Текст книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krasnoe-koleso-uzel-4-aprel-semnadcatogo-kniga-2-64568.jpg)
Автор книги: Александр Солженицын
Жанр: Русская классика, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 18 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
Истинный социалист растёт и зреет как бы с ощущением ориентированного стержня в себе, от плеча к плечу, – чтобы при всех обстоятельствах держать этот стержень в едином социалистическом фронте. Этот стержень – прежде всего, а там, на Исполкоме, можно уже разбираться в подробностях.
– Та тревога, о которой говорил Керенский, царит и среди нас, да, но это – не тревога за будущее счастье нашей родины. А – святое безпокойство, порождаемое теми грандиозными задачами, которые стоят перед организованной демократией. Но мы смотрим вперёд с глубокой уверенностью, что идём к светлому будущему.
Керенский смутил их, даже потряс, – надо вернуть им силы и веру.
– Мы должны, однако, констатировать, что идеи и лозунги революционной демократии России ещё слишком слабо звучат в союзных нам странах и что пролетариат Германии и Австро-Венгрии до сих пор не вышел из-под власти шовинистического угара. И пока он идёт с Вильгельмом, мы говорим: если бы мы сейчас заключили с ними сепаратный мир, то погубили бы свою страну. Отсюда ясно, что в ожидании пробуждения германского пролетариата мы должны сохранить твёрдость нашего боевого фронта.
Это и надо внушать им, а не сеять истерические тревоги.
– И я уверен, что скоро настанет момент, когда объединённая одними лозунгами демократия стран Согласия станет железным кольцом вокруг Германии и Австрии и потребует от них присоединения к тем святым словам, в которые мы верим. А до этого момента я не могу допустить, чтобы сын свободной России мог своим поступком способствовать гибели свободной России.
Он – гордо это сказал, он и считал себя сыном большой России, не отделяя Грузии в мысли, – и он видел, как ответно-твёрдо принимали его слова суровые лица фронтовиков. Вздохнул, с паузой.
– Другим вопросом являются наши отношения к Временному правительству. Мы прекрасно понимаем необходимость для России сильной власти. Наше Временное правительство и стоит на этом пути. Оно должно усвоить себе лозунги революционной демократии. И оно должно отдать всю землю трудовому крестьянству. И должно обезпечить интересы рабочего класса. И Совет рабочих и солдатских депутатов с присущими ему волей и авторитетом оказывает правительству поддержку. Наш контроль именно и является тем фундаментом, который мы подводим под Временное правительство, и тем самым придаём ему необыкновенную силу и прочность.
Шумно аплодировали. Кажется, усвоили.
Уже надо было закрывать – тут попросил слова ещё один унтер. И сказал всего:
– Речь товарища Иофина была неуместной и необдуманной попыткой ликвидировать речь товарища Керенского. Мы протестуем.
Да, может быть, Иофин неудачно выразился. Но – от тяжёлого недоумения, в которое опрометчиво погрузил совещание Керенский.
Раздались голоса с мест, тоже против Иофина: Керенский всё же оставался самый популярный человек революции.
Тогда и Иофин попросил слова на ответ, и тоже на трибуну, смущённый. Он вовсе не хотел аннулировать речей, даже и Гучкова и Шульгина. (Они тут присутствовали на Четырёх Думах.) Керенский нам дорог как социалист. А просто – хотел выразить большое уважение к товарищу Церетели.
А ещё просил запиской слова откуда-то взявшийся, сидевший тут, – член Чрезвычайной Следственной Комиссии следователь Неведомский. Ни по какому расписанию это не ожидалось – но Церетели не возразил, дал слово.
Это оказался средних лет, энергичный и довольно пылкий человек. Тут упоминали об узниках Петропавловской крепости, как они содержатся, так вот:
– Я протестую против надругательства всей печати над поверженными врагами. О них пишут только в самых разнузданных выражениях и натравляют на них общество. Я как член Комиссии удостоверяю тех из вас, кто желал посмотреть: бывшие министры содержатся в Петропавловской крепости в условиях гораздо худших, чем прежде содержались политические заключённые.
