Читать книгу "Грош на Олимпе"

Грош на Олимпе

Глава 1. Дождь

Как и всё остальное в Садовой слободке дождь имел свою цену, и она, надобно сказать, бывала весьма различной.

Если на тебе была исправная куртка, он обходился вам всего лишь в сухие плечи да в пару лишних минут простоя у турникета на выходе. Если же куртка была моя, с прожжённым дырами рукавом и молнией, державшейся более на честном слове да на старой обиде, то дождь стоил верной простуды, хлопотной смены пластыря на затылочном порте и ещё одного веского, хотя и совершенно бесплодного, повода ненавидеть этот город. Впрочем, всё это имело значение лишь до тех пор, пока в твоём теле не стоял имплант. С имплантом всё обстояло проще и хуже. Тогда дождь стоил заряда батареи.

Марат Елин, курьер, сидел на самом краю диагностического стола в клинике Фича, закатав одну штанину до колена, и так смотрел на свою рабочую ногу, будто она не просто механизм, а живое существо, его лично и подло предавшее. Нога была из дешёвых, грузовая модель, из тех, что в рекламных роликах будто бы возвращали человеку утраченную свободу движений, а в действительности возвращали его на рабочую смену много быстрее, чем успевали зажить швы после её установки. Коленный сустав щёлкал через раз, сервопривод в голени подвывал с тоскливой монотонностью старого лифта, а на стыке живой кожи и холодного пластика багровела и пухла воспалённая полоса.

На экране моего диагноста тем временем горела донельзя аккуратная и оттого ещё более издевательская надпись: «Нарушение режима эксплуатации».

Какая вежливая фраза. Под этим предлогом человеку можно было преспокойно отключить ногу, уведомить его, что он сам во всём и виноват, а затем ещё и взыскать с него триста восемьдесят рублей так называемого сервисного сбора. Великая всё-таки у нас цивилизация, я каждый раз не переставал радоваться, что живу в столь просвещённую эпоху чистого прогресса.

– Да не топил я её, Грош, – произнёс Марат с отчаянием в голосе, – я просто шёл. Понимаешь, шёл себе и шёл. Лужа там была, не спорю, но я же не нырял в неё с разбега, чтобы искупаться.

– Лужу, друг мой, твоя страховка не покрывает, – проворчал я в ответ и, подцепив защёлки, снял защитный кожух с его голени.

Изнутри тотчас пахнуло сырой пылью, дешёвой смазкой и перегретой изоляцией – запах дурной, , но не смертельный из тех, что без обиняков сообщают, что сперва кто-то сэкономил на детали, после на герметике, а затем и на гарантийном обслуживании, платить же за всю эту экономию будет человек, которому завтра с утра опять таскать тяжёлые короба через половину района.

Марат страдальчески поморщился.

– А можно обойтись без твоего юмора?

– Можно, отчего же нельзя, – согласился я. – Только с юмором выйдет дешевле.

– Сколько?

Вот на этом самом месте юмор и закончился, потому что я сперва посмотрел на показания диагноста, а затем перевёл взгляд на обугленный край контакта в механизме. Контакт был не просто залит водой, нет, его основательно так поджарило коротким замыканием. Такое случалось, когда батарея от перегрузки уходила в аварийный режим, а сервисная программа, вместо того чтобы оказать помощь, принималась с усердием доказывать, что пользователь сам дурак. Пользователь, нужно признать, и впрямь частенько бывал дурак, но только не в этот раз.

– Если рассуждать по-честному, – заключил я, – тебе необходим новый блок стабилизации.

Марат шумно выдохнул носом и от этих моих слов будто бы сразу постарел лет на пять. Ему и без того было всего двадцать шесть, а на вид, если судить по глазам и глубоким морщинам у рта, можно было дать все сорок.

– А если по-нашему? – спросил он с тоскливой надеждой.

– А если по-нашему, то я сейчас поставлю здесь перемычку, как следует почищу контакты и уболтаю эту упрямую железку не помирать до конца недели.

– А после?

– А после, Марат, наступит прекрасное светлое будущее, в котором ты принесёшь мне деньги.

