Текст книги "Дом Витгенштейнов. Семья в состоянии войны"

21
Добровольная служба

Что касается призыва на воинскую службу, обстоятельства у братьев Витгенштейнов – Курта, Пауля и Людвига – сложились по-разному. Когда началась война, тридцатишестилетний Курт жил в Нью-Йорке. 9 апреля 1914 года он отправился за границу на новейшем немецком лайнере «Император», чтобы исследовать возможности для инвестирования в американскую и канадскую сталелитейную промышленность. Прежде чем переехать в Knickerbocker Club на 62-й Западной улице, он ненадолго остановился в отеле Waldorf. Курт обзавелся друзьями в высшем свете, купил роскошный автомобиль, несколько выходных провел на спа-курорте в Хот-Спрингс, штат Вирджиния, и без проблем обосновался в Новом Свете. Он узнал о войне в Европе, когда возвращался в Нью-Йорк из Кранбрука, промышленного города в Британской Колумбии. В начале июля Курт собирался отплыть в Австрию, но американские власти не разрешили ему выехать. Когда он пришел в австрийское консульство на Манхэттене, генеральный консул, Александр фон Нубер, позвал его работать в отдел пропаганды, задача которого заключалась в том, чтобы убедить американский народ, американскую прессу и, самое главное, американское правительство поддержать Австро-Венгрию в случае войны.

Пауля и Людвига с сестрами и матерью новости о войне настигли в Хохрайте, семейном поместье в горах. В порыве патриотизма они бросились в Вену и попали в атмосферу всеобщего возбуждения и экстаза. Каждый мясник, каждый сапожник, доктор и учитель переживали то, что Стефан Цвейг назвал «возвеличивание собственного „я“», воображая себя героем. Женщины убеждали мужей надеть военную форму, классовые барьеры пали, люди тепло беседовали с незнакомцами в магазинах и искрометно шутили на тему неизбежной гибели Сербии.

Людвиг хотел отправиться в Норвегию, но, узнав, что выезд из Австрии запрещен, он решил исполнить свой гражданский долг. В отличие от Пауля и Курта, Людвиг избежал военной службы. В 1868 году австрийское правительство ввело обязательный призыв в армию на три года для всех молодых мужчин, но затраты оказались непомерными. Вместо того чтобы отменить закон, разработали все мыслимые и немыслимые формулировки (включая жеребьевку), посредством которых можно было освободиться от этого докучливого долга. В результате только один из пяти годных к службе мужчин надевал форму, да и из тех очень немногие действительно служили три полных года, положенных по закону. Без послужного списка Людвиг не был приписан к полку, куда он мог обратиться, а так как у него годом ранее обнаружили две паховые грыжи, он в любом случае не был годен к строевой службе. Решив-таки внести свою лепту, он записался добровольцем, и 7 августа его призвали рядовым в артиллерийский полк, входивший в состав Австро-Венгерской Первой армии, которая направлялась к границам габсбургской Польши и России – на Галицийский фронт.

Как и многие молодые немцы, в 1914 году Людвиг был духовно истощен и жаждал перемен. Незадолго до призыва он поссорился с Бертраном Расселом и написал ему письмо, настаивая на прекращении дружбы. «Моя жизнь была до сих пор скверной – но стоит ли длить это бесконечно?»[104]104
  Л. В. – Б. Р., 03.03.1914, GBW.


[Закрыть] Так же безрассудно он порвал с кембриджским философом Джорджем Муром и сомневался в будущем отношений с самым близким другом Дэвидом Пинсентом. «Я продолжаю надеяться, что когда-нибудь раз и навсегда произойдет извержение, и я стану другим человеком»[105]105
  Л. В. – Б. Р., 12.1913, цит. по: McGuinness, Wittgenstein: A Life, p. 192.


[Закрыть], – писал он, и потому война, которая 28 июня казалась Людвигу немногим более, чем неудобством, в считанные дни превратилась в прекрасную возможность испытать себя и освободиться. «Я очень хорошо знала, – писала Гермина, – что Людвиг рвался не только защищать родину, он испытывал страстное желание взять на себя что-то трудное и заниматься чем-то, кроме чисто интеллектуальной работы»[106]106
  HW1, p. 103.


[Закрыть].

