которое пока ещё скрыто от нас?»

Кифа поглядел вверх, но никакого духа не увидел. В небе над ними было только ослепительно яркое солнце и Кифа часто заморгал, и в его глазах появилось много маленьких белых, желтых и голубых солнц. «Хотел бы я иметь такого духа, который летит высоко-высоко и видит все. И может подсказать без ошибки, какой дорогой мне идти туда, где ждёт что-то, пока ещё невидимое и неизвестное, но очень желанное и хорошее» – думал Кифа, играя с солнечным светом. Думать и смотреть на солнце – это были немногие доступные для него в пути развлечения.

Караван стал понемногу забирать вправо и Кифа, вновь удивляясь прозорливости старика и его способности определять верный путь, шарил глазами по горизонту, силясь высмотреть причину, по которой караванщик стал менять направление. Вдруг взгляд его уцепился за какой-то темный бугорок – то ли дерево, то ли куст, виднеющийся вдалеке.

– Там что-то есть! – крикнул он старику и караванщик закивал в ответ.

Кифа уже без труда мог разглядеть дорогу. Теперь он понимал направление и по еле заметным приметам видел сам, что верблюды следовали по пути, натоптанному до них другими караванами. Каким-то новым чутьём Кифа понял, что у этого бугорка они сделают остановку. Кифа был готов к этой остановке и больше всего желал спешиться с верблюда, чтобы хотя бы немного обследовать местность. Ссадины на его теле уже затянулись и подсохли, боль в суставах стихла и горло, обильно орошаемое несколько дней вонючим отваром, тоже зажило.

Со временем Кифа смог разглядеть холмик, к которому они приближались. Это был не куст, и не дерево, а чей-то брошенный посреди степи возок. Когда караван встал, Кифа увидел, что возок вовсе не брошенный, а, напротив, довольно опрятный и даже не пустой, а наполненный подсыхающими на солнце оранжевыми тыквами, каждая размером с голову.

За возком на земле поднималась каменная кладка колодца, накрытая широкой дощатой крышкой. А за колодцем стоял ещё один возок. С веревками из вымоченной конопли и ремешками, сплетенными из узких кожаных полос.

На этом месте они и остановились.