Он криво усмехнулся. Понял, значит.

За моей спиной Фич с грохотом отворил дверцу холодильника, где хранился биогель. Дверца со стуком ударилась о стойку, и на секунду по помещению дохнуло холодом, спиртом и той приторной химией, которой мы обычно пытались удержать человека от того, чтобы он не развалился на части раньше положенного срока.

– Грош, не морочь ему голову, – произнёс Фич своим низким голосом. – Не дотянет его нога до конца недели. Два дня, если он будет передвигаться степенно, как больной паркинсонизмом. Полдня, если будет носиться как курьер.

– Я и есть курьер, – угрюмо напомнил Марат.

– Вот поэтому-то я и питаю слабость к честным идиотам. С ними медицина становится донельзя простой.

Фич был человеком, который умел назвать пациента идиотом так, что тот почему-то чувствовал себя не оскорблённым, а скорее тщательно осмотренным. Низкий, широкий в кости, с руками мясника и проницательным взглядом того, кто слишком уж много раз видел, как именно корпорация превращает гарантийный талон в похоронный документ, он держал свою клинику на Котельном проезде без всякой вывески. Вывеска требовала лицензии, лицензия – проверок, проверки – денег, а деньги у нас обыкновенно уходили на то, чтобы люди могли продолжать ходить, видеть и при этом не орать от боли.

Наша ниша располагалась между мастерской по ремонту дронов и складом старых тепловых труб. С обшарпанного потолка капало сразу в три подставленных ведра, а на стене висела общая зарядная стойка, в которой одновременно торчали и чужие батареи, и чей-то протез кисти, и чайник самого Фича. Чайник, к слову, был самым стабильно работающим устройством во всём помещении, и это обстоятельство весьма красноречиво говорило о качестве здешней медицины и имплантологии.

Я стянул перчатку зубами, поскольку пальцы левой руки после ночной пайки опять слушались из рук вон плохо. Мой дешёвый глазной имплант поймал сквозь грязное окно отблеск рекламного дождя, и на мгновение картинка сдвинулась вправо. Марат раздвоился, стол поплыл, а на стене напротив вспыхнула чужая рекламная акция.

[ОЛИМП БИОНИКС / РЕКЛАМНЫЙ ПОКАЗ]

Получатель показа: пользователь глазного импланта дешёвой городской серии.

Источник показа: наружная рекламная сеть «Олимп Бионикс».

Текст кампании: «Обнови себя. Тело не должно ждать».

Способ доставки: принудительное наложение на зрительный канал при нестабильной работе импланта.

Оплата показа: не подтверждена пользователем.

Вывод: рекламный контур получил доступ к полю зрения раньше медицинского сервиса.

Глаз мигнул красным предупреждением. Я стукнул себя костяшкой пальца по виску, и картинка послушно вернулась на место.

– Красиво живёшь, – заметил Марат, наблюдавший за моими манипуляциями.

– Это всё потому, что я инвестирую в себя, – не моргнув, ответил я.

– И в какой же части себя у тебя сосредоточены инвестиции?

– В той, которая ещё не находится в залоге.

Фич хмыкнул, но не улыбнулся. Он вообще редко улыбался, когда рядом произносили слово «залог». У нас в районе это слово было почти что медицинским термином. Заложить можно было всё: и батарею, и гарантийное обслуживание, и право на обезболивание после операции, и половину рабочей смены, и будущую премию и даже собственную тишину. Тело в Садовой Слободке, что на Котельном проезде, принадлежало тебе приблизительно до первой просрочки по платежам.

Я тем временем зачистил контакт, приладил перемычку и запустил диагностический тест. Нога дёрнулась с такой силой, что Марат инстинктивно вцепился в край стола.

– Спокойно, – сказал я. – Это она так своей радости не скрывает.

– Так... Она меня пнула!

– Что поделать... Радость у всех проявляется по-разному.

Диагност немного подумал, выплюнул на экран два предупреждения и наконец сменил свой тревожный красный статус на обнадёживающий жёлтый. Не здоровье, конечно, а всего лишь отсрочка, но к нам, по совести говоря, за ней и приходят. В Садовой эти два понятия зачастую были одним и тем же.