Если Людвига и освежило начало боевых действий, он не питал особой надежды на великую победу Австро-Венгрии, которую с обеих сторон конфликта предсказывали с рефреном: «Все будет кончено к Рождеству». В наскоро нацарапанной сразу после начала войны заметке Людвиг говорил об «ужасающей плачевности» положения. «Мне кажется, совершенно очевидно, что мы не можем выстоять против Англии. Англичане – самая лучшая раса в мире – не могут проиграть! А мы можем проиграть и проиграем, если не в этом году, то в следующем! Мысль, что наша раса должна быть повержена, страшно меня удручает»[107]107
  Ludwig Wittgenstein, Notebook, 20.10.1914, typescript, pc.


[Закрыть].

Дэвид Пинсент написал в дневнике о поступке Людвига: «Я думаю, с его стороны прекрасно поступить на службу, но ужасно печально и трагично… Он пишет, что надеется, что когда-нибудь мы снова встретимся. Бедняга… Надеюсь, встретимся, с Божьей помощью»[108]108
  Дневник Дэвида Пинсента, 08.1914, воспроизводится в: Flowers, vol. 1, p. 232.


[Закрыть]. Они больше не встретились. В мае 1918 года Пинсент трагически погиб во Франции при крушении аэроплана.

22
Несчастья

Пауль тоже пошел воевать за Австро-Венгерскую монархию вместе с большинством соотечественников-австрийцев; он считал, что его моральный и гражданский долг – защищать честь Габсбургов, за которых он при необходимости отдаст жизнь. Но, как и младшего брата, прилив национального оптимизма его не захватил. Он считал, что перспективы Австрии фатальны и не скрывал, что незадолго до объявления войны император в личной беседе сказал начальнику штаба, что «если монархия должна погибнуть, пусть она погибнет по крайней мере пристойно»[109]109
  Замечание императора Франца Иосифа Конраду фон Хётцендорфу, цит. по: Beller, Austria, p. 185.


[Закрыть]. Паулю война не сулила самосовершенствования, но служба была делом личной и национальной чести. Гретль, между тем, думала, что международный кризис принесет Паулю пользу. «Помощь пришла к нам с неожиданной стороны, – писала она Гермине 22 августа. – Если они вернутся в целости и сохранности, эта война принесет многим из тех, кого я знаю, только добро, в том числе Паулю и [моему другу] Вилли Цитковски»[110]110
  М. Ст. – Г. В., 22.08.1914, цит. по: Prokop, p. 78.


[Закрыть].

Пауль отслужил в армии за пять лет до войны, он был младшим офицером запаса и прикреплен к тому же кавалерийскому полку, что и Курт. В целом отзывы о нем были похвальными. Зимой 1907 года ему вынесли четыре дисциплинарных взыскания и наказали за «невнимательность на занятиях по верховой езде и лень на инструктаже»[111]111
  Цит. по: Janik and Veigl, p. 218.


[Закрыть], но в последнем отчете 1909 года говорится, что «холостой, обеспеченный, с ежемесячным пособием в 600 крон» курсант «порядочен, обладает твердым характером, спокоен, серьезен и добродушен».

Через четыре сумасшедших дня после того, как Австрия объявила войну Сербии, Пауль снова оказался в ярком полковом мундире 6-го Драгунского полка. Как второму лейтенанту ему полагался черный шлем с гербом, гребнем, спереди – эмблема императорского орла, сбоку на гребне – изображение льва, терзающего змею. Краповые бриджи и голубой с красными обшлагами мундир подтверждали его офицерский статус. Он носил красную перевязь с лядункой (также признак офицера), черные кожаные, до колена, «сапоги мясника» и большую темно-коричневую двубортную шинель. Оружие, которое, как и мундир, указывало на звание, состояло из пистолета Roth-Steyr, карабина Mannlicher, сабли в стальных ножнах и штыка. Пауль и его друзья-офицеры выглядели великолепно, высоко восседая в седлах со всей этой пышностью, но снаряжение и человека, и лошади было наследием предыдущего века и не соответствовало требованиям современного ведения боя. Сверкающие металлические эмблемы и светлые цвета враг видел издалека, винтовки и сабли были слишком тяжелыми, а мундиры и шинели (по сравнению с другими армиями) сшиты из рук вон плохо. Даже седла были сконструированы бездумно: их создали, чтобы кавалерист красиво сидел в седле на параде, но они сильно натирали лошадям спины, поэтому в первую же неделю боев австрийская кавалерия практически вся вышла из строя, сотни офицеров вынуждены были спешиться и вести лошадей в поводу.

