Текст книги "C-dur"
![](/books_files/covers/thumbs_240/c-dur-90512.jpg)
Автор книги: Алексей Ефимов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 3
– Привет.
– Привет. – Аня встретила его фирменной мягкой улыбкой.
Он коснулся губами ее щеки. Кожа пахнет кремом. Баночками и тюбиками заставлено полквартиры, и Аня все время что-то в себя втирает. Чем дальше, тем больше. Немудрено: по профессии она косметолог.
Аня Беспалова (в девичестве – Перекрестная) была хороша собой. Осознавая силу своей красоты, она понимала, что, к сожалению, в семейной жизни это не то оружие, на силу которого можно рассчитывать. Обесцвеченные прямые волосы до плеч (натуральный цвет – русый), гладкая кожа, серые глаза, маленькие ямочки на щеках, продавливаемые улыбкой, – все было при ней, и не было лишь одного – яркой горячей искры. За ее внешностью скрывалась натура вялая и посредственная. По большей части на ее лице можно было видеть спокойное апатичное выражение, и это тихо его бесило. «Я живу с куклой, – думал он. – С белой фарфоровой куклой».
Они познакомились четыре года назад, а через два месяца после той первой встречи – когда он планировал по-джентльменски расстаться с девушкой, в которой не было ничего, кроме модельной внешности – она сказала ему, что беременна. Она хотела сделать аборт, а он сказал – «нет». Он не стал убийцей ребенка.
Через месяц, в октябре двухтысячного, они поженились, а еще через полгода у них родился сын. Его назвали в честь деда по материнской линии – Лешей. Александр стал отцом, это было удивительное, новое для него чувство, откровение, чудо, но он знал, что их брак не вечен. Это искусственная конструкция во имя детства их мальчика.
Аня сидела с Лешей, а помогала ей по хозяйству Евгения Степановна, добрая шестидесятилетняя женщина. Они взяли ее по рекомендации подруги Ани, гражданский муж которой погиб в ДТП. Родственники покойного в ультимативной форме потребовали от нее «съехать с коттеджа», и она вернулась в хрущевку. Без домработницы. Без средств к существованию. Продав шубу, она стала искать работу.
Что бы они делали без Евгении Степановны? Она убирала в квартире, готовила, стирала, гладила, а в отсутствие Ани справлялась с хозяйством и с Лешей. В квартире всегда было чисто, а еда была вкусной, в отличие от тех редких случаев, когда стряпала Аня. Женщина, которую он не любил.
Даже то, что он чувствовал раньше, в самом начале, он не назвал бы любовью. Влюбленностью, похотью, страстью – да. Не любовью. Если бы он знал тогда, что все зайдет так далеко, он не вел бы себя так глупо. Теперь у них есть ребенок, они два раза в неделю занимаются сексом, для внешнего мира все чинно, пристойно – чем не среднестатистическая семья, где есть видимость и нет искренности?
По Ане сложно было сказать, что она чувствует. Сквозь ее меланхоличную оболочку трудно было что-то увидеть. Преимущественно она была спокойна, жить не могла без шоппинга, фитнесса, солярия и массажа, а поскольку муж все это оплачивал, пусть и без всякого энтузиазма, с этой точки зрения жаловаться ей было не на что. Возможно, она погуливала на стороне, с каким-нибудь жеребцом-массажистом, но ему было почти все равно. Скоро он поставит точку в их отношениях. Поэтому он не бежит к частному детективу и не допрашивает Аню с пристрастием. Он живет с привкусом подозрений, день за днем откладывая разговор. Он любит Свету и при каждой встрече с ней чувствует ее невысказанный вслух вопрос, на который должен будет рано или поздно ответить.
Если бы не Леша, он давно бы ушел к Свете. Как бросить сына? Это будет предательством. Леша не виноват в том, что родился в семье, где папа не любит маму. Он не виноват в том, что папа, не имея серьезных планов на будущее и не позаботившись о средствах предохранения, взгромоздился на маму, а охладел к ней еще до того, как раздались первые ноты марша Мендельсона и толстая тетя, объявив их мужем и женой, пожелала им счастья до гроба. Леша как бы случайный ребенок, и от этого только сильней гложет чувство вины. Что выбрать? Жить в фальши или жить в правде? Как выбрать? Как выдержать мысль о том, что папа будет редко видеться с сыном, а сын – с папой? Как объяснить мальчику, что папа уходит?
