Читать книгу "Ночной убийца"

– Кто он? – мрачно спросил Шелестов. – Расскажите нам!

– Поручик Овсянников, – произнес каким-то загробным голосом Кузин, опустив голову, – палач из банд атамана Семенова, зверствовавших на Дальнем Востоке и в Забайкалье.

– Так что же вы, – Шелестов аж поперхнулся, – вы что, не знаете, как действовать в таких случаях? Вы узнали в ком-то врага и не заявили ни в милицию, ни в НКВД. Вас же инструктировали, когда принимали на работу. Или вы нам рассказываете не всю правду? И правду ли?

– Этот человек… – Кузин вдруг поднял лицо и посмотрел на оперативников безумными глазами; он вытянул руку, указывая куда-то в стену, и пальцы его тряслись. – Этот убийца, на нем крови столько, что ни один другой на его месте не смог бы жить. Этот Овсянников на моих глазах отрубил голову моей жене… шашкой. Там, на Дальнем Востоке… Когда начались провокации на КВЖД. Мы работали с ней там в молодости…

И тут инженер как-то странно оступился, вытянул руку, пытаясь опереться о шкаф, но не дотянулся и повалился на бок. Буторин едва успел подскочить и подхватить падающее тело. Кузин хватал побелевшими губами воздух и пытался разорвать пальцами ворот рубахи. Шелестов выбежал в коридор, и в комнате сразу стали слышны голоса:

– Куда Кузин делся?

– Да я видел: он вон по коридору с кем-то выходил…

– Товарищи, ну найдите же его в самом деле, нет же времени совсем. Ехать пора.

– Машину быстро и врача сюда! – громче всех гаркнул Шелестов. – С сердцем у него плохо.

Платов, когда узнал о Кузине и подозрениях, начал распоряжаться быстро и энергично. Он сразу же назначил охрану, которая должна была сопроводить Кузина в ведомственную больницу и охранять его палату круглосуточно, не допуская никаких контактов. Он позвонил в кадры и попросил подготовить личное дело Кузина. Буторина он отправил на квартиру к Кузину, благо тот жил один. Шелестов отправился знакомиться с делом Степана Кузина.

Сотрудник отдела кадров был пожилым мужчиной с седыми пышными и до невозможности прокуренными усами. Под носом, там, где он в зубах часто держал самокрутку или папиросу, его усы из седых превратились в желтые и даже с какой-то зеленью. В помещении было почему-то холодно, и старик кутался в наброшенное на плечи старое зимнее пальто на вате с отложным воротником из облезлой лисы.

– Кузин, Степан Артемьевич, – глухо покашливая, сказал кадровик и положил перед Шелестовым картонную папку с номером на обложке, написанным чернилами.

Там было еще два пятизначных номера, но все предыдущие были зачеркнуты. Шелестов подумал, что за время хранения личного дела в кадрах менялись виды учета, а может, какие-то новшества заставляли перекладывать дело из сектора в сектор. Старик ушел к себе за деревянную перегородку, оставив гостя наедине знакомиться с делом. Шелестов пересел за стол, над которым висела лампочка, и там было светлее. Он открыл папку и стал читать анкету, автобиографию, написанную собственноручно Кузиным. Здесь же были подшиты справки, копии запросов и ответы на запросы, характеристики с предыдущих мест работы, из партийных органов. С большим удивлением Шелестов прочитал о награждениях Кузина. Его награждали не только почетными грамотами к праздничным датам, не только премировали денежными суммами и путевками в санатории. У него были три государственных награды – три медали. Причем первая из них – медаль «За боевые заслуги», а две других – «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие».

«Да, непростая жизнь была у этого человека», – закрыв папку, подумал Шелестов и посмотрел на часы. Он просидел над личным делом больше часа, изучив шаг за шагом всю жизнь Кузина. Правда, в личном деле ничего не было сказано о жене Кузина, погибшей в 1929 году. Значит, придется отправлять запросы, искать людей, которые знали Кузина по работе на КВЖД. И наводить справки о бывшем белогвардейском поручике Овсянникове, который якобы служил у атамана Семенова. Овсянников, если это он, мог прибыть в Москву с Востока. «Почему? Не знаю, – подумал Шелестов. – В принципе, этот Овсянников, если он работает против СССР, мог легализоваться под чужим паспортом в любой точке страны. Не обязательно, что он только прибыл из-за границы в связи с конференцией. И не обязательно в связи с конференцией».

