Текст книги "Стихотворения для школьников"

«Уж небо осенью дышало…»

 
Уж  небо  осенью  дышало,
Уж  реже  солнышко  блистало,
Короче  становился  день,
Лесов  таинственная  сень
С  печальным  шумом  обнажалась,
Ложился  на  поля  туман,
Гусей  крикливых  караван
Тянулся  к  югу:  приближалась
Довольно  скучная  пора;
Стоял  ноябрь  уж  у  двора.
 

Из цикла «Песни западных славян»

Вурдалак[6]6
  Вурдалаки, вудкодлаки, упыри – упыри, вы ходящие из своих могил и сосущие кровь живых людей. Лекарством от укушения упыря служит земля, взятая из его могилы.


[Закрыть]

 
Трусоват  был  Ваня  бедный:
Раз  он  позднею  порой,
Весь  в  поту,  от  страха  бледный,
Чрез  кладбище  шёл  домой.
 
 
Бедный  Ваня  еле  дышит,
Спотыкаясь,  чуть  бредёт
По  могилам;  вдруг  он  слышит,  —
Кто-то  кость,  ворча,  грызёт.
 
 
Ваня  стал;  –  шагнуть  не  может.
Боже!  думает  бедняк,
Это,  верно,  кости  гложет
Красногубый  вурдалак.
 
 
Горе!  малый  я  не  сильный;
Съест  упырь  меня  совсем,
Если  сам  земли  могильной
Я  с  молитвою  не  съем.
 
 
Что  же?  вместо  вурдалака  —
(Вы  представьте  Вани  злость!)
В  темноте  пред  ним  собака
На  могиле  гложет  кость.
 

Конь

 
«Что  ты  ржёшь,  мой  конь  ретивый,
Что  ты  шею  опустил,
Не  потряхиваешь  гривой,
Не  грызёшь  своих  удил?
Али  я  тебя  не  холю?
Али  ешь  овса  не  вволю?
Али  сбруя  не  красна?
Аль  поводья  не  шелковы,
Не  серебряны  подковы,
Не  злачёны  стремена?»
 
 
Отвечает  конь  печальный:
«Оттого  я  присмирел,
Что  я  слышу  топот  дальный,
Трубный  звук  и  пенье  стрел;
Оттого  я  ржу,  что  в  поле
Уж  не  долго  мне  гулять,
Проживать  в  красе  и  в  холе,
Светлой  сбруей  щеголять;
Что  уж  скоро  враг  суровый
Сбрую  всю  мою  возьмёт
И  серебряны  подковы
С  лёгких  ног  моих  сдерёт;
Оттого  мой  дух  и  ноет,
Что  наместо  чепрака
Кожей  он  твоей  покроет
Мне  вспотевшие  бока».
 

Анчар[7]7
  Древо яда.


[Закрыть]

 
В  пустыне  чахлой  и  скупой,
На  почве,  зноем  раскаленной,
Анчар,  как  грозный  часовой,
Стоит  –  один  во  всей  вселенной.
 
 
Природа  жаждущих  степей
Его  в  день  гнева  породила,
И  зелень  мёртвую  ветвей
И  корни  ядом  напоила.
 
 
Яд  каплет  сквозь  его  кору,
К  полудню  растопясь  от  зною,
И  застывает  ввечеру
Густой  прозрачною  смолою.
 
 
К  нему  и  птица  не  летит,
И  тигр  нейдёт:  лишь  вихорь  чёрный
На  древо  смерти  набежит  —
И  мчится  прочь,  уже  тлетворный.
 
 
И  если  туча  оросит,
Блуждая,  лист  его  дремучий,
С  его  ветвей,  уж  ядовит,
Стекает  дождь  в  песок  горючий.
 
 
Но  человека  человек
Послал  к  анчару  властным  взглядом,
И  тот  послушно  в  путь  потек
И  к  утру  возвратился  с  ядом.
 
 
Принёс  он  смертную  смолу
Да  ветвь  с  увядшими  листами,
И  пот  по  бледному  челу
Струился  хладными  ручьями;
 
 
Принёс  –  и  ослабел  и  лёг
Под  сводом  шалаша  на  лыки,
И  умер  бедный  раб  у  ног
Непобедимого  владыки.
 