Три раза пискнула микроволновка.
– Как дела? – дежурно спросил он. – Леша гуляет с няней?
– В бассейне. – Аня накрыла на стол. – Тренер его хвалит, говорит, он скоро научится плавать. Мама, кстати, звонила, звала завтра в гости.
Сказав это как бы промежду прочим, она бросила взгляд на мужа. Она знала, что он не любит ходить в гости к теще – как и саму тещу.
– Борщ с пивом будет? – спросил он.
Аня поморщилась.
Это была стандартная сценка.
Год назад они ужинали у матери и отчима Ани, и им был предложен странный, мягко сказать, набор блюд: жирный горячий борщ и пиво. В первое мгновение зять растерялся, но скрыв эмоции, стал пить пиво, не притрагиваясь к борщу. Посматривая на него искоса, теща долго крепилась, ерзала на стуле и наконец спросила, почему он не ест борщ. Он ответил ей вежливо, что съест борщ после пива. У нее отлегло от сердца.
С тех пор борщ с пивом стал притчей во языцех.
Зять, не испытывавший к теще теплых сыновьих чувств, отчима Ани вообще на дух не выносил. Ему стоило немалых усилий поддерживать разговор с этим представителем чуждого ему мира, внешне чем-то похожим на Шарикова, с его назойливыми историями о машинах, авариях и бог знает о чем. После двух рюмок водки тот становился жутко болтлив (до следующей стадии опьянения), и это было ужасно.
Он удивлялся союзу тещи и этого Снегирева.
Надежда Олеговна звезд с неба не хватала, но была неглупа и даже в чем-то интеллигентна. В молодости она была недурна собой, и ее лицо все еще хранило следы той красоты, несмотря на два подбородка и оплывший овал лица. Деревенское воспитание и бреши в образовании порой давали о себе знать, но в этом не было ее вины. Она заведовала детсадом и в скором времени собиралась выйти на пенсию, чтобы в полной мере предаться трем своим увлечениям: даче, вышивке и вязанию.
Снегирев с юных лет работал водителем. Он него пахло дизелем и перегаром. Досуг он проводил на диване, с газетой «Советский спорт». Книги он не любил. Он любил бокс и хоккей по телеку. Они жили вместе шесть лет, а встретились на вечере «Кому за сорок», куда мать Ани однажды зашла в компании двух коллег-воспитательниц из детского сада. От безысходности. Да и выпили, помнится, крепко.
Аня не знала, радоваться ли за мать. Ее отношение к Снегиреву не изменилось в лучшую сторону со времени первой встречи. Сравнивая его с отцом – умным, красивым, уверенным в себе (он был владельцем фирмы по производству пластиковых окон) – она морщилась, причем заметно для окружающих. Ей было стыдно за отчима. От него плохо пахло, он говорил на другом языке, он был пролетарием. Она видела, как на него реагируют. В то же время она желала матери счастья. Она помнила, как нелегко ей было одной, и не попрекала ее за выбор по принципу «на безрыбье и рак рыба». Она не верила в любовь между мамой и отчимом. Это был союз двух людей в возрасте, уставших от пустоты в доме и от ужинов в одиночестве. Очень может быть, что Снегирев ни от чего не устал, но хотел жить в комфорте, а не в хлеву бобыля. Бог им судья. Аня знала, что где-то глубоко в душе – куда страшно заглядывать – мать любит отца, а не этого типа. Она живет с неосуществимой надеждой на то, что однажды у них снова получится быть вместе.
Александр ел курицу, прикидывая в уме возможные отговорки.
Он обратил внимание, что Аня надела свой самый красивый халат, шелковый, тонкий, полупрозрачный, и ластится к нему взглядом. Она хочет секса, он это знает. После ссоры секс всегда жарче. Но у него другие планы на вечер. Он едет к Свете. С ней он встретился год назад – когда судились с налоговой. Света была юрисконсультом в фирме, к которой обратились за помощью, и после двух совместных походов в суд стало ясно, что они созданы друг для друга.