Вернув кадровику папку, Шелестов попросил телефонный аппарат и позвонил в больницу. Сердце невольно сжалось – а если сейчас скажут, что Кузин умер… Но непоправимого не случилось. Медицинская сестра, поднявшая трубку, позвала дежурного врача, и тот сказал, что сердечный приступ удалось купировать, что, по мнению врача, причиной приступа стало нервно потрясение, а не болезнь сердца. Типичный обморок в результате стресса. Больному нужно полежать, ему следует провести курс инъекций внутримышечно и пропить некоторые витамины. Ну, по крайней мере, здесь все не так страшно, успокоился Шелестов.

А Буторин в это время в присутствии представителя жилищной администрации открывал запасным ключом квартиру Кузина. Немолодая женщина в высоких ботиках и драповом пальто прекрасно понимала, что задавать вопросы сотруднику НКВД не стоит. Раз приехал, раз потребовал, значит, так надо. Им там видней. Разберутся сами, а ее дело подчиниться и оказать всяческое содействие. Она даже не стала входить в квартиру – осталась на лестничной площадке.

Буторин включил свет и постоял в прихожей, осматриваясь. Обуви никакой, кроме тапочек, больше нет. Тапочки, кстати, только мужские и всего одна пара. Значит, гости не приходят, женщины не посещают. Полы чистые, следов ботинок или сапог на паркете нет. Значит, никто в верхней обуви не проходит запросто в квартиру. Одиноко живет Кузин. И на крючке вешалки в прихожей только один старый плащ и черное драповое пальто. А ведь в этом пальто он и был в тот вечер, вспомнилось Буторину.

Осмотр пальто вскоре дал свои результаты – на правом рукаве с внутренней стороны он нашел несколько подсохших капель. Кровь? Вполне возможно. Нужно отдать в лабораторию, чтобы специалисты определили. А вот на лацкане пальто что-то неумело, но старательно замывали. Разводы от мыла остались. Не кровь ли Кузин пытался застирать? Мог он не догадаться, что на рукаве тоже осталась кровь убитого? Мог, она же осталась с внутренней стороны, мог и не увидеть.

Оставив пока пальто на вешалке, Буторин стал методично обходить всю квартиру. Он не знал, что искать. Нужно как минимум получить представление об образе жизни жильца квартиры, а потом уже попытаться понять, какие вещи характерны для него, для его квартиры, а какие нет. Найти что-то из вещей убитого вряд ли удастся. Не потащит это Кузин к себе домой. И Буторин стал осматривать шкаф, подоконники, выдвижные ящики, другие вещи. Вещей было мало: две рубашки, вельветовая летняя куртка, старая потертая кожаная куртка, старые брюки на гвозде, свитер. В ящике нижнее и постельное белье. На кухне почти нет посуды. Между створками окна стоит початая бутылка водки. Тоже хороший признак. Только у пьяниц дома нет алкоголя. Они выпивают его сразу, едва приобретя и принеся домой. У малопьющих, знающих меру всегда в доме найдется бутылка, чтобы выпить рюмочку с мороза или угостить редкого гостя, которого случайно занесет в его квартиру.

Глава 3

Ответ из управления НКВД на железнодорожном транспорте пришел через два дня. По предоставленному фото убитого незнакомца один из проводников дальневосточного экспресса узнал своего пассажира. Самолетом из Иркутска проводник отправлен в Москву на военном самолете. Шелестов, увидев телеграмму, облегченно вздохнул: ну, хоть какая-то ниточка.