Солдаты австро-венгерской армии в 1914 году были плохо оснащены, они были низкорослыми, бестолковыми, плохо обученными, не готовыми к бою и все же чрезмерно рвались в атаку. Им так не терпелось вступить в бой, что это приводило к множеству серьезных ошибок. За первые несколько дней они умудрились подбить три собственных аэроплана, поэтому снова и снова отдавался приказ не стрелять в аэропланы вообще. 20 августа в Яро-славицах две австрийские кавалерийские дивизии, двигавшиеся параллельно, развернулись и начали сражаться друг с другом. Слишком гордые или слишком возбужденные, чтобы остановиться, австрийцы продолжали бой, пока их не остановила и не обратила в бегство русская пехота. Ничто, однако, не сравнится с замешательством Конрада фон Хётцендорфа: он не мог решить, куда ему послать армию в первые дни мобилизации. Эту сложную проблему, по крайней мере, легко объяснить. Австрийцы сражались на два фронта. На северо-востоке русские выставили против них пятьдесят пехотных дивизий. Сербия на южном – одиннадцать. Австро-венгерские силы насчитывали сорок восемь дивизий. Таким образом, армия Хётцендорфа была слишком мала для войны, в которой ему приходилось сражаться – меньше, чем в 1866 году при сокрушительном поражении от пруссаков, и это несмотря на то, что с тех пор население увеличилось на 20 миллионов. Хётцендорфу нужно было решить, смести ли сначала сербов – скажем, двадцатью дивизиями, а остальные разместить в Галиции, чтобы сдерживать русских, – или послать больше сил против русских, оставив небольшую защиту на юге от сербов. В итоге он выбрал последнее, но много раз передумывал и таким образом привел железнодорожную систему Австро-Венгерской империи в полный хаос.

Пауля и Людвига отправили на Галицийский фронт на севере, Пауль двигался с Четвертой армией, Людвиг – с Первой. Нерешительность Хётцендорфа привела к тому, что оба достигли станций назначения (причем армия Пауля – не той) почти на неделю позже, чем предполагалось. Одни поезда передвигались со скоростью пешехода. Другие сломались. Один ехал из Вены в Сан сорок часов, в три раза дольше, чем обычно; несколько остановились на шестичасовой обеденный перерыв, хотя имели при себе походные кухни. В общей неразберихе по меньшей мере один стрелочник застрелился, а один поезд с солдатами вернулся на ту же самую станцию, с которой его несколько дней назад провожали с оркестром, развевающимися флагами и теплыми прощаниями.

Людвиг добрался до места назначения 19 августа, и его тут же назначили выполнять мелкие задачи на борту захваченного русского судна «Гоплана», патрулировавшего Вислу. Пауль должен был прибыть в Жолкиев недалеко от Львова (Лемберга) 12 августа, но из-за путаницы сошел с поезда только 20 августа в 60 милях к западу, в Ярославе на реке Сан. Отсюда он проследовал верхом в северо-восточном направлении с солдатами 5-й Кавалерийской бригады под командованием генерал-майора Отто Швера фон Швертенегга, добрался до Любачува утром 20-го и до города Замосць вечером 22 августа. Зная, что Венцель фон Плеве[112]112
  Речь идет о генерале от кавалерии Павле Адамовиче Плеве. – Прим. ред.


[Закрыть](русский командир немецкого происхождения) собрал 350 000 солдат русской Пятой армии на западе, чтобы их остановить, Хётцендорф продолжал беспечно пророчить стремительное продвижение австро-венгерских войск на русскую территорию.

23 августа, на четвертый день Пауля в Галиции, его и шестеро рядовых под его началом послали на север по холмам и лесам к деревне Избица. Их задача заключалась в том, чтобы разведать позиции врага и доложить о них командиру эскадрона, капитану Эрвину Шаафготше, в полевой лагерь, расположенный между Избицей и Красныставом. Через несколько километров Пауль повернул к востоку на Тополу и осторожно направился в сторону русской границы и быстро подтягивающихся войск противника.