Света была разведена. Последние месяцы ее брака были адом. Ее муж спускал деньги в игровых автоматах, брал в долг у друзей и знакомых, клятвенно обещая, что скоро вернет, но никому не отдал ни копейки. Света предлагала ему закодироваться, но он отказывался и говорил, что справится сам. Наверное, он действительно так думал, но не мог и дня прожить без одноруких бандитов. Полумрак игровых залов, мельтешение цветных картинок, цифр, огоньков, звон выигрышей (проигрыши случались чаще) – он жил там, в сумраке, а не в реальности. Однажды Света не выдержала. Она подала на развод. Она была на грани нервного срыва. Она не могла жить с человеком со взглядом лунатика. Друзья и знакомые требовали с них деньги, которых не было. От них отворачивались. Им угрожали. Муж начал пить. Он пил и играл, играл и пил. Кто обвинит ее в том, что она с ним рассталась? Кто, кроме нее? Кому-то это покажется странным, но она испытывала чувство вины. Она бросала больного. Сделала ли она все возможное, чтобы спасти его?
Через полгода после развода она встретилась с Александром. Он приходил к ней два-три раза в неделю, и они любили друг друга. Он отдыхал здесь от назойливого внешнего мира – с делами, которые никогда не заканчиваются, и напряжением, от которого мозг сводит судорогой. Здесь он погружался в любовь, нежность, желание. Он становился самим собой.
Света была полной противоположностью Ане. Активная по натуре, она находила удовольствие в действии, в движении, в том, чтобы что-то менять, на кого-то влиять. Ее взгляд был полон жизни. Обычно взгляд тускнеет с годами и однажды вообще гаснет, утратив всякий интерес к миру, всякую волю, но с ней этого не случится. Она всегда будет улыбчивой и активной. Встреча с Беспаловым стала новой страницей ее книги, где она была автором и героиней, движущимися рука об руку к хэппи-энду.
Он был старше ее на три года, уверен в себе, умен, не безобразен. Встретив его, она подумала о том, что хотела бы иметь ребенка от этого брюнета, взгляд которого, обращенный на собеседника, видел, кажется, всю его сущность. В нем столько силы. Он харизматик. Невольно она представила, как занимается с ним сексом, и почувствовала возбуждение. Волна прошла под строгим черным костюмом, от шеи до пальцев ног. Щеки порозовели.
После второго судебного заседания он пригласил ее на ужин. Она не знала, что он женат, но если бы знала – что изменилось бы? Она не привыкла отказываться от предлагаемых жизнью возможностей. Она устала от одиночества. В конце концов она хотела мужчину. Говоря «да», она чувствовала, что ее ждут награда и испытание – именно в этой последовательности.
После ужина они поехали к ней и занялись сексом. Они едва не растерзали друг друга. Это была дикая, животная страсть, с громкими вскриками и скрипом дивана. Тот еще не испытывал столь жестоких нагрузок. Выдержал. Отныне ему приходилось несладко. Он всякий раз недовольно скрипел, когда два сильных тела сплетались на нем в жаркой страсти.
Лишь однажды они поговорили о будущем, через два месяца после знакомства.
Они выпили на двоих две бутылки вина, он остался с ней, сказав Ане, что едет в командировку, и когда они нежились после секса в теплом свете настенных бра, она спросила, как он видит все… дальше. Помолчав с минуту, он ответил, что скажет, когда будет готов. Он не лгал. Ему требовалось время. Он не знал, сколько. В конце концов он дал себе полгода на то, чтобы расставить все точки над i. С тех прошло десять месяцев, а воз был и ныне там. Света больше не спрашивала, но он знал – она ждет.
Он часто вспоминал их первую встречу.
Был солнечный майский день.
Она стояла спиной к окну, в фойе областного суда, и ждала его. Солнце светило ему в глаза, и он не видел ее лица. Он видел лишь силуэт: стройную фигуру, длинные волосы – и вдруг ему показалось…
…не может быть…
Наваждение…
Он подошел ближе.
Это не Вика.
Это Света. Женщина, в которую он влюблен.