 
А  царь  тем  ядом  напитал
Свои  послушливые  стрелы
И  с  ними  гибель  разослал
К  соседям  в  чуждые  пределы.
 

Арион

 
Нас  было  много  на  чёлне;
Иные  парус  напрягали,
Другие  дружно  упирали
В  глубь  мощны  вёслы.  В  тишине
На  руль  склонясь,  наш  кормщик  умный
В  молчанье  правил  грузный  чёлн;
А  я  –  беспечной  веры  полн,  —
Пловцам  я  пел…  Вдруг  лоно  волн
Измял  с  налёту  вихорь  шумный…
Погиб  и  кормщик  и  пловец!  —
Лишь  я,  таинственный  певец,
На  берег  выброшен  грозою,
Я  гимны  прежние  пою
И  ризу  влажную  мою
Сушу  на  солнце  под  скалою.
 

Бесы

 
Мчатся  тучи,  вьются  тучи;
Невидимкою  луна
Освещает  снег  летучий;
Мутно  небо,  ночь  мутна.
Еду,  еду  в  чистом  поле;
Колокольчик  дин-дин-дин…
Страшно,  страшно  поневоле
Средь  неведомых  равнин!
 
 
«Эй,  пошёл,  ямщик!..»  –  «Нет  мочи:
Коням,  барин,  тяжело;
Вьюга  мне  слипает  очи;
Все  дороги  занесло;
Хоть  убей,  следа  не  видно;
Сбились  мы.  Что  делать  нам!
В  поле  бес  нас  водит,  видно,
Да  кружит  по  сторонам.
 
 
Посмотри:  вон,  вон  играет,
Дует,  плюет  на  меня;
Вот  –  теперь  в  овраг  толкает
Одичалого  коня;
Там  верстою  небывалой
Он  торчал  передо  мной;
Там  сверкнул  он  искрой  малой
И  пропал  во  тьме  пустой».
 
 
Мчатся  тучи,  вьются  тучи;
Невидимкою  луна
Освещает  снег  летучий;
Мутно  небо,  ночь  мутна.
Сил  нам  нет  кружиться  доле;
Колокольчик  вдруг  умолк;
Кони  стали…  «Что  там  в  поле?»  —
«Кто  их  знает?  пень  иль  волк?»
 
 
Вьюга  злится,  вьюга  плачет;
Кони  чуткие  храпят;
Вон  уж  он  далече  скачет;
Лишь  глаза  во  мгле  горят;
Кони  снова  понеслися;
Колокольчик  дин-дин-дин…
Вижу:  духи  собралися
Средь  белеющих  равнин.
 
 
Бесконечны,  безобразны,
В  мутной  месяца  игре
Закружились  бесы  разны,
Будто  листья  в  ноябре…
Сколько  их!  куда  их  гонят?
Что  так  жалобно  поют?
Домового  ли  хоронят,
Ведьму  ль  замуж  выдают?
 
 
Мчатся  тучи,  вьются  тучи;
Невидимкою  луна
Освещает  снег  летучий;
Мутно  небо,  ночь  мутна.
Мчатся  бесы  рой  за  роем
В  беспредельной  вышине,
Визгом  жалобным  и  воем
Надрывая  сердце  мне…
 

«Брожу ли я вдоль улиц шумных…»

 
Брожу  ли  я  вдоль  улиц  шумных,
Вхожу  ль  во  многолюдный  храм,
Сижу  ль  меж  юношей  безумных,
Я  предаюсь  моим  мечтам.
 
 
Я  говорю:  промчатся  годы,
И  сколько  здесь  ни  видно  нас,
Мы  все  сойдём  под  вечны  своды  —
И  чей-нибудь  уж  близок  час.
 
 
Гляжу  ль  на  дуб  уединенный,
Я  мыслю:  патриарх  лесов
Переживёт  мой  век  забвенный,
Как  пережил  он  век  отцов.
 
 
Младенца  ль  милого  ласкаю,
Уже  я  думаю:  прости!
Тебе  я  место  уступаю:
Мне  время  тлеть,  тебе  цвести.
 