За лесами за Тополой открывалась широкая панорама на несколько километров к востоку через равнину Грабовца. Отсюда было хорошо видно огромную русскую армию, которая стремительно направлялась на юго-запад к городу Замосць. Пауль и его люди скрупулезно записали численность армии, ее вооружение и направление движения. За эту операцию Пауля наградили медалью, что говорит о том, что он не просто собрал важную информацию, но и проявил при этом отвагу. Он смело бросился спасать двоих рядовых, когда они были обстреляны расположенным впереди русским разведотрядом или командой стрелков, и приказал контратаковать, чтобы задержать русских, пока он изучает позиции их армии. «Что касается моих будто бы героических подвигов, – писал он позже матери, – то ничего такого в этом нет. Ты не поверишь, но я знаю точно»[113]113
  П. В. – Лп. В., 02.02.1915, GBW.


[Закрыть].

В бою Пауль был ранен – пуля раздробила локоть правой руки. Позже он ничего не помнил между острой и мучительной болью и пробуждением в полевом госпитале, его спасли рядовые, быстро отступив в лес, где пули врага не могли их достать. Там они наложили на плечо Пауля самодельный жгут, чтобы остановить кровь. До Избицы оставалось несколько километров, а им срочно нужен был санитарный корпус или полевой госпиталь. В какой-то момент Пауль или кто-то из рядовых успешно передал капитану Шаафготше важные сведения военной разведки, добытые в Тополе – информацию, которая позже окажется жизненно важной для обороны австрийцев в Замосце.

Когда Пауля принесли в полевой госпиталь, развернутый в стенах города-крепости Красныстав, в десяти километрах к северу от Избицы, он уже потерял сознание. Может, это, а может, последовавший шок уничтожили память о тех событиях и помогли ему забыть все медицинские осмотры и вердикт, что большую часть правой руки придется отнять. Единственное, что он помнил, придя в сознание и увидев свое увечье, что это потрясение наложилось на другое, возможно, не менее страшное: во время операции, когда доктора заполняли его легкие анестезирующими дозами морфина, скополамина, закиси азота или этилхлорида, делали круговой надрез кожи плеча, когда резали плоть, пилили обнаженную кость, когда отбрасывали ампутированную конечность, зашивали культю – когда все это происходило, Пятая русская армия в первом крупномасштабном вторжении на габсбургско-польскую территорию штурмовала Красныстав, так что к тому времени, как Пауль пришел в сознание, враг взял город, и русские с грубыми криками сновали с заряженными ружьями по коридорам и палатам госпиталя. Пауль, другие пациенты, хирурги, доктора, санитары и медсестры оказались под дулом пистолета как военнопленные: они теперь находились во власти врага, и скоро их погнали в расположение противника, за тысячи километров от дома, в тюремные лагеря в России.

23
В плену у русских

Железнодорожного сообщения здесь не было, а несколько проселочных дорог вели по необозримым просторам от Красныстава на восток. Пленников, которых посчитали достаточно сильными, чтобы идти, заставляли проходить до 25 километров в день под охраной казацких сабель, а весь рацион состоял из куска хлеба и тарелки щей по утрам. Шли они две или три недели, пока не добрались до депо, откуда ходили поезда. В первой Галицийской битве русские взяли в плен 100 000 австро-венгерских солдат. Вместе со множеством раненых русских солдат и бродячими группами польских беженцев, блуждающими повсюду в поисках пищи и жилья, они образовывали огромные толпы отчаявшихся оборванцев, к которым русские были не готовы и которых не могли прокормить.

Выжившие после долгого похода вглубь страны тепло отзывались о доброте и заботе русских докторов, о помощи крестьян, которые часто жалели потрепанных австрийских и немецких военнопленных и давали им хлеб и одежду, когда те проходили через их деревни; но многие вспоминали и о жестокости, лживости и жадности рядовых русских солдат. Статья 4 главы II отдела I Гаагской конвенции, которой придерживались все воюющие государства, предписывает обращаться с военнопленными «человеколюбиво». Они находятся во власти неприятельского правительства, а не отдельных лиц или отрядов, взявших их в плен. За исключением оружия, лошадей и военных бумаг, все личные вещи остаются собственностью пленного. На деле же русские солдаты, сами нищие, голодные и напуганные, грабили заключенных, вытаскивали у них из карманов деньги, письма, часы, блокноты, столовые приборы – в общем, все, что им приглянулось. Из госпиталей для военнопленных солдаты уносили любую одежду, которую могли прибрать к рукам – шинели, гимнастерки, сапоги и даже одеяла из палат, и, поскольку госпитали получали довольствие исходя из количества прибывающих и отбывающих пациентов, непорядочные чиновники пользовались этим: даже тяжелобольных заключенных безо всякой нужды перемещали из одного госпиталя в другой, иногда они добирались босиком и чуть ли не ползком ночами (чтобы не портить русским пейзаж) до замерзших железнодорожных путей или трамвайных станций, неделями маялись между русскими городами, зачастую возвращаясь в тот же самый госпиталь, из которого уехали изначально.