Он не решился пригласить ее на свидание, за что долго себя корил. Когда они встретились через месяц, у него не было выбора. Он дал себе слово. «Как вы смотрите на то, чтобы поужинать вместе?» – спросил он, когда они вышли на улицу. Это прозвучало так просто, что он сам себе удивился. «Положительно», – сказала она с улыбкой.
Обрадовавшись, он стал думать над тем, что скажет Ане.
***
Пообедав, он сел на диван в зале (светлая кожа, Италия) и взял газету с журнального столика (тоже Италия). У него есть десять минут. Потом он встанет и выйдет на жаркую улицу, к автомобилю. Он главный босс, он мог бы остаться дома и никто слова бы ему не сказал, но он так не сделает. Он не Витя, у которого в порядке вещей не прийти на работу, когда его ждут.
Затренькал мобильный.
«Моисеев» – высветилось на дисплее.
Витя будто почувствовал.
– Да.
– Привет. Удобно? – голос Вити, пролетев три тысячи километров за сотую долю секунды (он в столице на выставке), прозвучал так чисто, словно он сидел рядом.
– Привет. Да.
– Как ты смотришь на диверсификацию бизнеса?
– Конкретней? – Он откинулся на спинку дивана.
– Возьмемся за замороженные хлебобулочные изделия?
– Да или нет? – спросил Моисеев после секундной паузы. – Вопрос жизни и смерти.
– Прямо так?
– Да.
Непроизвольно, за долю секунды, возник эскиз бизнес-плана – первые наброски, быстрыми крупными мазками: конкуренция, доходы, расходы, оборудование, сбыт, окупаемость. Деньги вкладывают с одной целью – чтобы их стало больше.
– На мой взгляд, стоит над этим подумать, – сказал между тем Виктор. – В городе есть только один крупный производитель – «Восход-Бейкер». Плюс привозная продукция и мелкие местные лавки. Я здесь на выставке общался с народом – дело может быть выгодным. Но и вложиться нужно. Приеду – обсудим. Как там в нашем болотце? Все в норме?
– Нужно что-то делать с коммерческой службой.
– Поддерживаю. У меня к Белявскому тоже много вопросов.
– Ты бы видел, что он сегодня принес, за десять штук баксов.
– «Color city»?
– Да. Деньги, в принципе, не критичные, но, как говорится, за державу обидно. Не хочется чувствовать себя идиотом. Я попросил Олега проверить, а Белявский сделает нам расчет, что выгодней: взять собственного дизайнера или пользоваться услугами со стороны.
– С меня ящик шампанского, если он скажет, что собственный выгодней.
– Принято. Как у тебя там? Есть симпатичные девушки?
– Я делом тут занят. Связи налаживаю, опытом обмениваюсь.
– Вот оно как.
– Ты как думал? Не до девок.
– Даже не верится.
– Знаешь, мне тоже. Ладно, Саша, до связи, удачи.
– Пока.
В зал вошла Аня.
Под тонким халатом – голое тело. Полы халата распахнуты. Он видит интимную стрижку и кое-что ниже, но не чувствует возбуждения. Стройное сочное тело, поддерживаемое в тонусе аэробикой и бесчисленными косметическими снадобьями, не вызывает прежнего томления духа. Он спит с Аней два-три раза в неделю и не может сказать, что это ему неприятно, но в этом действе, от прелюдии до финала, нет сильного чувства. Он делает все механически, по инструкции, по накатанной, как-то стерильно. После секса со Светой он чувствует себя словно заново рожденным, лежа рядом с ней и медленно возвращаясь в реальность из параллельного мира, горячего, острого, влажного – а дома сразу идет в душ, чтобы смыть с себя фальшь. Это не то, на что он хочет тратить свою жизнь.
Он встал.
Аня подошла ближе, не сводя с него глаз.
– Приедешь сегодня поздно?
– Не знаю, – сказал он.
– Может, задержишься на минутку?
Не дожидаясь ответа, она расстегнула ему ремень. Сняв халат, она развернулась к нему спиной и встала на диван на колени.