И тут раздались довольно шумные аплодисменты.
Неведомский тряхнул головой:
– Я – не рад этим аплодисментам! Потому что революционный народ должен требовать безпристрастного суда, а не мести!
И снова аплодировали, с той же шумностью. И кричали «правильно!». Уговорчивый и отходчивый русский народ.
Под конец объявил президиум: поступили сведения, по приглашению нашего совещания завтра явится давать объяснения Ленин!
И Церетели обрадовался: уважил совещание, это хорошо. Ведь Ленин такой недоверчивый, отклоняет все контакты даже с социалистами. А ведь можно было бы так по-товарищески объясниться. Полезно будет и для него самого.
Не думал Церетели завтра сюда приходить – а теперь придёт. И послушать Ленина хочется, насколько он изменился за месяц, а может быть, и снова поспорить, как в день его приезда. Именно товарищеским обменом аргументов и удержать большевиков в социал-демократическом русле.
133
Саша Ленартович. Горький звонок Еленьке. – Уроки митинговых выступлений. – Саша комендантствует в особняке Кшесинской. – Вожди большевиков. – Приёмы ленинской мысли. – Спор о крестьянстве. – Спор о национальном самоопределении. – Алогичная сила воздействия: Ленин всегда побеждает. – Новый ЦК. – Гимн «Интернационал».
Полтора месяца не видел Еленьки – и не звонил. Несколько раз брал трубку с горячей волной в груди – и клал. Не надо.
Но на днях, толчком, – позвонил.
Не оборвала разговора. Про себя – ничего, а стала расспрашивать, может быть, только из вежливости. И Саша спроста рассказал, что сильно выдвинулся в особняке Кшесинской, стал тут за своего, и комендантствует.
И вдруг милый певучий еленькин голос изменился, отдалился. Сказала:
– Ну знаешь, и разговаривать не хочется… Зачем же в людей стреляете?..
И не успел возразить, как:
– Прости, мне надо идти.
Положила.
Такая горечь охватила, такая досада и пустота. Зачем звонил?
Не – зачем звонил, а – зачем сказал?..
Но и отряхнулся: да провалитесь вы все, почему я должен скрывать свой выбор? Мне – это нравится, я сам к этому пришёл, – а вы думайте, как хотите.
Где-то прочёл: «Студенчество – пушечное мясо революции». Это написано было в виде брани, а Саше понравилось: тут есть меткость. Да уж лучше так, чем пушечным мясом вашей войны, как попал в Четырнадцатом. Что он верно понимал (большевики понимают): что солдаты воевать не хотят, но особенно, чтоб им объяснили, что именно через это достигнется царство правды на земле. Хотя не так непосредственно и прямо, но в социальных чертах это было верно, – и Саша подтверждал им с трибун, и ему сильно хлопали. Саша теперь посвободнел в ремесле произносить публичные речи, да и наслушался главных большевиков и самого Ленина, некоторые фразы стояли в ушах готовые, и даже чем грубей фраза, хоть и противно повторять, а сильнее действует. Да не столько важно, поймут не поймут, а всё зависит от уверенности, с какой будешь кричать. Подружась с прапорщиками 180-го полка – Коцюбинским, Тер-Арутюнянцем, Саша вместе с ними водил их полк на Мариинскую площадь 20 апреля и успешно держал там речь, как бы ещё раз брал Мариинский дворец.