Таким же образом много месяцев после пленения Пауля переводили из Хелма в Минск, потом в Киев, Орел, Москву, Петроград и Омск, в тесной, донельзя переполненной, зловонной и кишащей паразитами теплушке. Типичный поезд с военнопленными формировался из 40–50 теплушек. В середине каждого вагона стояла железная печка и ведро, чтобы справлять нужду. По обеим сторонам располагались по два ряда дощатых нар, и отдельное место, с койкой, было предусмотрено для вооруженной охраны. Обычно в каждом вагоне содержалось от 35 до 45 заключенных, они нередко спали на нарах вшестером. Как вспоминал один военнопленный австриец: «Нужно было лежать либо на левом, либо на правом боку, тесно прижавшись к соседу. Повернуться могли только все одновременно, потому что наши тела размещались строго параллельно – только так нам хватало места»[114]114
  Bruno Prochaska, ‘Tjeploschka’, in Weiland, vol. 1, p. 101.


[Закрыть].

Вряд ли что-то могло порадовать Пауля, когда он трясся на голых досках теплушки 11 тысяч километров по чужой стране. Целыми днями он лежал, прижатый к другим заключенным, с широко открытыми глазами, в вагоне, кишащем паразитами. Раны на руке гноились. С особым отвращением он вспоминал бегающих по телу крыс, и спустя годы рассказывал близкому другу, «как они иногда возвращаются в кошмарах. Как же я рад, что моя кровь насекомым не нравится. Другие заключенные не выносили блох и вшей, но я их просто вычесывал, они не причиняли мне вреда»[115]115
  MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 24.


[Закрыть].

Сложнее было переносить физические и психологические травмы, от которых Пауль страдал после операции месяцами – травмы, усугубленные практическими бытовыми сложностями. Вдруг оказалось сложно завязать шнурки, отрезать хлеба или одеться утром. Геза Зичи, знакомый Пауля, потерявший правую руку из-за несчастного случая на охоте в пятнадцать лет, так описывает первые попытки одеться: «У меня ушло на это три часа, но я справился. Мне пришлось прибегнуть к помощи дверной ручки, мебели, помогать себе ногами и зубами. За обедом я не ел того, чего не мог сам порезать, а сегодня я чищу яблоки, стригу ногти, езжу верхом, я хороший стрелок и даже немного научился играть на пианино»[116]116
  Zichy, p. 15.


[Закрыть].

Медицина еще не нашла объяснения явлению под названием фантомная боль, которую испытывают все, кто лишился конечности. Одни считают, что мозг продолжает ориентироваться на модель целого тела, даже когда части уже не хватает. Другие – что мозг, введенный в заблуждение тем, что не получает ответа от недостающей конечности, посылает в нее слишком много сигналов, и это раздражает нервы, которые ее изначально обслуживали. Какова бы ни была причина, симптомы проявляются остро: жгучая боль в отсутствующей конечности, чувство, что отрезанный кулак или локоть сжимается крепче и крепче, пока почти не взрывается, или что вся конечность как-то сложно скручена или связана. Если посмотреть на руку, которой больше нет, легче не становится: боль остается, даже когда воочию убеждаешься, что этого не может быть.

Лишь спустя три недели после пленения Пауля ему впервые разрешили написать домой. Все письма заключенных подвергались цензуре русских, но их писали ободряющим тоном вовсе не из-за этого. Кроме очевидной причины – нежелания огорчать семьи подробностями своего отчаянного положения, многие заключенные чувствовали стыд, даже вину, за то что предали или опозорили семью и товарищей по оружию, оставив линию фронта. Медсестра шведского Красного Креста, Эльза Брендстрём, которую называли «ангелом Сибири» – как никто другой она делала все, чтобы облегчить страдания австро-венгерских военнопленных, – рассказала в своих мемуарах печальную историю об одном австрийском кадете: «В углу лежал молодой парень. Ни одна бессловесная тварь на ферме его отца не погибала в такой грязи. „Передайте матушке, что я ее люблю, но никогда не говорите ей, в какой нищете я умер“, – были его последние слова»[117]117
  Brändström, p. 87.