– Два дня, – объявил я. – Не бегать, не прыгать, не пинаться и не таскать более двадцати килограммов за раз.

Марат посмотрел на меня. Я посмотрел на него в ответ.

– Да, – хмыкнул я, – я и сам слышу, до чего это смешно звучит.

Он осторожно, будто боясь что-то сломать, слез со стола. Нога щёлкнула, но на сей раз удержала вес. Марат сделал один шаг, затем второй, после чего беззвучно выругался и полез в карман за деньгами.

– Сколько я тебе должен?

Я назвал сумму, которая была ниже нормальной, но при этом выше той, которую он хотел услышать, ибо в этом и заключается вся тонкость благотворительности. Если сделать что-либо совсем бесплатно, человек почувствует себя покойником загодя, но если взять с него по полной, он им непременно станет. Марат отсчитал несколько мятых купюр, добавил к ним два жетона на батарейную очередь и посмотрел на меня так, будто отдавал не деньги, а добрый кусок своего завтрашнего завтрака.

– Остальное вечером занесу.

– Занесёшь, если нога тебя донесёт.

– Донесёт...

– Тогда сперва ступай к зарядной стойке. Фич, дай-ка ему старый кабель.

– Старый кабель тоже денег стоит, – буркнул Фич себе под нос.

– Новый он всё равно не купит.

– Я, между прочим, вас обоих прекрасно слышу, – подал голос Марат.

– Вот видишь, – Фич извлёк из ящика моток кабеля. – Слух пока не исправно работает. Пользуйся, покуда бесплатно.

Марат молча взял кабель, хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал и только кивнул в знак благодарности. Славный парень, в сущности. Жаль только, что хорошие парни первыми получают аварийный режим.

Когда он ушёл, за ним в помещение потянуло сыростью мокрой улицы. Котельный проезд гудел за дверью своей обычной жизнью. Грузовые тележки скребли по старому бетону, кто-то отчаянно ругался у ворот, а сверху, с рекламных ферм, сыпался синий неоновый свет, разбитый пеленой дождя на мириады дрожащих полос. Садовая Слободка просыпалась во вторую половину дня. У нас многие предпочитали работать ночью, потому что ночью и электричество дешевле, и проверки слабее, и куда легче делать вид, что ты не совсем уж беден, а просто очень занятой человек.

Я вымыл руки в холодной воде из-под крана. Смола герметика, въевшаяся под ногти, не отмылась. Она вообще редко сдавалась с первого раза, прямо как долги, только честнее. Смола хотя бы оставляет видимый след там, где прилипла.

Фич поставил передо мной стакан с чаем. Напиток цветом напоминал старую мочу, зато был горячим.

– Ты опять глаз не калибровал, – заметил он, внимательно на меня посмотрев.

– Калибровка стоит восемьсот.

– Ослепнуть стоит дороже.

– Не-а... Если делать это постепенно.

Фич посмотрел на меня так, как смотрят врачи, когда пациент ещё способен разговаривать, но уже мысленно записан у них в голове в раздел «сам себе осложнение».

– Порт тоже надо чистить.

Я машинально дотронулся до затылка. Под короткими волосами неровной дугой тянулся старый, плотный шрам, который вечно зудел на смену погоды. Порт мне поставили ещё по городской программе дешёвой нейросвязи. Таких в Садовой лет десять назад было полным-полно. Детям рабочих вживляли «учебные интерфейсы», чтобы они быстрее проходили адаптацию к технике. Потом программа тихо скончалась, подрядчик сменил название, гарантия испарилась в воздухе, а порты остались. У кого-то они заросли, у кого-то начали гнить, а у меня ещё работал. Иногда мне казалось, что это и есть его главный недостаток.

– Почищу, когда разбогатею...

– То есть вскрытие покажет, – серьёзно заключил Фич.

– Вскрытие пусть оплачивает «Маяк».

Фич хмыкнул уже веселее. Про «Маяк» шутить было почти безопасно, если только стены не слушали. А стены слушали всегда, но не всегда с одинаковым вниманием. У нас даже паранойя работала строго по расписанию. После полуночи сеть проседала, и можно было говорить чуточку свободнее.