А в большевицком штабе Саша ставил-снимал посты, патрули, и особенно в кризисный день 21-го, и в ночь, и не допускал противника с Троицкой площади. Всё удалось хорошо. А на этой неделе помогал устроить всероссийскую конференцию на 150 человек – и размещение, и охрану. Сперва – в здании женского медицинского института на Петербургской стороне. Но тут же их профессора возмутились, – потому что сразу после апрельской суматохи, – и потребовали, чтобы большевики ушли. Пришлось перебираться далеко, на курсы Лохвицкой-Скалон, а секции занимались – кто у Кшесинской, кто в цирке «Модерн». Саше везде пришлось побывать – и везде он мог присутствовать, и слушал, смотрел с пристальным интересом.
Сколько большевиков сейчас в России – никто точно не знал, а представители каждой области нагоняли за своей спиной цифры, чтобы выглядеть основательней, – и всё вместе нагонялось чуть не до 80 тысяч, хотя и сами, кажется, сомневались, есть ли реальных 20. Впрочем, везде записывали теперь в партию каждого приходящего, как раньше строго было запрещено ленинским параграфом устава. Но что было несомненно – что вся верхушка партии собралась теперь вот здесь, и Ленартович мог видеть их всех вместе, а некоторых и близко отдельно. И это важно было ему, в какую компанию он теперь входил: нет ли? нет ли ошибки? Кроме уже известных ему Каменева, Шляпникова, Коллонтай, Сталина – эти новые тоже были разные и трудно соединялись в единую волю, как этого явно хотел Ленин. Гололицый Бубнов с простыми грубыми чертами лица – в глазах накоплял взрыв фанатизма, и это иногда прорывалось у него в речи, страшновато. Курчавый мягкий Рыков походил на купчика с некоторым образованием, а впрочем, готового и кутнуть. Скрытный вкрадчивый Свердлов с Урала, почти безсменный председатель конференции, глаза за пенсне как стена, никогда не с улыбкой, был, кажется, только неутомимый деляга, чтобы шли голосования, писались протоколы, аккуратно складывались бумаги, – и не выражал взлёта обсуждать вопросы на их высоте, да даже как будто и ничего живого в себе не носил. Кудлатый, широколицый, ещё и ожиревший, хотя молодой, Зиновьев, без следа ума в лице и взгляде, держался очень громко в речах, спорах, но никогда не в противоречие Ленину. Зиновьев – расплывшаяся горизонталь, – и рядом с ним отметен был высокий, худой, немногословный Дзержинский, вертикаль, но присогнутая от болезни, видно крушившей его. Он мало выступал, а нельзя было не остановиться снова и снова на его лице. Длинные выразительные губы его были прикрыты смыком усов и бородки, но при длинном же горбистом тонком носе миндалевидные глаза под подброшенными бровями выражали углублённое, уверенное внутреннее знание, которым он и поделиться ни с кем не спешил. Ещё – молчаливый, закрытый Бриллиант-Сокольников (он, кажется, взял в свои руки «Правду»). И – открытый, самостоятельный, решительный Ногин, с ухватками настоящего рабочего вождя.
И все, все эти разные люди пересекались как в центре – в Ленине. Взаимодействовали с ним – и уже как бы истекали из него.
Ленин был – конечно сверхчеловек. Хотя, может быть, это и не в похвалу. Но – в загадку. За ним-то Саша и следил неотрывно. Это был вождь – не как первый среди других, а как – формирующий их всех, иногда необъяснимыми путями.
Наружность его менялась в ракурсах и при движениях. Но изредка, когда он сидел в прениях неподвижно, приспустив, не вертя, свою кубышчатую лысую голову, и его калмыцко-монгольский застывший выгляд был особенно разителен, – можно было и так вообразить, что он не понимает ни слова по-русски, а если сейчас заговорит, то и мы его не поймём. Но вот он вскакивал в невысокий рост, взгляд его всверливался – и речь брызгала напорно, горячая – но и высушивающая. Когда же разговаривал с двумя-тремя, то поверчивал головой, маленькие запрятанные глаза живо двигались, а то прищуривались, – и этот же прищур заменял улыбку при совсем неподвижных губах. Губы его под тёмно-рыжим накладом усов совсем не выражали ничего, да весь центр и важность головы поднялись к раздутому куполу, и уши послушно прилегали к нему, не выдаваясь собою отдельно.
