Читать книгу "Грош на Олимпе"

Глава 7. Соль

– Эта информация, – проговорил я, выдавливая слова сквозь зубы, – это очередное проявление личной заботы или способ вывести меня ровно в ту точку маршрута, где вам будет удобнее всего меня подобрать?

Пауза растянулась. Внизу шумела вода, по стене дрожала труба, в затылке бился перегретый порт.

– Да, – ответила она.

Коротко, честно и очень неприятно.

Я втянул влажный воздух, собираясь бросить в ответ что-нибудь подходящее, едкое и по возможности бессмысленно гордое, но именно в эту долю секунды на внутренней стороне зрения вспыхнул новый информационный пакет. Он пришёл без запроса. И это был не Арбитр, обитавший в моём черепе, его я кое-как уже научился отличать. Инфопакет свалился откуда-то сверху, из холодных, чистых и недосягаемых слоёв, где принимаются жёсткие корпоративные решения.

Пакет ощущался как приказ, обрушившийся на нас с Ладой всей массой. От его приоритета порт в затылке на секунду словно сжался, и я почти физически почувствовал, как имплант где-то внутри меня пытается стать меньше.

[ОЛИМП / ОБНОВЛЕНИЕ ВОЗВРАТНОГО ПРИКАЗА]

Исходный возвратный приказ: оперативно обновлён.

Текущий объект: исполнительный контур внутри живого носителя.

Первичная задача исполнителей: сохранить жизнедеятельность объекта до успешного хирургического извлечения.

Статус носителя до извлечения: полезен как среда сохранения контура.

Дополнительная директива после извлечения: жизненный статус бывшего носителя юридически и физически несущественен.

Вывод: протокол различает сохранность контура и сохранность человека. После извлечения человек исчезает из цели процедуры.

Идеально...

Безупречной конкретике этих формулировок можно было только позавидовать. Приказ даже не пачкал себя грубыми словами вроде «убить» или «ликвидировать». Зачем? Статус биологической единицы признан юридически и физически несущественным, и дальше каждый грамотный исполнитель сам поймёт, в какой контейнер складывать остатки. Расшифровка не требуется. Я всегда искренне любил сухой язык документов. Корпоративная машина владела искусством лишать жизни так, чтобы причастный юрист мог перечитать текст перед сном, улыбнуться и не почувствовать ни малейшего дискомфорта.

По ту сторону двери стало совсем тихо.

Лада не шевельнулась, не выругалась, даже не выдала себя шорохом. Я не знал, видела ли она свежий приказ своими аугментированными глазами, однако давящее молчание у входа говорило достаточно ясно. Охотница поняла, что моя жизнь только что официально обесценилась до нуля. До извлечения меня следовало сохранить. После извлечения я превращался в расходный биоматериал с плохим прошлым и отсутствующим будущим.

Вода плескалась под ботинками, забирая остатки тепла. Порт на затылке продолжал полыхать так, будто решил выжечь из головы последние связные мысли и превратить мозг в яичницу. Простреленная нога постепенно переходила от острой боли к тупой деревянной немоте, и в этом тоже не было ничего хорошего. Когда тело перестаёт жаловаться, оно часто просто готовится выключиться.

– Выражаю глубокую признательность за ценный совет, – сказал я в темноту, прекрасно понимая, что Лада всё ещё стоит за дверью и слушает.

Ответа не последовало.

Я оттолкнулся от трубы и побрёл дальше, потому что другого маршрута у меня не оставалось. Одна нога, котора работала через раз.

К Сенному рынку я вышел через сливную галерею, обрушенный старый коллектор и чужой арендованный подвал, доверху забитый штабелями сушёной рыбы.

Последнее препятствие оказалось хуже коллектора.

Коллектор хотя бы вонял тем, чем являлся по сути, нечистотами, ржавой водой и застарелой сыростью. Подвал же пытался совместить в себе едкий дух гниющей рыбы, плесень по углам, дешёвый хлорный дезинфектор и коммерческую уверенность владельцев, что человек в здравом уме действительно купит товар, несколько суток лежавший на этом складе. Я пробирался между штабелями, цеплялся плечом за мокрые ящики, один раз едва не рухнул на мешок с вялеными хвостами и окончательно понял, что если выживу, то некоторое время буду рыбу есть не смогу.

Наружу я выбрался через заднюю покосившуюся дверь лавки.