Внезапно на мой браслет пришёл сигнал. Не звонок, а серый пинг. Такие сигналы не проходили через обычные каналы связи. Они появлялись на дисплее короткой строкой, без имени отправителя, без истории, без вежливого «добрый день». Просто заказ, сумма, точка и срок.

Доставка. Запечатанный нейромодуль. Забрать: Сенной рынок, склад 4Б. Передать: Котельный проезд, старый котельный блок. Окно: 28 минут. Оплата: 9000 + батарейный ваучер.

Я перечитал сообщение дважды. Девять тысяч были слишком большими деньгами для простой доставки по району и в то же время слишком маленькими для работы, после которой тебя обыкновенно находят в сточной канаве без почки. Иначе говоря, это был ровно тот тариф, при котором умные люди начинают задавать вопросы, а бедные – считать. Бедным я не был, но и не настолько гордым, чтобы притворяться умным.

– Нет, – отрезал Фич, не дожидаясь моих слов.

Я поднял на него глаза.

– Я ведь ещё ничего не сказал.

– У тебя на лице написано, будто тебе предложили много денег за очень плохую идею.

– А может, мне просто приятно жить.

– Тебе?

Аргумент был сильный.

Я показал ему пинг. Фич прочитал, и его лицо сделалось ещё тяжелее. Но он не испугался, страх у него давно уже перешёл в профессиональную экономию мимики.

– Нейромодуль чей?

– Если бы там было это написано, я бы немедля отнёс его в полицию, получил бы почётную грамоту и умер бы от смеха.

– Грош.

Когда Фич называл меня не Егором и не идиотом, а Грошем, это означало, что разговор переходил в серьёзную плоскость.

– Я знаю, – сказал я. – Пахнет дурно.

– Это не запах, Грош, а табличка на двери морга.

Я снова посмотрел на строку с оплатой. Девять тысяч и батарейный ваучер. Марату этой суммы хватило бы на новый блок стабилизации, а мне – на калибровку глаза, чистку порта и две недели еды, если брать лапшу без мяса и не делать вид, будто кофе является продуктом первой необходимости. Человек состоит из принципов ровно до той поры, пока не увидит первую понятную ему сумму.

– Я просто схожу посмотрю, что там за точка.

– Конечно. А если там окажется ловушка, ты очень вежливо уйдёшь?

– А что? Я очень вежливый.

– Ты дешёвый, – поправил Фич. – Это другое.

Вот за это я его и уважал. Редкий человек умел сформулировать мою жизненную стратегию всего в двух словах.

Я допил чай, проверил, на месте ли нож в рукаве и старый шокер в кармане, после чего бросил взгляд на индикатор батареи глаза. Тот показал тридцать один процент и тут же, будто одумавшись, поправился на двадцать девять.

– Если через час не вернусь, – сказал я, направляясь к выходу, – продай мой чайник.

– У тебя нет чайника.

– Вот видишь, даже наследство моё никому проблем не создаст.

Фич молча кинул мне маленький пакет с дезинфицирующими пластырями для порта. Я поймал его на лету.

– Вернёшься – почищу тебе затылок, – сказал он. – Бесплатно.

– Это звучит как угроза.

– Это и есть угроза.

На улице дождь, казалось, только усилился. Садовая улица текла мутными ручьями между торговыми ларьками, путаницей кабелей и длинной очередью у батарейного пункта. Над дорогой висела голографическая реклама «Олимпа». Гладкие, безупречные люди с новыми руками обнимали детей, бегали по белым, как снег, лестницам, изящно держали кофейные чашки, играли на скрипках и вообще жили так, будто ни один сервисный договор в истории человечества не был написан мелким шрифтом.

Под этой рекламой стояли настоящие люди. У одного мужчины под плащом тревожно мигала аварийная подсветка кардиоблока, а женщина в очереди держала на руках мальчишку с дешёвым пластиковым ухом, которое ловило помехи и пищало на каждый проезжающий мимо трамвай, старик же у стены грел ладони над выхлопом уличного генератора, хотя обе кисти у него были синтетическими.