Да к Ленину самому можно было приглядеться, а мысли его – даже особенно всё новые повороты мыслей – поражали. Самих мыслей было не так много, Саша чуть не все слышал уже с первого вечера, и Ленин как будто только то и делал, что повторял их да повторял, внедряя в слушателей, – но нет! При этих многократных повторениях происходили незаметные сдвиги формулировок, – так что Ленин незаметно как бы успевал занять сразу разные позиции – и настаивал в данную минуту именно на том оттенке, который в данную минуту более требовался ему. Да хотя бы вот о европейской революции: в первый вечер он объявил, что она начинается и уже идёт. А вот, за три недели, уже так у него естественно повернулось, что мы можем рассчитывать на могучую европейскую революцию, только если сперва у нас власть перейдёт к рабочему классу.
Или о том, как выйти из войны. Ленин с уверенным видом внушал, что мы все, тут сидящие, знаем, как кончить, а вся трудность только в том, как объяснить это несознательным массам. Но вот он объяснял и объяснял, как объяснять массам окончание войны, и Ленартович всей пытливостью хотел понять, – уж он-то с Четырнадцатого года только к этому и рвался, – и нет, не мог понять! И, честное же слово, никто из присутствующих тоже не понимал, – но по таинственному влиянию Ленина все кивали, что понимают. Штык в землю? – нет, нельзя окончить эту войну отказом солдат только одной стороны. Безпредельное братание? – тоже нет, лишь до известного предела, а если на нас пойдут в наступление – мы встанем революционной войной. Сепаратный мир? – ни в коем случае, этого мы не допустим, это отрицание Интернационала, обвинение нас в сепаратном мире – низкая клевета наших врагов.
А – что же тогда?
Как ни верти – получалось вроде так: сперва – всеевропейская революция, победа рабочего класса во всех странах, лишь после этого – мир. Но так – действительно было трудно объяснить массам: для того чтобы выпрыгнуть из окна горящего дома – надо прежде взлезть на чердак?
Однако в такой резкой форме Ленартович ни у кого спросить не решился, стесняясь в новой обстановке показаться смешным. Странно другое: вот сидели и «старые большевики» – и тоже никто не решился спросить, возразить.
А когда и возникали на конференции споры, то поразительно было: как бы веско, разумно ни возражали противники Ленина и как бы, кажется, он ни отвечал сбивчиво, клочно, даже внутренне не связанно, – но всегда принимались его резолюции целиком, и даже отвергались мельчайшие поправки, если он отвергал их.
Один из таких удивительных споров был вчера – вокруг крестьянства. Хотя, правда, Ленартович мог тут чего-то и не понять, ибо никогда над крестьянством голову не ломал. Прежде того Ленин уже не раз объявил крестьянство и шовинистическим, и нашим врагом, и что оно вместе с капиталистами, повернуло к империализму, наживается на войне и угнетении малых народов, непозволительно для пролетарской партии возлагать надежды на общность интересов с крестьянством. Но теперь он ничего этого не упоминал, а ставил доклад, как правильно решить аграрный вопрос в России, выражая интересы крестьян. Мол, давнее требование крестьянства, отражённое во многих петициях и приговорах: чтобы вся земля отошла к государству, то есть национализация, – чего не понимают ни эсеры, ни меньшевики. Мы не смотрим так, что крестьяне имеют мало земли и им надо добавить её, это слишком ходячий взгляд. Дело не в том, мало у крестьян земли или вовсе нет: долой крепостничество! – вот постановка вопроса с точки зрения революционной классовой борьбы и самих крестьян. Национализация земель в России является необходимой и неизбежной, и в этом направлении мы и должны развить революционную энергию вопреки возражениям, что национализация сводит крестьянство на роль арендатора земли у государства и ещё будто бы предполагает гигантский чиновничий аппарат.