[Закрыть].

Из-за того, что заключенные неохотно рассказывали правду об ужасающих условиях плена, с почтой возникали еще большие проблемы, потому что все исходящие письма проверяли не только русские, но и Kriegsüberwachungsamt, или KÜA, венский департамент военной цензуры. С таким количеством жизнерадостных посланий, прибывающих из России (в одном только декабре 75 000 писем), в канун Рождества 1914 года был издан приказ:

В последнее время мы получаем письма от наших военнопленных во вражеских странах. Авторы некоторых из этих писем выставляют жизнь в плену в благоприятном свете. Распространение таких новостей среди войск и пополнения нежелательно. Надо проинструктировать военных цензоров, что такие письма военнопленных, которые могут своим содержанием оказать вредоносное влияние, нужно конфисковывать, и их нельзя доставлять адресатам[118]118
  Цит. по: Rachaminov, p. 73.


[Закрыть].

С середины августа до первой недели октября состояние фрау Витгенштейн вызывало тревогу. Она пережила острый приступ флебита, и доктор приказал ей держать ноги исключительно в горизонтальном положении. Из-за этого она не могла играть на фортепиано – лучший известный ей способ успокоить нервы. От Пауля не было весточки шесть недель, а в последнем письме он жаловался, что не получил ни одного ее письма. 4 октября она наконец получила почти неразборчивые каракули: он жив! Письмо Пауля матери утеряно, но письмо фрау Витгенштейн, в котором она сообщает о новостях Людвигу, сохранилось:

Дорогой, милый Людвиг,

я написала тебе много писем и карточек в благодарность за твои письма и телеграмму. Надеюсь, они наконец до тебя дошли. В них самые нежные пожелания и поцелуи от меня и теплые приветствия от твоих сестер. У нас и в Гмундене все здоровы. Ужасное несчастье постигло нашего бедного Пауля: он потерял правую руку в одном из боев в конце августа [sic]. Он сам написал мне левой рукой 14 сентября из офицерского госпиталя в Минске, новости от него пришли три дня назад. Он пишет, что за ним ухаживают очень хорошо. Можешь себе представить, что я чувствую, ведь я даже не могу к нему поехать. Храни тебя Господь, мое любимое дитя. Как было бы хорошо, если бы ты мог чувствовать, когда я думаю о тебе. За все твои дорогие письма мама нежно обнимает тебя[119]119
  Лп. В. – Л. В., 07.10.1914, GBW.


[Закрыть].

Карточка Леопольдины дошла до Людвига на речное судно только 28 октября, к тому времени она уже написала еще одну: «Я больше не получала от Пауля вестей с 4 числа, когда после полутора месяцев ожидания мне пришло письмо из Минска с сообщением о серьезном ранении. Думаю, ты уже получил карточку, где я пишу тебе, что бедный мальчик потерял правую руку»[120]120
  Лп. В. – Л. В., 13.10.1914, GBW.


[Закрыть]. Людвиг тут же, 28 октября, сделал запись в дневнике:

Сегодня получил большую почту, среди прочего печальное известие, что Пауль тяжело ранен и находится в плену у русских – слава Богу, в хороших условиях. Бедная, бедная мама!!!.. Наконец, письмо из Норвегии, с просьбой о 1000 крон. Но могу ли я послать их ему? Сейчас, когда Норвегия присоединилась к нашим врагам!!! Это, впрочем, тоже ужасно печальный факт. Снова думаю о бедном Пауле, который так внезапно лишился своей профессии! Как ужасно. Какая философия поможет это преодолеть! Если это вообще возможно иначе, нежели при помощи самоубийства!.. Да свершится воля твоя.

На следующий день Людвиг записал: «До обеда головные боли и усталость. Много думал о Пауле»[121]121
  Там же, 29.10.1914, с. 296.


[Закрыть], – в то время как в Вене мать и сестры метались в панике, представляя, что Пауль может теперь попытаться покончить с собой.