– Виктор, бери в оборот проводника, вытряси из него всю информацию, все, что он только может вспомнить! Бориса я посажу на допросы Кузина. Он сможет разыскать в его прошлом многие связи. Я не хочу сказать, что не доверяю Кузину, но связь его с этим Овсянниковым слишком настораживает. Да еще в Москве и именно сейчас! Мы обязаны проверить и на сто процентов убедиться, что Кузин или завербован иностранной разведкой, или он непричастен к шпионской деятельности.

Буторин приехал на аэродром, оставив машину у КПП. Отсюда он смотрел, как садится на поле скоростной учебный «ЯК-спарка». Вот машина подрулила к краю поля, где техники помогли подставить переносную лестницу и спустить вниз невысокого щуплого мужчину в летном меховом комбинезоне, который был ему явно великоват. На дежурной «полуторке» аэродромные техники доставили мужчину на КПП.

– Получите, – улыбнулся старший наряда, подводя к Буторину мужчину и ставя рядом объемистый вещмешок. – Извините, придется его переодеть. Имущество казенное, не имеем права разбазаривать.

– Вы Лапшин? – спросил Виктор на всякий случай.

– Да… так точно, – кивнул мужчина и полез во внутренний карман за паспортом.

Лапшина укачало и сейчас откровенно подташнивало. Но проводник старался держаться молодцом, понимая, что дело государственной важности, раз его запросил в Москву НКВД, да еще военный самолет гоняли, чтобы побыстрее доставить важного свидетеля в столицу. Чтобы не терять времени, Буторин сам в комнате отдыха наряда помог Лапшину снять летный комбинезон и передал его дежурному. В вещмешке было форменное железнодорожное пальто и ботинки. Унты, в которых прилетел железнодорожник, пришлось тоже снимать и возвращать летчикам. У оперативника мелькнула мысль, а не предложить ли свидетелю сначала подкрепиться в столовой, но, посмотрев на его серое лицо, решил, что даже упоминание о еде может спровоцировать у этого человека рвоту.

Но все обошлось. Более привычная «земная» обстановка и свежий ветер из окна через опущенное стекло быстро сделали свое дело. Лицо Лапшина порозовело, и он перестал делать горлом судорожные глотательные движения. Буторин, сидя за рулем, начал расспрашивать.

– Итак, Гордей Максимович, давайте вспоминать. Возможно, вы там в Иркутске отвечали на эти вопросы, но мне хочется услышать ответы здесь и лично от вас. Нам придется вместе работать, так что рассказывайте, где вы видели того мужчину, которого вам показывали на фотографии, при каких обстоятельствах.

– Так это, видел я его в поезде, в купе видел, когда был проводником на рейсе из Владивостока в Москву. Он, как сел во Владивостоке, так только в Москве и сошел, стало быть. Семь дней я их чаем поил, газеты предлагал и шашки с шахматами предлагал. Они, стало быть, ехали не в плацкарте, а у меня в мягком. А у нас это все полагается предлагать пассажирам.

– Вы говорите иногда «он», а иногда «они». Он ехал не один?

– У нас купе четырехместные, и, кроме того гражданина, в нем ехала еще одна пара. Думаю, что иностранец и переводчица с ихнего на русский язык. Вот, простите, не могу знать, на каком они там разговаривали, языками не владею.

– А кто был четвертым? – Буторин свел брови, напряженно размышляя об услышанном. – Купе же четырехместное.

– Никого не было четвертого. Эта пара, ну, которая иностранец и переводчица, они три билета предъявили. Выкупили, значит, еще одно место.

– Только одно место выкупили, не все купе? – Буторин повернул голову к проводнику и даже сбавил скорость. Этот человек, который с ними ехал и чью фотографию вам показывали, он был с ними знаком?

– Не могу сказать, товарищ начальник, – сокрушенно покрутил головой железнодорожник. – На такие подробности я не обратил внимания. Но общались они меж собой по-дружески, компанейски. А уж в вагоне они познакомились или раньше знались, тут я точно сказать вам не могу.