Глава 4
Утром он открыл дверь в туалет и увидел, что унитаз полон мутной воды с отходами жизнедеятельности. Это случалось с регулярностью примерно раз в месяц, то есть было делом обычным.
В этот раз он знал виновника.
Им был он сам.
Вечером он вывалил сюда пласт кислого риса из пятилитровой кастрюли. Выгрузив рис в три присеста с помощью гнущейся алюминиевой ложки, он дернул за ручку сливного бачка и сразу понял, что дело плохо. Вода не пробилась в канализацию. Он вполголоса выругался. Дабы не быть застуканным на месте преступления, с кастрюлей и гнутой ложкой, он отнес их в комнату и стал думать, что делать, – стоя поодаль от туалета, на всякий случай.
«Ладно, – решил он, – вода камень точит» – и не стал ничего делать.
Это было вечером.
Утром стало ясно, что без профи не обойтись.
Из комнаты 604 вышла заспанная Ната Величко, однокурсница Саши, на ходу завязывая пояс короткого, выше колен, шелкового халата. На плече – махровое полотенце, в руке – пенал с туалетными принадлежностями, в карих глазах – сладкие хлопья сна. Нетронутые расческой темно-русые волосы спускаются на плечи в мягкой гармонии хаоса; несколько грубоватые, хотя и привлекательные черты лица припухли, а на левой щеке алеют рубцы, оставленные подушкой. Есть что-то деревенское в этом лице, что-то здоровое, живое, простое. Ната приехала из богом забытого поселка в Омской области. Среднего телосложения – не худая, не полная – она ласкала взгляды мужчин третьим размером груди и крепкими сильными бедрами, но не всякий из них чувствовал себя на коне, глядя в ее насмешливые глаза.
Саша был объектом самого пристального, неотступного внимания со стороны Наты. Отпуская шпильки в его адрес, она забалтывала его и спрашивала о верности Вике. Отшучиваясь, он задавался вопросом: что ей от меня надо? Развлекается? Пробует силу чар? Для самоуспокоения он отводил чувствам самую нижнюю строчку в списке.
– Привет! – она поздоровалась, сонно на него посмотрев.
– Хай! – он взглянул ей в глаза и тут же перевел взгляд на крепкие белые ноги.
– Выставочный Центр временно не работает, – сообщил он.
– В смысле?
– Потоп.
Она открыла дверь в туалет.
– Блин!
– К Андреичу надо. Он дрыхнет или с похмелья.
Положив пенал на эмалированную раковину (на соседней лежала фанера, что означало – «кран не работает»), Ната пошла в блок напротив, чтобы воспользоваться тамошним санузлом.
Саше пошел в дальний блок, с полотенцем через плечо.
Он вернулся через минуту-другую.
Склонившись над раковиной, Ната чистила зубы. Она скосила на него глаз, когда он вошел. Увидев ее в пикантном ракурсе, он раздел ее мысленно. Классная у нее попа. Если бы он захотел, то, пожалуй, давно бы увидел ее воочию – но он верен Вике.
Он вошел в комнату.
Воздух здесь спертый и вязкий. Стараясь реже дышать, он пробрался к окну и открыл настежь форточку.
Сонное царство.
Орангутанг-брюнет спит на спине с открытым ртом, всхрапывая время от времени, а светловолосый уткнулся лбом в стену, спрятавшись под одеяло. Сергей Чудов и Слава Дерягин – тяжкий крест Саши на все эти годы.
Он возвратился в блок.
Здесь Ната с прежней энергией чистила зубы и вновь скосила на него карий глаз. Кажется, она улыбнулась.
Он вышел из блока в коридор, а из него – на балкон.
Город поздоровался с ним автомобильным гудком. Он был живой, этот город.
Вдохнув утренний воздух, Саша окинул взглядом привычный пейзаж. Вдали, прямо по курсу (туда убегала улица Каменская, скрытая за деревьями) торчала двенадцатиэтажная свечка, слева взмывали в небо осветительные мачты стадиона «Спартак» (он не раз на них лазил), а под ногами, слева направо и справа налево, асфальтовой рекой текла улица Фрунзе. Через улицу, напротив общаги, взгляд упирался в трехэтажный кирпичный корпус кондитерской фабрики, с фирменным магазином внизу (от фабрики вкусно пахло), а слева к ней примыкало здание Новосибирского института травматологии и ортопедии, название архитектурного стиля которого Саша не знал (у здания были колонны).