Ленину взялся упорно возражать Ангарский. Что у крестьян никакой идеи национализации не было и нет, он свидетельствует об этом как долго работавший в деревне. Что все те петиции и приговоры, на которые Ленин ссылается, составлялись вовсе не крестьянами, а идеологами-интеллигентами. Что – нет большего собственника, чем крестьянин, и потому он массами валил из общины, когда разрешили выход на отруба, и теперь хочет не национализации вовсе, а укрепить и расширить свою собственность.
И это показалось – гораздо убедительней.
Но Ленин, нисколько не смутясь, вскочил отвечать, сверля укрытыми глазами, быстро поворачивая голову и ещё быстрей двигая руками. Что он не имел в виду, что крестьяне имеют идею национализации, идеи такой у них нет, – но крестьянин инстинктивно говорит, что земля – божья, это создаёт материальную основу национализации. Крестьяне знают мировое положение с хлебными ценами. Крестьянин, да, хочет быть собственником, но на земле, разгороженной по-новому. Вот почему национализация есть закон, выражающий волю народа.
И хотя Ленин не объяснил, как это ведает крестьянин о мировых хлебных ценах, – возражения Ангарского тут же были отклонены решительным голосованием, без прений.
И Саша уже начал сомневаться: нет ли у Ленина какой-то алогичной таинственной силы воздействия? Не из чего бы всем сплошь и сразу быть покорёнными его доводами. Или, может быть, большевиков так мало, что они боятся ещё далее разрозниться?
И подумал Саша: если был бы делегатом – разве стал бы он от этого хуже видеть перекидчивость ленинских построений? Стал бы послушно голосовать?
Но в этом общем стремлении к единству – была сила, не свойственная другим партиям. Сила быстрого дела вместо нескончаемых рассуждений.
Конференция распределилась неравномерно: заседали пять дней, а все решения сгустились на последний вечер сегодня, в субботу, когда уже и часть делегатов уехала.
На некоторые доклады вместо Ленина выходил Зиновьев, его точное эхо. А сегодня по национальному вопросу докладывал Сталин. Этот справлялся заметно хуже Зиновьева: видно, что старался следовать указанному, вычитывал готовую резолюцию, но без зиновьевского напора, и голос тише, не слишком уверенно получалось, очень уж скромен. И что-то в нём вызывает насмешку, манера ли важно высказывать проходные вещи как своё открытие: «нет национального гнёта в Швейцарии, Швейцария приближается к демократическому обществу». А суть доклада была самая простая, неоспоримая: что нации, которые захотят отделиться, имеют на то право, хотя партии пролетариата остаётся агитировать иногда за отделение, а иногда против. Так, лично он, Сталин, против отделения Закавказья или татар, да думает, что и 9/10 народностей не захотят от России отделиться. И спорил против Бунда, что нельзя искусственно стягивать людей в нации.
И Саша, пожалуй, не видел в том ошибки. И весь объём национального вопроса не казался ему ни спорным, ни трудным.
Но кого-то он очень задевал. Тут же, вслед, с контрдокладом выступил низенький суетливый Пятаков, недавно из Европы, но уже побывал и в Киеве. Он был остро наточен на теоретические формулировки, на то, как думают и мыслят десятки разных социалистических умов в Европе. А сборная мысль его была та, что национальные чувства только отвлекают пролетарские партии и целые народы от задач классового освобождения, что независимость наций – устарелый отживший момент, она никому не нужна, да и совершенно невозможна: ведь между буржуа и пролетариатом исчезают последние остатки взаимопонимания. И если польская буржуазия потребует отделения Польши, – то мы не посчитаемся и с польским большинством и не дадим отделяться. С точки зрения классового расчленения общества, Сталин ставит вопрос метафизически: надо считаться с волей класса, а не нации, борьба за национальное государство в настоящее время есть борьба реакционная, «право наций на самоопределение» уже теряет реальную почву под ногами, это безсодержательное право, осуществлять его – вредно. И так мы в Киеве отвечаем социал-демократам Украины: мы держим курс на мировую революцию! Лозунг современности: прочь всякие границы!