Лапшина пришлось привезти пока в гостиницу. Куда двое сотрудников НКВД в гражданской одежде привезли обычное гражданское пальто по размеру и шапку, чтобы со стороны нельзя было узнать в свидетеле железнодорожника. Эти же сотрудники должны были круглосуточно охранять важного свидетеля. Следом приехал и Шелестов. Буторин передал ему суть их разговора в машине, сделав акцент на том нелепом факте, что иностранец и переводчица, как их охарактеризовал проводник, выкупили лишь одно дополнительное место, а не все купе. И к ним сразу же подсел третий пассажир.

– Все это очень похоже на то, что они были знакомы и до поездки и им в купе не нужен был четвертый пассажир, – подвел итог своим размышлениям Буторин. – Если Овсянников здесь, значит, и эта пара тоже в Москве. Не факт, конечно, но, скорее всего, так и есть.

– Я тоже так думаю, – согласился Шелестов. – Кузин пришел в себя, и врачи разрешили его понемногу допрашивать. Так вот встреча на улице была не случайной. Кузин видел Овсянникова во время встречи делегации среди журналистов и фоторепортеров.

– Так, значит! – Буторин задумчиво потер щеку. – Случайно ли Овсянников оказался на Нижнем Кисловском переулке, где живет буфетчица Голубева? Мне не верится, что она завербована, я думаю, ей можно показать фотокарточку Овсянникова. Она расскажет, если он пытался за ней ухаживать, вербовать ее. Она могла просто не понять этого, а может и от страха за свое будущее скрыть от нас этот факт.

Около двух часов Шелестов и Буторин расспрашивали проводника о том, как вели себя те трое в купе, чем занимались, с кем общались, выходили ли из вагона на станциях. Несмотря на свою наблюдательность и острый взгляд человека, который проводником работает уже с десяток лет, ничего особенного в поведении этих людей Лапшин не заметил, ничего такого примечательного, что запомнилось бы. Может быть, и не особенно странно для других, но Лапшин отметил, что эти трое в вагон-ресторан не ходили. Не пили водки или вина. Обходились только чаем. На станциях выходили, в буфетах покупали продукты, чем и питались у себя в купе.

– Вообще-то это очень странно, – заметил Шелестов. – Нельзя сказать, что эти люди были бедными, ехали без денег, и они при всем при этом не ходили питаться в ресторан. А во всем остальном вели себя так, как и другие пассажиры этого вагона. Такое ощущение, что они не хотели оставлять без надзора свое купе, свои вещи. Значит, везли что-то такое важное или ценное.

Подумав, Буторин заявил:

– Надо Степану Артемьевичу тайком показать иностранных журналистов, репортеров. Может быть, он узнает в них пассажиров того купе, которые ехали вместе с Овсянниковым.

«Смотрины», как выразился Буторин, устроили на следующее же утро в особняке на Спиридоновке. Проводника поставили в коридоре, в который проходили все прибывшие на очередное заседание журналисты и репортеры. Здесь осматривали аппаратуру иностранных репортеров. Делегации участников заседания входили в здание через парадный вход. Шелестов стоял рядом, чуть прикрывая невысокого Лапшина плечом. Пресса подтягивалась в течение получаса, журналисты здоровались с коллегами, кто-то потянулся курить, другие у окна обсуждали какую-то статью в американской газете. Кажется, в «Нью-Йорк таймс».

– Вон он, – неожиданно произнес Лапшин и деликатно толкнул пальцами Шелестова в локоть. – Вон тот, который синий блокнот и карандаш держит в руке.

– Тот, из купе? – переспросил Шелестов. – А женщину видите? Внимательнее, Степан Артемьевич.

– Нет, не вижу что-то, – пробормотал железнодорожник. – А может, и не узнаю я ее. Они тут другие все. С женщинами труднее – переоденется, и не узнать.

Пока Лапшин говорил, Шелестов внимательно наблюдал за репортерами. Он понимал: если та женщина здесь, значит, она будет и дальше действовать в рамках своей легенды – изображать переводчика. Хуже, если легенда была лишь для поезда, а в Москве эта пара рассталась или вся троица тоже, и теперь каждый занялся своим делом, своим направлением. И тогда можно ее упустить. Овсянникова уже потеряли, не упустить бы и этого американца. Придется установить за ним наблюдение. Может быть, он с той женщиной поддерживает связь, и тогда удастся выйти и на нее, установить ее личность.