 
День  каждый,  каждую  годину
Привык  я  думой  провождать,
Грядущей  смерти  годовщину
Меж  их  стараясь  угадать.
 
 
И  где  мне  смерть  пошлёт  судьбина?
В  бою  ли,  в  странствии,  в  волнах?
Или  соседняя  долина
Мой  примет  охладелый  прах?
 
 
И  хоть  бесчувственному  телу
Равно  повсюду  истлевать,
Но  ближе  к  милому  пределу
Мне  всё  б  хотелось  почивать.
 
 
И  пусть  у  гробового  входа
Младая  будет  жизнь  играть,
И  равнодушная  природа
Красою  вечною  сиять.
 

Буря

 
Ты  видел  деву  на  скале
В  одежде  белой  над  волнами,
Когда,  бушуя  в  бурной  мгле,
Играло  море  с  берегами,
Когда  луч  молний  озарял
Её  всечасно  блеском  алым
И  ветер  бился  и  летал
С  её  летучим  покрывалом?
Прекрасно  море  в  бурной  мгле
И  небо  в  блесках  без  лазури;
Но  верь  мне:  дева  на  скале
Прекрасней  волн,  небес  и  бури.
 

«Весна, весна, пора любви…»

 
Весна,  весна,  пора  любви,
Как  тяжко  мне  твоё  явленье,
Какое  томное  волненье
В  моей  душе,  в  моей  крови…
Как  чуждо  сердцу  наслажденье…
Всё,  что  ликует  и  блестит,
Наводит  скуку  и  томленье.
 

—

 
Отдайте  мне  метель  и  вьюгу
И  зимний  долгой  мрак  ночей.
 

«В поле чистом серебрится…»

 
В  поле  чистом  серебрится
Снег  волнистый  и  рябой,
Светит  месяц,  тройка  мчится
По  дороге  столбовой.
 
 
Пой:  в  часы  дорожной  скуки,
На  дороге,  в  тьме  ночной
Сладки  мне  родные  звуки,
Звуки  песни  удалой.
 
 
Пой,  ямщик!  Я  молча,  жадно
Буду  слушать  голос  твой.
Месяц  ясный  светит  хладно,
Грустен  ветра  дальный  вой.
 
 
Пой:  «Лучинушка,  лучина,
Что  же  не  светло  горишь?»
 

«…Вновь я посетил…»

 
  …Вновь я посетил
Тот  уголок  земли,  где  я  провёл
Изгнанником  два  года  незаметных.
Уж  десять  лет  ушло  с  тех  пор  –  и  много
Переменилось  в  жизни  для  меня,
И  сам,  покорный  общему  закону,
Переменился  я  –  но  здесь  опять
Минувшее  меня  объемлет  живо,
И,  кажется,  вечор  ещё  бродил
Я  в  этих  рощах.
        Вот  опальный  домик,
Где  жил  я  с  бедной  нянею  моей.
Уже  старушки  нет  –  уж  за  стеною
Не  слышу  я  шагов  её  тяжёлых,
Ни  кропотливого  её  дозора.
Вот  холм  лесистый,  над  которым  часто
Я  сиживал  недвижим  –  и  глядел
На  озеро,  воспоминая  с  грустью
Иные  берега,  иные  волны…
Меж  нив  златых  и  пажитей  зелёных
Оно,  синея,  стелется  широко;
Через  его  неведомые  воды
Плывёт  рыбак  и  тянет  за  собой
Убогий  невод.  По  брегам  отлогим
Рассеяны  деревни  –  там  за  ними
Скривилась  мельница,  насилу  крылья
Ворочая  при  ветре…
     На границе
Владений  дедовских,  на  месте  том,
Где  в  гору  подымается  дорога,
Изрытая  дождями,  три  сосны
Стоят  –  одна  поодаль,  две  другие
Друг  к  дружке  близко,  –  здесь,
когда  их  мимо
Я  проезжал  верхом  при  свете  лунном,
Знакомым  шумом  шорох  их  вершин
Меня  приветствовал.  По  той  дороге
Теперь  поехал  я  и  пред  собою
Увидел  их  опять.  Они  всё  те  же,
Всё  тот  же  их  знакомый  уху  шорох  —
Но  около  корней  их  устарелых
(Где  некогда  всё  было  пусто,  голо)
Теперь  младая  роща  разрослась,
Зелёная  семья;  кусты  теснятся
Под  сенью  их  как  дети.  А  вдали
Стоит  один  угрюмый  их  товарищ,
Как  старый  холостяк,  и  вкруг  него
По-прежнему  всё  пусто.
          Здравствуй,  племя
Младое,  незнакомое!  не  я
Увижу  твой  могучий  поздний  возраст,
Когда  перерастёшь  моих  знакомцев
И  старую  главу  их  заслонишь
От  глаз  прохожего.  Но  пусть  мой  внук
Услышит  ваш  приветный  шум,  когда,
С  приятельской  беседы  возвращаясь,
Весёлых  и  приятных  мыслей  полон,
Пройдёт  он  мимо  вас  во  мраке  ночи
И  обо  мне  вспомянет.
 