Послушал Саша – а хорошо! В этом действительно была широта и высота замысла, дыхание Будущего. И правда так? Конечно, нации будут отмирать, и не жалко. Человечество должно быть единослитным.
Но Ленин вскочил раздражённо, он, видимо, считал, что Сталин его точку зрения замямлил и провалил. С редким у него волнением Ленин показал себе на горло: вот где у нас сидит этот национальный вопрос. А поляки? – нет народа, который был бы так пропитан ненавистью к москалям, весь свет гори огнём, лишь бы была свободна Польша. Конечно, в большинстве государств Европы национальный вопрос давным-давно решён. А нам в России стать на позицию шовинизма была бы чудовищная ошибка. Чтобы спасти социализм – приходится бороться против бешеного, больного национализма. Но у Пятакова страшная каша и путаница: мы стоим за необходимость государства, а государство предполагает границы. Мы, конечно, за централизацию и против мещанского идеала федерации. Мы к сепаратистскому движению равнодушны, нейтральны, но не можем прибегнуть к насилию, чтобы помешать свободе народов. А если украинцы увидят, что у нас республика Советов, – то они и сами не захотят отделяться.
И это был единственный момент конференции, где она не покорилась Ленину сразу, а нашёлся сильный отпор. Сперва – от долговязого, присогнутого и угрюмого Дзержинского, – удивительно серьёзно у него звучали те самые мысли, с которыми Пятаков прыгал как петушок. Что такое нация? разве это нечто единое? Если существует воля нации, то она может проявиться только при социалистическом строе. Польский и все другие сепаратизмы – реакционные движения. Товарищ Ленин поддерживает польский и украинский национализмы – и тем ослабляет пролетариат России. Мы – против права какой-либо нации на самоопределение!
И ещё Махарадзе за ним: а если нация, отделясь, захочет у себя установить монархический образ правления? – не можем же мы это разрешить! Обещать теперь независимость и Украине, и татарам, и грузинам, – у нас будет столпотворение!
Последний вечер, а прения затягивались безнадёжно. Полез Зиновьев повторять Ленина, потом Пятаков отвечать Зиновьеву, и расхрабрившийся Сталин отвечать Пятакову.
Оппозиция предлагала: хоть и подождать, не выносить никакого решения. Но по тому же неуклонному, невыясненному закону точка зрения Ленина победила в четырёхкратном перевесе. Три недели назад отвергнутый собственной партией – он уже вот уверенно вёл её, и партия была наглядно едина.
Сильное впечатление.
А голосование это совершилось только к часу ночи, а затем следовало ещё – положение в Интернационале и повторный доклад Ленина с резолюцией о текущем моменте, где опять он победил, как хотел.
Ещё же в этот вечер выбирали ЦК. Выбрали 9 человек – и кого же (Дзержинский сам себя отвёл по болезни): Ленина, Зиновьева, а на третьем месте выше Каменева – Сталин, каким образом этот простофиля собрал столько голосов? А Шляпников – исчез, как смыло с горизонта. Вошёл, конечно, громкоголосый Ногин, беззвучная тень Свердлов, а из кронштадтских – Смилга.
От Кронштадта дышало уверенное большевицкое будущее. Оттуда был ещё мичман Федя Ильин – «Родион Раскольников», да отчаянный Соломон Рошаль, – Саша с этими молодыми легко и охотно сошёлся.
Уже в три часа ночи, перед рассветом, поднялись в заключение петь «Интернационал». Саша не только знал слова и пел с огнём – он испытывал шевеление в корнях волос.
Великий гимн! – и для всей Земли сразу.
О, из этого – из этого будет Нечто!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?