– Вот она, – вдруг громко прошептал Лапшин и замолчал.

Шелестов уставился на двух женщин, поправлявших прически возле большого зеркала. Очень похожие друг на друга и фигурами, и прическами. Только у одной волосы светлее и ростом чуть пониже.

– Вон та, которая пониже, – снова зашептал Лапшин. – Точно, это она. У нее глаза еще серые и очень светлые, даже немного неприятно ей в глаза смотреть.

Увидев вошедшего Буторина, Шелестов кивнул ему. И когда тот медленно проходил мимо, он шепнул:

– Уведи Лапшина. Он опознал тех двоих.

Осталось найти Платова и доложить ему об удачном опознании. Теперь нельзя спускать глаз с этих двоих, установить личности и начать изучать окружение, связи. И главное, понять, зачем они сюда пожаловали, с какой целью.

Проводив Лапшина в гостиницу и сдав его под охрану сотрудникам НКВД, Буторин вернулся в особняк на Спиридоновке. Заседание началось, и в буфете никого не было. Лиза увидела Виктора и улыбнулась. Но, спохватившись, вспомнив, что нельзя давать волю эмоциями и подчеркивать личные отношения, она собралась и сделала серьезное лицо.

– Виктор Алексеевич, вы? Хотите кофе? У нас сегодня замечательный кофе в зернах и совсем не пережаренный.

– Нет, не надо. Спасибо тебе, – попытался улыбнуться Буторин, поняв, что разговаривает с девушкой слишком сухо, официально. – Лиза, мне нужна твоя помощь, только ты не пугайся, хорошо? И пообещай, что никому ни слова о нашей с тобой тайне не скажешь!

– Ой, вы меня пугаете! – Глаза у буфетчицы стали напряженными, хотя она и пыталась улыбаться. Пальчики стали теребить краешек белого накрахмаленного передника. – Вы, наверное… вы из НКВД, да?

– Да, Лиза, но не стоит об этом говорить, – постарался ответить с улыбкой Буторин. – Тем более так громко. Лиза, я сейчас тебе покажу фотографию, только ты не пугайся. Ты же храбрая девушка! На этом фото человек, и ты мне должна рассказать, он не пытался с тобой наладить дружеские отношения или еще более близкие, оказывал тебе знаки внимания, что-то предлагал?

– Да что вы такое говорите, Виктор Алексеевич. – Лиза опустила глаза и покраснела.

– Да ты не пугайся, – поспешил успокоить девушку Буторин. – Речь не о тебе, мне нужно узнать побольше об этом человеке. Это во‑первых. А во‑вторых, его убили.

– Как убили? – Глаза Лизы расширились, но потом она уныло кивнула, вспомнив, что и милиция, и НКВД расследуют преступления. Кто уголовников ловит, а кто и врагов народа, шпионов. – Да, я поняла все, Виктор Алексеевич. Я готова, показывайте. Я больше не испугаюсь.

Буторин вытащил из кармана пиджака несколько фотографий и стал выкладывать их по одной перед Лизой на стол буфета. Девушка тихо ойкнула, прикрыв рот рукой, а потом сразу же закивала:

– Да, я знаю его, он здесь был несколько раз. Господи… убили. Как же страшно!

– Рассказывай, Лиза! – строго попросил Буторин, убирая фотографии в карман.

– Я не знаю, как его зовут. Он подходил несколько раз, как и все: то за папиросами, то за соком. А пару раз предлагал пойти с ним то в театр, то в ресторан. И делал это, когда никого рядом не было. Я, конечно, отказывалась. Он очень неприятный тип, глаза у него какие-то… недобрые. Нет в них тепла. А потом мне однажды показалось, что он за мной следил на улице, шел за мной…

Через полчаса в парке, убедившись, что рядом никого нет, Буторин быстро сел в машину, где за рулем находился Шелестов. Максим сразу же тронулся с места. Он молча вел машину, сворачивая с одной улицы на другую, проскакивая переулками, пока наконец не выехал на Садовое кольцо, и там еще прибавил скорости, посматривая в зеркало заднего вида.