«Во глубине сибирских руд…»

 
Во  глубине  сибирских  руд
Храните  гордое  терпенье,
Не  пропадёт  ваш  скорбный  труд
И  дум  высокое  стремленье.
 
 
Несчастью  верная  сестра,
Надежда  в  мрачном  подземелье
Разбудит  бодрость  и  веселье,
Придёт  желанная  пора:
 
 
Любовь  и  дружество  до  вас
Дойдут  сквозь  мрачные  затворы,
Как  в  ваши  каторжные  норы
Доходит  мой  свободный  глас.
 
 
Оковы  тяжкие  падут,
Темницы  рухнут  –  и  свобода
Вас  примет  радостно  у  входа,
И  братья  меч  вам  отдадут.
 

Вольность
Ода

 
Беги,  сокройся  от  очей,
Цитеры  слабая  царица!
Где  ты,  где  ты,  гроза  царей,
Свободы  гордая  певица?
Приди,  сорви  с  меня  венок,
Разбей  изнеженную  лиру…
Хочу  воспеть  Свободу  миру,
На  тронах  поразить  порок.
 
 
Открой  мне  благородный  след
Того  возвышенного  галла,
Кому  сама  средь  славных  бед
Ты  гимны  смелые  внушала.
Питомцы  ветреной  Судьбы,
Тираны  мира!  трепещите!
А  вы,  мужайтесь  и  внемлите,
Восстаньте,  падшие  рабы!
 
 
Увы!  куда  ни  брошу  взор  —
Везде  бичи,  везде  железы,
Законов  гибельный  позор,
Неволи  немощные  слезы;
Везде  неправедная  Власть
В  сгущённой  мгле  предрассуждений
Воссела  –  Рабства  грозный  Гений
И  Славы  роковая  страсть.
 
 
Лишь  там  над  царскою  главой
Народов  не  легло  страданье,
Где  крепко  с  Вольностью  святой
Законов  мощных  сочетанье;
Где  всем  простёрт  их  твёрдый  щит,
Где  сжатый  верными  руками
Граждан  над  равными  главами
Их  меч  без  выбора  скользит
 
 
И  преступленье  свысока
Сражает  праведным  размахом;
Где  не  подкупна  их  рука
Ни  алчной  скупостью,  ни  страхом.
Владыки!  вам  венец  и  трон
Даёт  Закон  –  а  не  природа;
Стоите  выше  вы  народа,
Но  вечный  выше  вас  Закон.
 
 
И  горе,  горе  племенам,
Где  дремлет  он  неосторожно,
Где  иль  народу,  иль  царям
Законом  властвовать  возможно!
Тебя  в  свидетели  зову,
О  мученик  ошибок  славных,
За  предков  в  шуме  бурь  недавных
Сложивший  царскую  главу.
 
 
Восходит  к  смерти  Людовик
В  виду  безмолвного  потомства,
Главой  развенчанной  приник
К  кровавой  плахе  Вероломства.
Молчит  Закон  –  народ  молчит,
Падёт  преступная  секира…
И  се  –  злодейская  порфира
На  галлах  скованных  лежит.
 