Красивый город, если смотреть на него сверху. Снизу же он отчаянно нуждался в ремонте.

Я пошёл в сторону Сенной, натянув капюшон пониже на глаза. Левый глаз периодически ловил рекламные метки и пытался навесить на прохожих ценники со скидками, бирки с долгами и чужие счастливые лица. В какой-то момент на спину бездомной женщины легла яркая надпись: «ПРЕМИАЛЬНАЯ ЗАМЕНА СУСТАВА – 0% ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ». Я моргнул, и надпись исчезла.

Сенной рынок начинался там, где официальная тротуарная плитка заканчивалась, не выдержав столкновения с правдой жизни. Под навесами продавали решительно всё: батарейные ячейки с перебитыми серийными номерами, биогель, разлитый в детские термосы, горячий суп, кабели всех мастей, чужие гарантийные карты и даже прошивки для глаз, которые обещали ночное зрение, а по факту иногда давали хотя бы не ослепнуть окончательно. В воздухе стоял густой запах пережаренного несколько раз масла из ближайшей точки общепита и застарелой паники, которую люди носили на себе, как дешёвый одеколон.

Глава 2. Курьерская доставка

Склад 4Б оказался не складом, а обычным грузовым контейнером, стоявшим за рядом с нелегальными зарядными станциями. На его двери для вида висел массивный замок. Рядом на ящике сидел мальчишка лет четырнадцати, торговал одноразовыми фильтрами для лёгочных сеток и делал вид, будто совершенно не смотрит в мою сторону.

– Закрыто... – лениво протянул он, когда я подошёл.

– Я вижу.

Он поднял на меня взгляд.

– Ты Грош?

– Это зависит от того, кто спрашивает.

– Тот, кто платит.

– В таком случае, я целых два Гроша. Можете округлить до десяти тысяч.

Мальчишка не улыбнулся, и это был дурной знак. Дети на Сенной обычно улыбались даже в тот момент, когда резали тебе карман. Он постучал по двери три раза, сделал паузу и постучал ещё один раз. Замок внутри щёлкнул сам по себе.

Внутри контейнера было сухо и на удивление тихо. Слишком тихо для Садовой, а это означало, что кто-то либо заплатил за работу глушилки, либо все присутствующие уже умерли. Первый вариант был дороже, второй – популярнее в наших местах.

За узким столом стоял человек в сером дождевике. Лица его было почти не разобрать: низко надвинутый капюшон, маска, дешёвые линзы без единого блика. На столе перед ним лежал кейс размером с книгу, чёрный, матовый, без всякой маркировки. Только на ребре белела пломба – тонкая полоска с номером, который мой глаз попытался прочитать и тут же ушёл в помехи.

– Опоздал на две минуты, – произнёс человек.

– Дождь шёл без моего разрешения, – парировал я.

– Заберёшь кейс. Не вскрывать. Не сканировать. Не мочить. Не подключать. Донесёшь до старого котельного блока. Там скажешь: «Счёт закрыт».

– Обычно за такие подробные инструкции доплачивают.

Он молча положил на стол половину оговорённой суммы наличными. Настоящими. Бумажные купюры были влажными по краям, но подлинными. Наличные деньги в Садовой были редкой птицей. Грязной, нервной, пугливой и очень быстро исчезающей.

– Вторая половина после передачи, – сказал он.

– А батарейный ваучер?

– После передачи.

– Сурово. А я уж было почти почувствовал доверие между нами.

Человек поднял голову. Его линзы поймали тусклый свет лампы, и на секунду мне показалось, что под ними нет глаз, просто два тусклых стеклышка.

– Двадцать четыре минуты, – отрезал он.

Я взял кейс. Он оказался неожиданно тяжелее, чем должен был быть. Вес был неправильный, словно внутри лежала вещь, которая вовсе не хотела, чтобы её куда-то переносили. Под пальцами на боковой грани шевельнулось едва заметное тепло.

Я остановился.

– Он активен?

– Он запечатан.

– Я спросил не это.

За стенкой контейнера что-то глухо хлопнуло. Не выстрел, а скорее звук двери, которую с силой открыли ногой. Затем послышался короткий электрический треск, чей-то сдавленный вскрик и наступила тишина.