– Что случилось? – насторожился Буторин.

– Ничего особенного, но теперь никаких контактов с Сосновским и Коганом. Только дома. Платов хочет нас расселить по отдельным квартирам. Кое-кто стал внимательно наблюдать за нами. Думаю, что у кого-то из иностранных гостей появилось подозрение, что мы сотрудники НКВД.

– Это было неизбежно, мы знали, что так будет.

– Знали, но теперь мы выводим на эту группу Михаила, которая прибыла вместе с убитым позже Овсянниковым. Так что все контакты исключаются.

– Ты полагаешь, что они не из Соединенных Штатов через Тихий океан прибыли, а из Японии? Или завербованы японцами?

– Мы получили ответ по Овсянникову. Нам очень повезло, что его лично узнал Кузин. Но не повезло, что все так получилось. Я склонен ему верить, но Пусть Борис его потрясет. Он это умеет. Если коротко об Овсянникове, то после окончания войны на Дальнем Востоке он так и осел в Китае в среде русской эмиграции. Был членом Российской фашистской партии, существовавшей в 1931–1943 годах в Китайской республике и Маньчжоу-го. В те же годы Кирилл Павлович Овсянников был завербован японской разведкой и имел за свои заслуги приличный счет в банке и дом. Скорее всего, сюда он был направлен с одной целью – выяснить, намерен ли Советский Союз после победы над Германией вступать в войну с Японией. Очевидно, что фоторепортер с помощницей были либо его прикрытием, либо основными агентами, которые должны были выяснить намерения Советского Союза относительно вступления в войну с Японией. Пока не ясно, кто в этой троице играл первую скрипку.

– Да, тут нам ошибиться нельзя. От того, какую информацию они пошлют в Токио, зависит многое. Мне думается, что Овсянников все же не был резидентом. Лиза призналась, что он пытался с ней сблизиться, и даже однажды она заметила, как он за ней вечером следил. Я не уверен, что с целью ее завербовать, запугать. Если он просто домогался ее как женщину, это все равно говорит, что он не был в той троице лидером. Скорее помощником, на все руки мастером, включая и возможность устранения конкурентов. А Михаила ты решил переключить на поляков?

– Да, у него получилось сблизиться с окружением Миколайчика, он пытается подставиться под вербовку. Представителям польского правительства в изгнании здесь перекрыли кислород, и они испытывают недостаток информации. А британская делегация не настроена с ними секретничать и протежировать их. Миколайчик понимает, догадывается, а может быть, и знает о наших договоренностях с польскими коммунистами. Если они завербуют Когана, то мы сможем подбрасывать полякам дезинформацию и не допустить формирования в Польше буржуазного прозападного правительства. Нам в польском вопросе нужно выиграть время. Когда сформируется правительство, лояльное к СССР, можно будет открыть карты и даже взять кого-то из настоящих патриотов в состав правительства или сейма. А пока возможно все, даже провокации. Ты уверен, что Лиза Голубева наш человек?

– Уверен, – кивнул Буторин. – Она чистая и честная девушка со сложной судьбой, как и у многих в нашей стране. Но она не запачкалась, не утратила идеалов. Ей можно доверять.

Вечер был спокойным и не по-осеннему тихим. Черчилль вынул изо рта незажженную сигару и протянул Сталину руку.

– Надеюсь, что наша сегодняшняя встреча будет плодотворной. Нам предстоит решить несколько насущных вопросов, без которых дальнейшее движение вперед невозможно. Вы понимаете меня, господин маршал?

– Мы обязательно договоримся, господин премьер-министр, – пообещал Сталин, отвечая рукопожатием. – Ведь вы для этого и прибыли в Москву. А я не могу позволить, чтобы руководитель правительства вашей страны бесполезно тратил свое время на такие переезды.