Он любил стоять на балконе и смотреть сверху на город. Снизу ты видишь меньше, мир прячется за зданиями и деревьями, и маленькое загораживает большое. Так и в жизни: нужно подняться над суетой, над сиюминутным, над бытом, чтобы увидеть путь и главную цель.
Всякий раз, когда он выходил на балкон, он вспоминал, как три с лишним года назад, в мае девяносто третьего, он стоял на балконе тремя этажами выше, в стельку пьяный. Навалившись грудью на перила и свесившись во тьму майской ночи, он выплескивал яд из желудка на черные кроны деревьев. Пили в честь сдачи первого вступительного экзамена, по иностранному языку.
Через два года он в последний раз выйдет на этот балкон. Еще целых два года. Или всего два?
Он вернулся в блок.
Наты здесь не было. Вдохнув смесь приятных запахов, оставленных ею, он почувствовал, как внутри сладостно защемило, потянуло, зажгло – и воображение подкинуло пару картинок. Они сразу исчезли как призраки. Через миг все успокоилось.
Он вошел в комнату.
Чудов проснется скоро, в течение получаса, а Слава – часа через два. Слава – проблема. Он смотрит телек чуть ли не до рассвета, а потом спит до обеда, и пушкой его не поднимешь. Старенький телевизор, взятый в общежитском прокате, с первого дня стал яблоком раздора в их без того не особо дружной компании. Он не умел показывать два-три канала одновременно. Мнения разделялись, спорили жарко. Как правило, побеждал Слава, в силу патологически развитого упрямства. Спорить с ним было делом нелегким – проще было махнуть рукой и избить его мысленно. Когда он нервничал и гнул свое, его бледное лицо покрывалось красными пятнам. Он лаял резко, отрывисто, не глядя тебе в глаза, и походил на бульдога. Как с ним общаться? Как ладить? Если раньше с ним проводили душеспасительные беседы по поводу ночных бдений, то со временем бросили это дело. Бессмысленно. «Можно потише, а?!» – буркнут ночью, и все. Случалось, он засыпал перед включенным телевизором, и это просто бесило. Сволочь он, в общем. Мучаются с ним год. На что Чудов не сахар, и то с ним легче. Хотя они тоже ссорятся и, бывает, играют в молчанку по несколько дней кряду, они вынужденно дружат против Дерягина. Даже в самые сложные времена они идут единым фронтом на несговорчивого соседа. Как-то раз дело едва не кончилось мордобоем, до того накалились страсти. В периоды просветления Слава улыбался, шутил, не спорил до бесконечности по всякому поводу – одним словом, был человеком – но, к сожалению, это случалось редко. Его кумиром был Тайсон. В изголовье его кровати висел постер с Тайсоном в стойке. Мрачная физиономия Майка была зеркалом личности Славы. Знает ли он, как он тяжел? Он супертяжеловес, Слава Тайсон. Трудно себя оценивать, да и не очень приятно – если пробовать быть объективным. Кто хочет вытащить из-под кожи что-нибудь грязное, слабое, подлое? Кто хочет выжечь в себе идола? Как жить после этого? Нет, пожалуй, не стоит. Думай о себе так, как хочешь о себе думать, наш Слава Тайсон. В конце концов, у тебя крепкие кулаки, крепкий лоб – это твои верные средства в битве за жизнь согласно теории Дарвина.
Теперь немного о Чудове.