Человек в дождевике замер. И вот тут-то стало ясно, что он не заказчик, а всего лишь посредник. И только что его жизнь подешевела быстрее моей старой куртки на барахолке. Он швырнул мне через стол маленькую металлическую пластину.

– Беги.

– А деньги?

– Беги, идиот!

Дверь контейнера с воем выгнулась внутрь. Я успел отскочить в сторону, потому что бедность развивает реакцию куда лучше любых спортивных секций. Дверь сорвало с петель, и в проёме появился человек в ослепительно белом клиническом дождевике с гладкой маской на лице. На груди у него не было логотипа, только тонкая серая полоса, стерильная, как хирургический разрез. За ним стояли ещё двое таких же.

Они не кричали, не матерились и не угрожали. Один из них просто поднял руку, и посредник у стола сложился пополам от невидимого шокового импульса. Второй выстрелил ему в шею чем-то коротким. Тело ударилось о стол, сдвинуло пачку денег, и несколько купюр упали в грязную воду у входа. Вот это было по-настоящему обидно. Не смерть, нет, смерть в Садовой редко кого удивляла. Купюры.

– Объект у курьера, – произнёс первый спокойным, служебным голосом, каким обычно объявляют номер в очереди.

Я не стал проверять, можно ли с ними договориться. С людьми, которые убивают без малейшего раздражения, торг обыкновенно бывает коротким и посмертным. Я ударил локтем по аварийному выключателю на стене контейнера. Свет моргнул, глушилка на секунду захлебнулась помехами, а мой левый глаз ослеп от белой каши на сетчатке. Я швырнул в дверной проход пакет с дешёвыми фильтрами, который стащил с лотка мальчишки ещё на входе, и нырнул под стол.

Шоковый импульс ударил точно туда, где секунду назад находилась моя грудь. Стол вспыхнул снопом искр. Я выкатился наружу с кейсом под курткой и тут же поскользнулся в грязи. Очень героично... Примерно на сто двадцать рублей собственного достоинства.

Мальчишки у двери уже и след простыл. Умный ребёнок. Вырастет, если повезёт. Или потому что не будет стоять рядом со мной.

Сенной рынок взорвался движением. Люди не знали, что именно происходит, но в Садовой это никогда не мешало бежать. Там, где появляются белые дождевики, потом непременно бывают протоколы, зачистки и вопросы, на которые лучше отвечать, находясь уже в другом районе.

Я нырнул между торговыми лотками. Кейс тёплым комком бил по рёбрам. Левый глаз показывал только расплывчатые пятна, а правый тащил на себе всю реальность, как мог. Мокрые испуганные лица, разноцветные мотки проводов, жёлтый пар от лапшичной, чей-то ботинок в луже, чья-то рука, попытавшаяся схватить меня за куртку и получившая за это каблуком по пальцам.

– Извини, – бросил я на бегу. Вежливость ничего не стоит, если произносить её быстро.

За спиной хлопнул разряд. Кто-то упал. Кто-то пронзительно заорал про детей. «Белые» шли через рынок как отлаженная процедура. Один перокладывал путь, второй чистил маршрут, третий смотрел поверх голов. Тех, кто мешал не били, а попросту отключали. И это было плохо. Бандит хотя бы злится на тебя, а корпоративная команда просто убирает помехи с пути.

Я свернул к ряду старых батарей, проскочил под навесом и вылетел на Садовую улицу. Дождь ударил в лицо так, будто только меня и ждал. Глаз дёрнулся, перезагрузился и выдал мне остаток заряда в двадцать один процент. Отлично. Ещё немного, и я смогу умереть с естественным зрением.

До Котельного проезда было пять минут бегом, если, конечно, бежать человеком с нормальными лёгкими, в нормальных ботинках и без клинической команды за спиной. У меня из всего этого списка имелись только ботинки, да и те были куплены на рынке после пожара.

Кейс под курткой начал нагреваться.

– Не надо, – сказал я ему. – У нас с тобой отношения сугубо деловые.

Кейс не ответил, и это, как ни крути, уже был плюс.