Они разговаривали тихо, и в зале было слышно только как щелкали затворы фотоаппаратов, жужжали кинокамеры. Репортеры пытались в наиболее выгодных ракурсах запечатлеть историческую встречу лидеров двух величайших держав. Делегации стали рассаживаться вокруг большого круглого стола. Сталин и Черчилль сидели друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Часть репортеров покинула зал. Остались лишь те, кто входил в «службу протокола». Те фотографы и кинодокументалисты, которые должны были зафиксировать встречу. Федора Арсеньевича Четверухина уговаривали использовать немецкий фотоаппарат «лейка II», но он только улыбался в пушистые усы, уверяя, что уже два года с успехом пользуется отечественным «ФЭДом», который его ни разу не подводил. В нем вся сила нашего НКВД[4]4
  Советские «ФЭДы» были копией немецкой «лейки». Первые аппараты собирались в середине 30-х годов в Детской трудовой коммуне имени Ф. Э. Дзержинского, позднее на специализированном предприятии в Харькове, также носящем имя Дзержинского. Отсюда появилось и название «ФЭД» – Феликс Эдмундович Дзержинский.


[Закрыть], шутил старый фотограф и многозначительно подмигивал.

После нескольких дежурных фраз Черчилль открыл папку, которую перед ним положил его секретарь. В папке лежали исписанные неровным почерком листы бумаги с личным вензелем премьер-министра. Пробежав глазами текст на одном листе, потом на втором, Черчилль снова оставил сигару в руке.

– Я предлагаю, господин Сталин, обсудить польский вопрос как один из наиболее сложных и прошу вашего согласия на участие в его обсуждении премьер-министра эмигрантского правительства Польши Миколайчика, польского посла в Москве Ромера и председателя лондонской Рады Народовой профессора Грабского. Мне кажется, что эти господа должны узнать наше мнение в первую очередь. Ведь они представляют здесь свою страну.

Сталин прекрасно понимал суть этого простого и незамысловатого хода – начать беседу с незначительных вопросов. Судьба Польши решена без обсуждений, Британия даже не станет пробовать вмешиваться в этот вопрос. Скорее всего, Черчилль встанет на сторону Москвы. Но после этого он потребует поддержания его интересов, интересов Британии на Балканах. Уступка за уступку, но только уровень разный.

– Я согласен с вами, – кивнул Сталин, даже не изменившись в лице. Взгляд его желтоватых тигриных глаз был непроницаем. – Но мы должны учитывать мнение разных сторон, которые имеют право знать наши пожелания в этом вопросе. Я предлагаю также пригласить представителей Польского комитета национального освобождения – временного исполнительного органа Крайовой Рады Народовой. Она была создана под эгидой советского правительства поляками, находящимися на территории СССР и сражающимися вместе с советским народом с нацистами.

Черчилль, скорее всего, знал, что такой будет ответная реакция Сталина. Он был осведомлен и о том, что представители Польского комитета национального освобождения тоже прибыли и ждут в отдельной комнате приглашения. Британский премьер прекрасно знал все подробности этих шагов, предпринятых Советским Союзом, и понимал, что отступать в этом вопросе Сталин не намерен. Польский комитет национального освобождения (ПКНО) был образован в июле 1944 года в Москве. В состав ПКНО вошли представители Польской рабочей партии, Союз польских патриотов, Рабочей партии польских социалистов, партии Стронництво людове и Демократической партии. Комитет возглавил Эдвард Осубка-Моравский.

Советский Союз после вступления Красной Армии на территорию Польши создал ПКНО как союзное и полностью подконтрольное Сталину правительство, несмотря на то что после оккупации Польши в 1939 году еще существовало правительство Польши в изгнании. Первым документом ПКНО был провозглашенный 22 июля в Хелме так называемый Июльский манифест ПКНО-1944. Он содержал программу строительства народно-демократической Польши. Резиденцией ПКНО являлся вначале г. Хелм, затем, с августа 1944 года, Люблин. После создания ПКНО на подконтрольных советским войскам территориях Польши началось формирование местных просоветских органов государственной власти – Рады народовой (народных Советов). В общей сложности вплоть до окончания Висло-Одерской операции было создано 8 воеводских, 100 поветовых и городских и 300 гминных народных советов.