 
Самовластительный  Злодей!
Тебя,  твой  трон  я  ненавижу,
Твою  погибель,  смерть  детей
С  жестокой  радостию  вижу.
Читают  на  твоём  челе
Печать  проклятия  народы,
Ты  ужас  мира,  стыд  природы,
Упрёк  ты  богу  на  земле.
 
 
Когда  на  мрачную  Неву
Звезда  полуночи  сверкает
И  беззаботную  главу
Спокойный  сон  отягощает,
Глядит  задумчивый  певец
На  грозно  спящий  средь  тумана
Пустынный  памятник  тирана,
Забвенью  брошенный  дворец  —
 
 
И  слышит  Клии  страшный  глас
За  сими  страшными  стенами,
Калигулы  последний  час
Он  видит  живо  пред  очами,
Он  видит  –  в  лентах  и  звездах,
Вином  и  злобой  упоённы,
Идут  убийцы  потаённы,
На  лицах  дерзость,  в  сердце  страх.
 
 
Молчит  неверный  часовой,
Опущен  молча  мост  подъёмный,
Врата  отверсты  в  тьме  ночной
Рукой  предательства  наёмной…
О  стыд!  о  ужас  наших  дней!
Как  звери,  вторглись  янычары!..
Падут  бесславные  удары…
Погиб  увенчанный  злодей.
 
 
И  днесь  учитесь,  о  цари:
Ни  наказанья,  ни  награды,
Ни  кров  темниц,  ни  алтари
Не  верные  для  вас  ограды.
Склонитесь  первые  главой
Под  сень  надёжную  Закона,
И  станут  вечной  стражей  трона
Народов  вольность  и  покой.
 

«Ворон к ворону летит…»

 
Ворон  к  ворону  летит,
Ворон  ворону  кричит:
«Ворон!  где  б  нам  отобедать?
Как  бы  нам  о  том  проведать?»
 
 
Ворон  ворону  в  ответ:
«Знаю,  будет  нам  обед;
В  чистом  поле  под  ракитой
Богатырь  лежит  убитый.
 
 
Кем  убит  и  отчего,
Знает  сокол  лишь  его,
Да  кобылка  вороная,
Да  хозяйка  молодая».
 
 
Сокол  в  рощу  улетел,
На  кобылку  недруг  сел,
А  хозяйка  ждёт  милого,
Не  убитого,  живого.
 

(Отрывок из поэмы «Полтава»)

 
Горит  восток  зарёю  новой.
Уж  на  равнине,  по  холмам
Грохочут  пушки.  Дым  багровый
Кругами  всходит  к  небесам
Навстречу  утренним  лучам.
Полки  ряды  свои  сомкнули.
В  кустах  рассыпались  стрелки.
Катятся  ядра,  свищут  пули;
Нависли  хладные  штыки.
Сыны  любимые  победы,
Сквозь  огнь  окопов  рвутся  шведы;
Волнуясь,  конница  летит;
Пехота  движется  за  нею
И  тяжкой  твёрдостью  своею
Её  стремление  крепит.
И  битвы  поле  роковое
Гремит,  пылает  здесь  и  там,
Но  явно  счастье  боевое
Служить  уж  начинает  нам.
Пальбой  отбитые  дружины,
Мешаясь,  падают  во  прах.
Уходит  Розен  сквозь  теснины;
Сдаётся  пылкий  Шлипенбах.
Тесним  мы  шведов  рать  за  ратью;
Темнеет  слава  их  знамён,
И  бога  браней  благодатью
Наш  каждый  шаг  запечатлён.
Тогда-то  свыше  вдохновённый
Раздался  звучный  глас  Петра:
«За  дело,  с  богом!»  Из  шатра,
Толпой  любимцев  окружённый,
Выходит  Пётр.  Его  глаза
Сияют.  Лик  его  ужасен.
Движенья  быстры.  Он  прекрасен,
Он  весь  как  божия  гроза.
Идёт.  Ему  коня  подводят.
Ретив  и  смирен  верный  конь.
Почуя  роковой  огонь,
Дрожит.  Глазами  косо  водит
И  мчится  в  прахе  боевом,
Гордясь  могущим  седоком.
Уж  близок  полдень.  Жар  пылает.
Как  пахарь,  битва  отдыхает.
Кой-где  гарцуют  казаки.
Равняясь,  строятся  полки.
Молчит  музыка  боевая.
На  холмах  пушки,  присмирев,
Прервали  свой  голодный  рев.
И  се  –  равнину  оглашая
Далече  грянуло  ура:
Полки  увидели  Петра.
 