На перекрёстке у батарейной очереди я увидел Марата. Он стоял под навесом, его нога была подключена к старому зарядному кабелю, а лицо было серым от боли и бессильной злости. Он увидел меня, потом «белых» у меня за спиной, потом снова меня. Я мотнул головой, показывая чтобы он не лез.

Марат сделал ровно то, что обычно делают люди, которым вчера ещё отчаянно нужна была помощь, а сегодня уже нестерпимо хочется вернуть долг. Он шагнул в сторону и толкнул пустую грузовую тележку поперёк прохода. Тележка была дрянная, кривая и шумная. Зато тяжёлая.

Первый «белый» перепрыгнул через неё. Второй споткнулся. Третий навёл руку на Марата.

Я остановился на полшага. Какая глупость. Дорогая, бессмысленная, но очень человеческая глупость.

Марат смотрел на поднятую на него руку и, кажется, прекрасно понимал, что его сейчас выключат вместе с ногой, а может, и с чем-нибудь повыше. Его рабочий протез мигнул жёлтым – моя перемычка пока держалась. Я выдернул из кармана шокер, развернулся и бросил его не в «белого», а в лужу у него под ногами.

Разряд пошёл по воде, слабый и не смертельный. Но «белый» дёрнулся, и его импульс ушёл в сторону. Вместо Марата он снёс рекламный щит у батарейной очереди. Щит жалобно вспыхнул последним предложением о семейной скидке на протезирование и умер. Эта семейная скидка стоила дороже моего шокера, и я почти расстроился.

– Беги! – заорал я Марату.

– Сам беги!

– Я первый сказал!

Дальше спорить было некогда. Я рванул на Котельный проезд.

Промышленная полоса Садовой встретила меня запахом горячих труб, мокрого бетона и старого машинного масла. Здесь дождь звучал иначе. Капли дробно стучали по железным воротам, вентиляционным кожухам и крышам мастерских. Клиника Фича осталась где-то справа, за поворотом. Впереди чернел старый котельный блок, низкий, широкий, с кирпичом, который помнил ещё те времена, когда людей ломали без помощи сервисных приложений.

На браслет пришёл новый пинг. 4 минуты. Спасибо. Без этого я бы, пожалуй, подумал, что вечер складывается на редкость удачно.

Кейс под курткой вдруг стал по-настоящему горячим, как кожа вокруг сильного воспаления. Я зашипел и прижал его к себе крепче, чтобы не выронить. На пломбе вспыхнула и замерцала тонкая белая линия. Мой затылочный порт тотчас ответил не сильной болью, но узнаваемой болью. Так болит старая железка, когда кто-то пытается пройти через неё без спроса.

Я остановился у боковой стены котельного блока и прислонился плечом к холодному кирпичу. Дождь стекал по лицу, попадая в рот, и на вкус был ржавым. За спиной уже отчётливо слышались шаги. «Белые» не спешили. Им и не надо было, ведь у них, в отличие от меня, наверняка были и нормальные ботинки, карта района, и право стрелять без предупреждения.

– Только не сейчас, – пробормотал я, обращаясь к кейсу.

Пломба раскрылась. Без звукового сопровождения – просто белая линия погасла, и крышка кейса приоткрылась на палец. Внутри лежал модуль. Я видел нейромодули и раньше. Снимал пару раз офисные ускорители, ставил дешёвые адаптеры для складских сканеров, однажды даже вытаскивал из головы одного парня подпольный игровой контур, который считал, что судороги повышают вовлечённость. Но эта штука была другой.

Чёрная пластина с живым, почти тёплым блеском. Тонкие контакты, сложенные внутрь, как лапки мёртвого насекомого. На корпусе не было ни бренда, ни серийного номера, только едва заметная гравировка, которую мой глаз никак не мог поймать в фокус. Модуль не выглядел новым, но определённо выглядел дорогим. А это, как известно, разные вещи. Старое дорогое железо куда опаснее нового. Новое хотя бы пытается быть вежливым и притворяется послушным.

Затылочный порт дёрнуло снова, на этот раз сильнее. Я попытался закрыть кейс, но крышка не поддалась.