И все же сегодня это оказалось обычным прощупыванием готовности к обсуждению, рамок обсуждения, уточнением позиций сторон. Самое серьезное обсуждение с поляками планировалось позже. Черчилль после нескольких фраз общего содержания достал из папки чистый листок бумаги с личным знаком WSC и крупными буквами небрежно набросал на нем какие-то слова и цифры. Листок он подвинул Сталину. Такой резкий переход в обсуждении вопросов, видимо, был рассчитан на эффект неожиданности, а может быть, и растерянности. Но Сталин был готов. Более того, они с Молотовым только вечера обсуждали эти цифры, выстраивая свою политическую позицию. На листке столбиком были выписаны названия стран и проценты:

Румыния 90 % – СССР, 10 % другие

Венгрия 50 %/50 %

Югославия 50 %/50 %

Болгария 75 % – СССР, 25 % другие

Греция 90 % – Великобритания в сотрудничестве с США, СССР 10 %

Федор Арсеньевич Четверухин стоял ближе всех к Сталину. Кадр предполагался просто изумительным. Вождь советской страны во время переговоров на высшем уровне обменивается документами с премьер-министром Великобритании. Фотограф сделал несколько кадров и с сожалением понял, что сегодня увлекся. Пленка кончилась. Он подошел к офицеру НКВД у двери, ведущей в служебный коридор.

– Пошел пленку новую заряжать. Поизрасходовался я сегодня. Хотелось главное запечатлеть!

– Не жадничай, Федор Арсеньевич, – усмехнулся офицер, – тебе и так доверяют самые важные мгновения нашей страны.

Четверухин вышел в коридор. По пути он встретил нескольких репортеров, обменялся с ними, как водится, шутками, впечатлениями. Кто-то похвалил Федора за удачные кадры. Тот только отмахнулся не глядя. «Терпежу нету, сам отнесу пленку в лабораторию на проявку». В комнате, где фотокорреспонденты службы протокола сдавали фотоаппараты, Четверухину вежливо, но настойчиво молодой лейтенант напомнил:

– Вы, товарищ Четверухин, проявите сознательность! Это на даче за городом с друзьями вы можете все сами, а у нас тут порядок заведен. Контроль. Понимать должны, вы ведь старый коммунист, Чкалова фотографировали! Есть что-то важное и срочное – обратитесь к начальству, и вам через два часа проявят пленку и фотокарточки отпечатают. Вы же знаете порядок.

– Ладно, ладно. – Фотограф махнул рукой. – Чего же напоминать. И сам все знаю.

Сталин если и выдал свое волнение, так только тем, что начал раскуривать трубку. Черчилль наверняка расценил эту заминку как желание советского руководителя выиграть несколько секунд, чтобы оценить ситуацию. Но и здесь британский премьер-министр ошибся. Сталин принялся закуривать, чтобы не выдать своей поспешностью радости от того, что он угадал позицию Британии по Европе. Они вчера с Молотовым долго спорили и пришли примерно к такому же мнению. Проценты, которые предложил согласовать Черчилль, Сталина устраивали. Это во‑первых. А во‑вторых, он прекрасно понимал, что за месяцы боев, когда Советский Союз добьет наконец гитлеровский режим и возьмет Берлин, изменится многое на международной арене. Видя, что Сталин не торопится, Черчилль решил немного сгладить обстановку:

– Грязный документ, господин Сталин, не находите? Этот список балканских стран и пропорциональная заинтересованность в них великих держав. Сейчас это договоренность нас двоих. Американцы если узнают, то будут поражены той грубостью, с которой я его вам изложил. Но вы, господин Сталин, реалист и поймете, о чем идет речь.

И тут Черчилль замолчал и посмотрел на Идена. Черт возьми, опять меня переиграл советский маршал своими эмоциями. Я забыл про Албанию, которую тоже следовало бы разделить в соотношении 50 на 50 процентов. Сталин наконец раскурил трубку и в возникшей тишине вдруг протянул руку, взял со стола отточенный синий карандаш и поставил галочку на документе. Взяв листок, он протянул его.