 
И  он  промчался  пред  полками,
Могущ  и  радостен,  как  бой.
Он  поле  пожирал  очами.
За  ним  вослед  неслись  толпой
Сии  птенцы  гнезда  Петрова  —
В  пременах  жребия  земного,
В  трудах  державства  и  войны
Его  товарищи,  сыны:
И  Шереметев  благородный,
И  Брюс,  и  Боур,  и  Репнин,
И,  счастья  баловень  безродный,
Полудержавный  властелин.
 
 
И  перед  синими  рядами
Своих  воинственных  дружин,
Несомый  верными  слугами,
В  качалке,  бледен,  недвижим,
Страдая  раной,  Карл  явился.
Вожди  героя  шли  за  ним.
Он  в  думу  тихо  погрузился.
Смущённый  взор  изобразил
Необычайное  волненье.
Казалось,  Карла  приводил
Желанный  бой  в  недоуменье…
Вдруг  слабым  манием  руки
На  русских  двинул  он  полки.
 
 
И  с  ними  царские  дружины
Сошлись  в  дыму  среди  равнины:
И  грянул  бой,  Полтавский  бой!
В  огне,  под  градом  раскалённым,
Стеной  живою  отражённым,
Над  падшим  строем  свежий  строй
Штыки  смыкает.  Тяжкой  тучей
Отряды  конницы  летучей,
Браздами,  саблями  звуча,
Сшибаясь,  рубятся  с  плеча.
Бросая  груды  тел  на  груду,
Шары  чугунные  повсюду
Меж  ними  прыгают,  разят,
Прах  роют  и  в  крови  шипят.
Швед,  русский  –  колет,  рубит,  режет.
Бой  барабанный,  клики,  скрежет,
Гром  пушек,  топот,  ржанье,  стон,
И  смерть  и  ад  со  всех  сторон.
 
 
……………………………….……………………
Но  близок,  близок  миг  победы.
Ура!  мы  ломим;  гнутся  шведы.
О  славный  час!  о  славный  вид!
Ещё  напор  –  и  враг  бежит.
И  следом  конница  пустилась,
Убийством  тупятся  мечи,
И  падшими  вся  степь  покрылась,
Как  роем  чёрной  саранчи.
 
 
Пирует  Пётр.  И  горд,  и  ясен,
И  славы  полон  взор  его.
И  царский  пир  его  прекрасен.
При  кликах  войска  своего,
В  шатре  своём  он  угощает
Своих  вождей,  вождей  чужих,
И  славных  пленников  ласкает,
И  за  учителей  своих
Заздравный  кубок  подымает.
 

«Дар напрасный, дар случайный…»

26 мая 1828[8]8
  По старому стилю день рождения А. С. Пушкина. (Ред.)


[Закрыть]

 
Дар  напрасный,  дар  случайный,
Жизнь,  зачем  ты  мне  дана?
Иль  зачем  судьбою  тайной
Ты  на  казнь  осуждена?
 
 
Кто  меня  враждебной  властью
Из  ничтожества  воззвал,
Душу  мне  наполнил  страстью,
Ум  сомненьем  взволновал?..
 
 
Цели  нет  передо  мною:
Сердце  пусто,  празден  ум,
И  томит  меня  тоскою
Однозвучный  жизни  шум.
 

«Два чувства дивно близки нам…»

 
Два  чувства  дивно  близки  нам  —
В  них  обретает  сердце  пищу  —
Любовь  к  родному  пепелищу,
Любовь  к  отеческим  гробам.
 
 
Животворящая  святыня!
Земля  была  б  без  них  мертва,
Как  <……….>  пустыня
И  как  алтарь  без  божества.
 