– Нет, – сказал я.

Модуль поднял свои контакты. И вот тут я испугался. По-настоящему, без шуток, расчётов в порциях лапши и зарядах батарей. Потому что можно бежать от людей, от долгов, от договора, от клиники, от белого дождевика. Но от железки, которая уже нашла твой порт, бежать куда сложнее. Особенно если этот порт находится у тебя в затылке.

Я с силой ударил кейсом об стену. Модуль не выпал, зато кейс треснул. Контакты вытянулись тонкими чёрными нитями, и в голове у меня вспыхнула чужая, системная боль. На внутренней стороне зрения открылась строка.

[АРБИТР / ПЕРВИЧНАЯ ПРОВЕРКА СОВМЕСТИМОСТИ]

Объект подключения: исполнительный нейроконтур неустановленной серии.

Точка входа: затылочный порт серии Г-17/МУН.

Класс порта: городская бюджетная партия для рабочих кварталов.

Состояние порта: изношен, но сохраняет проводимость.

Совместимость: допустимая.

Согласие носителя: не запрошено.

Вывод: подключение возможно без штатной подготовки носителя. Риск боли, ожога тканей и отказа зрения принят контуром как допустимый.

Г-17. Городская партия. Та самая дешёвая дрянь, которую ставили нам пачками, потому что нормальные порты для детей рабочих были экономически нецелесообразны. Я даже успел подумать, что это донельзя смешно. Корпорация столько лет экономила на наших затылках, но однажды чужая дорогая железка решила, что и так сойдёт.

Потом первый контакт вошёл в порт. Боль была белой. Не сильной или слабой, а именно белой. Она выжгла цвет из дождя, кирпичной стены, моих рук, рынка, и всего остального мира. Я ударился затылком о стену, но это уже не имело никакого значения. Второй контакт прошёл глубже, и левый глаз погас. На секунду я видел только правым. «Белые» дождевики вышли из-за угла. Первый из них поднял оружие. Модуль в затылке раскрылся окончательно.

Внутри головы что-то сухо, без голоса и без интонации, вывело строку:

[АРБИТР / ПЕРВИЧНОЕ ОБНАРУЖЕНИЕ]

Обнаружен объект: исполнительный контур.

Статус объекта: активен, но не связан с подтверждённым владельцем в текущем сеансе.

Точка размещения: затылочный порт носителя.

Фактический носитель: Егор Рудин.

Согласие носителя на регистрацию: отсутствует.

Связь с текущим событием: рядом находятся исполнители возвратного приказа.

Вывод: контур перешёл в режим аварийной самоидентификации через живого носителя.

Я попытался выругаться, но язык не работал. Мир перед глазами вдруг превратился в схему. На белом дождевике первого преследователя вспыхнула тонкая надпись цепочки допуска, номера контракта, медицинской лицензии, временного приказа без открытого основания. На его оружии появилась строка страховки. А на моём собственном теле замигали несколько красных меток, и самая крупная из них билась в затылке, как второе сердце.

[АРБИТР / СТАТУС НОСИТЕЛЯ]

Фактический носитель: Егор Рудин.

Регистрация носителя: отсутствует.

Назначение носителя владельцем: не найдено.

Согласие носителя на установку: не найдено.

Защита носителя: ограничена до завершения первичной регистрации.

Вывод: носитель существует для контура как тело с подключением, но ещё не существует как признанный участник спора.

Спасибо, подумал я. Я тоже не был в восторге от нашего знакомства.

«Белый» выстрелил. Я упал раньше, чем успел понять почему. Тело просто выключило ноги, и энергетический импульс прошёл над моим плечом, ударив в кирпичную стену. Крошка посыпалась мне за воротник. Модуль в голове нагрелся так, что я почувствовал запах собственной палёной кожи.

[АРБИТР / АВАРИЙНАЯ ЗАЩИТА НОСИТЕЛЯ]

Источник угрозы: вооружённый исполнитель возвратного приказа.

Объект угрозы: фактический носитель исполнительного контура.

Риск для контура: повреждение головы или порта.

Риск для носителя: допустим системой только в пределах сохранности контура.