Он был широкоплеч, кареглаз и имел обыкновение заигрывать с каждой встречной юбкой, а со многими – спать. Чем покорял он девушек – оставалось загадкой. Внешне он, по субъективному мнению Саши, не был красавцем. Брови темные и густые, над верхней губой-пельменем – наждачка, нос – а-ля Джимми Хендрикс, волосы через две недели после стрижки принимают форму шара, как у мальчика-негра, – одним словом, нечем похвастаться. Зато он улыбчивый, общительный и энергичный. Он тщательно следит за внешностью, по полчаса вертится перед зеркалом и обливается с ног до головы дешевым парфюмом, в особенности перед свиданиями. Он обхаживает девушек по старой стандартной схеме: цветы, театр, койка. С дамами он нежен, ластится к ним аки телок к мамке. У него были романы с библиотекарем и с администратором вычислительного центра, поэтому он может взять на ночь книгу, которую никому не дают на вынос, и сидеть за компьютером сколько душе угодно, сверх положенных двух часов. Со всеми бывшими он в дружеских отношениях, поэтому льготы бессрочны. Столь удачное сочетание чувств и выгод – феноменально. Что самое интересное – есть у него девушка в Харькове и есть планы взять ее замуж по окончании ВУЗа. Планы серьезные, как сам утверждает. Летом он ездит в Харьков – к ней и к бабушке с дедушкой. Бедная девушка. Ждет его, мучается, грезя свадебным платьем, а он ни в чем себе не отказывает.
У него еще много минусов, длинный-предлинный список. Он не любит хард-рок, и этим все сказано. Он любит сладенький поп. Магнитофон «Вега» – поле битвы, где два мира сталкиваются лбами. «Scorpions» – нейтральная зона. Кроме того, представьте себе человека, который: во время приема пищи трет рот тыльной стороной ладони (два быстрых движения – слева направо и справа налево); кричит по-тарзаньи под настроение; громко фыркает и кряхтит утром, вламываясь в комнату с полотенцем на шее; топает по слоновьи; любит петь и страшно фальшивит. Представьте – вы каждый день с ним вместе, в этой маленькой комнате-камере, вынужденно вместе, и антипатия ваша взаимна. Что вы чувствуете? Вы понимаете Сашу Беспалова?
Кстати, в том, что касается женщин, Дерягин был полной противоположностью Чудову. За все время у него был один роман, да и тот зачах на корню. Не до этого. Позже. Надо учиться. Надо много учиться. До ночи, а может быть, до утра. Под звук телевизора. Под раздражение соседей. Под мысли о собственной значимости и исключительности.
В общем, весело жили, да?
В тесноте и в обиде. Ограниченное пространство не сплачивало – сталкивало. Три индивидуальности, три разных характера, три видения мира, – и каждый думал, что он лучше знает, как надо жить.
Тем временем утренний моцион Саши шел своим чередом.
Он заправил постель и, включив чайник, бросил взгляд на Дерягина. Тот спал на спине, скрестив на груди руки. Странная поза, но он часто так спит. Он отгораживается от всех даже во сне.
Чудов ворочается, вздыхает, и это значит, что миг пробуждения близок. Он проснется, поднимет голову и возьмет часы с тумбочки, у изголовья кровати, чтобы сонно взглянуть на стрелки. Потом он сядет, выкрутит шею влево и вправо, встанет, оденется и, взяв умывальные принадлежности, с полотенцем на шее выйдет из комнаты. Перед дверью громко зевнет. Все предсказуемо, без вариаций.
Саша снял крышку с кастрюли. Кислым не пахнет. Вчера он тушил картошку с тушенкой, традиционное местное блюдо. Сегодня очередь Чудова. Слава Тайсон сам себе повар, он готовит отдельно.
Саша включил плитку.
Раскопки кургана из грязной посуды дали два артефакта: эмалированную тарелку и алюминиевую ложку, обе с остатками древней пищи. Из-за кургана выбежал таракан и сразу юркнул за тумбочку. Их здесь много, целая армия. Война давно проиграна.
Он пошел мыть артефакты.
К тому времени как он вернулся, Чудов проснулся. Он надевал штаны.
– Картошка не скисла? – спросил он.
– Нет.
У Чудова был слабый желудок, он то и дело поносил, поэтому степень свежести пищи была для него критична.
Саша знал, что будет дальше.
Чудов сунул в кастрюлю голову. Убедившись в том, что все в порядке, он вышел из комнаты с полотенцем на шее, топая по-слоновьи.
Вернулся он свежий и бодрый.
– Видел, а? – сказал он с порога, скидывая шлепанцы. – В сортире?
– Андреича надо звать.
– Классно!