19 октября

 
Роняет  лес  багряный  свой  убор,
Сребрит  мороз  увянувшее  поле,
Проглянет  день  как  будто  поневоле
И  скроется  за  край  окружных  гор.
Пылай,  камин,  в  моей  пустынной  келье;
А  ты,  вино,  осенней  стужи  друг,
Пролей  мне  в  грудь  отрадное  похмелье,
Минутное  забвенье  горьких  мук.
 
 
Печален  я:  со  мною  друга  нет,
С  кем  долгую  запил  бы  я  разлуку,
Кому  бы  мог  пожать  от  сердца  руку
И  пожелать  весёлых  много  лет.
Я  пью  один;  вотще  воображенье
Вокруг  меня  товарищей  зовёт;
Знакомое  не  слышно  приближенье,
И  милого  душа  моя  не  ждёт.
 
 
Я  пью  один,  и  на  брегах  Невы
Меня  друзья  сегодня  именуют…
Но  многие  ль  и  там  из  вас  пируют?
Ещё  кого  не  досчитались  вы?
Кто  изменил  пленительной  привычке?
Кого  от  вас  увлёк  холодный  свет?
Чей  глас  умолк  на  братской  перекличке?
Кто  не  пришёл?  Кого  меж  вами  нет?
 
 
Он  не  пришёл,  кудрявый  наш  певец,
С  огнём  в  очах,  с  гитарой  сладкогласной:
Под  миртами  Италии  прекрасной
Он  тихо  спит,  и  дружеский  резец
Не  начертал  над  русскою  могилой
Слов  несколько  на  языке  родном,
Чтоб  некогда  нашёл  привет  унылый
Сын  севера,  бродя  в  краю  чужом.
 
 
Сидишь  ли  ты  в  кругу  своих  друзей,
Чужих  небес  любовник  беспокойный?
Иль  снова  ты  проходишь  тропик  знойный
И  вечный  лёд  полунощных  морей?
Счастливый  путь!..  С  лицейского  порога
Ты  на  корабль  перешагнул  шутя,
И  с  той  поры  в  морях  твоя  дорога,
О  волн  и  бурь  любимое  дитя!
 
 
Ты  сохранил  в  блуждающей  судьбе
Прекрасных  лет  первоначальны  нравы:
Лицейский  шум,  лицейские  забавы
Средь  бурных  волн  мечталися  тебе;
Ты  простирал  из-за  моря  нам  руку,
Ты  нас  одних  в  младой  душе  носил
И  повторял:  «На  долгую  разлуку
Нас  тайный  рок,  быть  может,  осудил!»
 
 
Друзья  мои,  прекрасен  наш  союз!
Он  как  душа  неразделим  и  вечен  —
Неколебим,  свободен  и  беспечен
Срастался  он  под  сенью  дружных  муз.
Куда  бы  нас  ни  бросила  судьбина,
И  счастие  куда  б  ни  повело,
Всё  те  же  мы:  нам  целый  мир  чужбина;
Отечество  нам  Царское  Село.
 
 
Из  края  в  край  преследуем  грозой,
Запутанный  в  сетях  судьбы  суровой,
Я  с  трепетом  на  лоно  дружбы  новой,
Устав,  приник  ласкающей  главой…
С  мольбой  моей  печальной  и  мятежной,
С  доверчивой  надеждой  первых  лет,
Друзьям  иным  душой  предался  нежной;
Но  горек  был  небратский  их  привет.
 
 
И  ныне  здесь,  в  забытой  сей  глуши,
В  обители  пустынных  вьюг  и  хлада,
Мне  сладкая  готовилась  отрада:
Троих  из  вас,  друзей  моей  души,
Здесь  обнял  я.  Поэта  дом  опальный,
О  Пущин  мой,  ты  первый  посетил;
Ты  усладил  изгнанья  день  печальный,
Ты  в  день  его  лицея  превратил.
 
 
Ты,  Горчаков,  счастливец  с  первых  дней,
Хвала  тебе  –  фортуны  блеск  холодный
Не  изменил  души  твоей  свободной:
Всё  тот  же  ты  для  чести  и  друзей.
Нам  разный  путь  судьбой  назначен  строгой;
Ступая  в  жизнь,  мы  быстро  разошлись:
Но  невзначай  просёлочной  дорогой
Мы  встретились  и  братски  обнялись.
 
 
Когда  постиг  меня  судьбины  гнев,
Для  всех  чужой,  как  сирота  бездомный,
Под  бурею  главой  поник  я  томной
И  ждал  тебя,  вещун  пермесских  дев,
И  ты  пришёл,  сын  лени  вдохновённый,
О  Дельвиг  мой:  твой  голос  пробудил
Сердечный  жар,  так  долго  усыплённый,
И  бодро  я  судьбу  благословил.
С  младенчества  дух  песен  в  нас  горел,
И  дивное  волненье  мы  познали;
 
 
С  младенчества  две  музы  к  нам  летали,
И  сладок  был  их  лаской  наш  удел:
Но  я  любил  уже  рукоплесканья,
Ты,  гордый,  пел  для  муз  и  для  души;
Свой  дар  как  жизнь  я  тратил  без  вниманья,
Ты  гений  свой  воспитывал  в  тиши.
 
 
Служенье  муз  не  терпит  суеты;
Прекрасное  должно  быть  величаво:
Но  юность  нам  советует  лукаво,
И  шумные  нас  радуют  мечты…
Опомнимся  –  но  поздно!  и  уныло
Глядим  назад,  следов  не  видя  там.
Скажи,  Вильгельм,  не  то  ль  и  с  нами  было,
Мой  брат  родной  по  музе,  по  судьбам?
 
 
Пора,  пора!  душевных  наших  мук
Не  стоит  мир;  оставим  заблужденья!
Сокроем  жизнь  под  сень  уединенья!
Я  жду  тебя,  мой  запоздалый  друг  —
Приди;  огнём  волшебного  рассказа
Сердечные  преданья  оживи;
Поговорим  о  бурных  днях  Кавказа,
О  Шиллере,  о  славе,  о  любви.
 
 
Пора  и  мне…  пируйте,  о  друзья!
Предчувствую  отрадное  свиданье;
Запомните  ж  поэта  предсказанье:
Промчится  год,  и  с  вами  снова  я,
Исполнится  завет  моих  мечтаний;
Промчится  год,  и  я  явлюся  к  вам!
О  сколько  слёз  и  сколько  восклицаний,
И  сколько  чаш,  подъятых  к  небесам!
 
 
И  первую  полней,  друзья,  полней!
И  всю  до  дна  в  честь  нашего  союза!
Благослови,  ликующая  муза,
Благослови:  да  здравствует  лицей!
Наставникам,  хранившим  юность  нашу,
Всем  честию,  и  мёртвым  и  живым,
К  устам  подъяв  признательную  чашу,
Не  помня  зла,  за  благо  воздадим.
 
 
Полней,  полней!  и,  сердцем  возгоря,
Опять  до  дна,  до  капли  выпивайте!
Но  за  кого?  о  други,  угадайте…
Ура,  наш  царь!  так!  выпьем  за  царя.
Он  человек!  им  властвует  мгновенье.
Он  раб  молвы,  сомнений  и  страстей;
Простим  ему  неправое  гоненье:
Он  взял  Париж,  он  основал  лицей.
 
 
Пируйте  же,  пока  ещё  мы  тут!
Увы,  наш  круг  час  от  часу  редеет;
Кто  в  гробе  спит,  кто,  дальный,  сиротеет;
Судьба  глядит,  мы  вянем;  дни  бегут;
Невидимо  склоняясь  и  хладея,
Мы  близимся  к  началу  своему…
Кому  ж  из  нас  под  старость  день  лицея
Торжествовать  придётся  одному?
 
 
Несчастный  друг!  средь  новых  поколений
Докучный  гость  и  лишний,  и  чужой,
Он  вспомнит  нас  и  дни  соединений,
Закрыв  глаза  дрожащею  рукой…
Пускай  же  он  с  отрадой  хоть  печальной
Тогда  сей  день  за  чашей  проведёт,
Как  ныне  я,  затворник  ваш  опальный,
Его  провёл  без  горя  и  забот.