На ходу вытерев полотенцем уши, Чудов повесил его на гвоздь, убрал щетку и пасту в тумбочку и встал перед зеркалом, вооружившись расческой. Несколько быстрых взмахов – и волосы выровнялись в площадку. Он недавно подстригся и еще не стал мальчиком-негром с прической-шаром а-ля Майкл Джексон в детстве.
Вытащив из кургана свои артефакты, Чудов пошел в блок. Как это часто случалось, он не вписался в проход между фанерными стенами – Бум! – стены содрогнулись, и он крепко выругался. Слава почмокал губами, но не проснулся. Парень спит крепко.
Позавтракав, Саша пошел за Андреичем, местным сантехником.
Андреич, пьяница неопределенного возраста, жил и работал в общаге. Жил он с женой и шестнадцатилетней дочерью на первом этаже, в двух комнатах, в маленькой и побольше. Блок, где они жили, был разделен надвое кирпичной стеной, и в двух других комнатах, за стеной, хранился разный общажный хлам, с отдельным входом из коридора. Андреич был личностью колоритной: низенький, жилистый, скрюченный до горбатости, с редкими сальными волосами, из-под которых желтела кожа, – он, когда был трезв, был всем недоволен и раздражен, а выпив, добрел ровно настолько, чтобы не слать на три буквы каждого встречного. Часто видели следующую картину: Андреич, сгорбившись колесом и загребая ногами, тащится по коридору с двумя сумками, каждая в треть его роста. В них глухо звякает стеклотара. Сдаст, а деньги пропьет. Жена пьет вместе с ним. Маленькая, страшная, неопрятная, она моет полы в общаге сгнившей вонючей тряпкой. Они грызутся денно и нощно. Страсти не утихают. Крики разносятся по округе.
Их дочь Катя – девушка нервная, глупая, некрасивая. Она участвует в семейных ссорах, знает вкус водки и дважды сбегала из дома. Мать с отцом ей, слава Богу, не наливают, но найти выпивку не проблема. Ей не нравится водка, водка жжет горло, но после глотка-другого она чувствует себя лучше. Предки не в курсе, что полгода назад она стала женщиной и что первым ее мужчиной был кто-то из тех четверых студентов, с кем она трахалась в комнате на седьмом. Она выпила водки и сняла старые джинсы. К ней подходили по очереди, некоторые не по разу. Ей было не хорошо и не плохо. Она делала это назло. Назло предкам, назло целому миру.
Остановившись у блока, где жил Андреич, Саша постучал в дверь. Он знал, что звонок не работает.
Тихо.
Он постучал снова.
Снова ни звука.
Наконец он услышал, как в блоке открылась дверь и кто-то вышел из комнаты.
Лязгнула внутренняя задвижка.
На пороге стояла Катя: взлохмаченная, опухшая, в шлепанцах на босу ногу, в драном махровом халате. Она молча смотрела на Сашу.
– Батя дома? – спросил он.
– Может быть. Че тебе надо?
– Спит?
– Нет. А че?
– С сортиром проблема, забился.
– Не умеете плавать?
– А ты? Скоро и вас тут затопит.
– Ой, как страшно! В первый раз что ли?
Послышался сиплый и недовольный голос Андреича:
– С кем там треплешься? Холодно!
– Выйди. К тебе.
Место Катьки в дверном проеме занял Андреич – в грязной красной рубахе с закатанными рукавами и в вытянутых на коленях трениках то ли синего, то ли черного цвета. Он был с похмелья. От него шел такой дух, что Саша поморщился.
– Че тебе? – буркнул тот недовольно.
Он снизу вверх смотрел на Сашу красными белками глаз.
– Сортир забился.
– Срать надо меньше! – выругался Андреич. Он перешел на мат.
Саша знал, что ему нужно как следует выматериться, и после этого с ним можно хоть как-то общаться.
– Только и знаю, что сортиры за вами чищу! – плюнул на пол Андреич.
Выдержав нужную паузу, Саша сказал осторожно:
– Может, ниже, на пятом?
– Чистите сами! Нахер мне это надо? – буркнул Андреич. – Где? – все-таки спросил он.
– Где шестисотая.
– Новые русские хреновы! Как позавтракаю – приду!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?