Тучная хозяйка в заляпанном чешуёй фартуке не удивилась. Она вообще не сделала ничего, что можно было бы назвать удивлением. Просто окинула тяжёлым взглядом мой порванный воротник, мокрые штаны, кровь у виска, задержалась на моей хромоте и вернулась к своему товару. Любой кто, много лет живёт рядом с Сенным рынком прекрасно понимал, что жизнь чужого человека редко окупает лишний вопрос.

– Выход через магазин, – меланхолично сказала она.

Я привалился плечом к косяку, потому что без этой доски мог осесть на пол прямо между ящиками.

– Сколько?

– Для тебя? Пятьдесят кредитов...

– Это плата за проход через дверь?

– Нет. За моё молчание, парень.

Я порылся в отсыревших карманах, вытащил последние смятые купюры и отдал ей. Пальцы слушались плохо, бумага липла к коже. Потом я посмотрел на хозяйку, на её равнодушное лицо, на руки, спокойно перебирающие рыбу, и передумал. Хороший, правильный человек. Не задаёт лишних вопросов, и ладно.

Сенной рынок жил обычной суетливой жизнью, словно минувшей ночью не навещали оперативники в белых дождевиках. Это было главное и самое ценное свойство Сенного. Он умел забывать трагедии быстрее, чем кровь успевала окончательно высохнуть на асфальте. Хорошая память мешала торговле, а торговля здесь считалась разновидностью климата, власти и религии одновременно, хотя последнюю часть я всегда предпочитал пропускать.

Если вчера в одном проходе кого-то насмерть ударили мощным разрядом, сегодня на том же выжженном пятне предприимчивые дельцы продавали шокеры с десятипроцентной скидкой. Если ночью убили влиятельного посредника, к утру освобождался удачный контейнер, и пропавший курьер уже никого не волновал, потому что арендная плата за место под навесом капала без выходных. Рынок переваривал мёртвых так же буднично, как тухлую рыбу, поддельные батареи и украденные импланты.

Моросящий дождь стал мелким и колючим. Он висел в воздухе серой взвесью, забирался под воротник, стекал по экранирующему ошейнику Фича и заставлял порт на затылке ныть. Мой Арбитр молчал, и я уже почти начал скучать по тем минутам, когда он хотя бы выводил плохие новости красным шрифтом. Молчание дорогой железки, вживлённой прямо в мозг, нервирует сильнее её панического голоса. Очень похоже на поведение человека с безграничной властью, который вдруг перестал объяснять, почему ты должен лечь лицом вниз на грязный асфальт.

Мои текущие задачи сводились к трём пунктам, и выбирать что-то нужно непременно. Сначала надо было не потерять сознание посреди рынка, потому что человек, падающий в грязь с дорогой железкой в голове, мгновенно превращается в совместный проект всех местных стервятников. Потом требовалось найти специалиста, достаточно отчаянного, чтобы снять модуль и не превратить мою голову в открытое пособие по анатомии. И ещё нужно было не продать себя раньше, чем я пойму собственную цену. Как показывает практика Садовой, именно последний пункт обычно и ломает людям шею.

Я держался края рынка, где торговали не синтетической едой, а вещами, которым лучше никогда не встречаться с официальной комиссией по сертификации. Слева угрюмые подростки перебирали ворованные батарейные ячейки и делали вид, что занимаются мелким ремонтом. Справа подозрительный тип с имплантами перепрошивал дешёвые глазные линзы, держа их пинцетом над старым нагревателем. Дальше, под выцветшим синим тентом, сидел древний старик, который за умеренные деньги менял серийные номера на боевых протезах и сразу забывал клиентов с такой скоростью, какую в приличном обществе назвали бы профессиональной этикой.

Над рядами прыгали рекламные голограммы. Половина транслировалась официально, половина была взломана так нагло, что даже я, человек далёкий от сетевого искусства, чувствовал в этом определённую дерзкую красоту. Одна иллюзия сладким синтетическим голосом обещала премиальную семейную страховку от корпорации «Олимп», а вторая, наложенная поверх неё жирным красным шрифтом, сообщала: «СЕМЬЯ В БАЗОВЫЙ КОМПЛЕКТ НЕ ВХОДИТ».

Почерк был узнаваемый. Соль Литке работала совсем рядом.

Лично я с ней знаком не был, зато в трущобах Садовой совсем не обязательно пересекаться с человеком лицом к лицу, чтобы иметь перед ним долг, бояться его услуг или испытывать глухое раздражение от его бурной деятельности. Соль взламывала корпоративные рекламные купола с таким изяществом, что многомиллионные кампании на две или три минуты начинали транслировать болезненную правду. Иногда это выглядело красиво. Иногда обходилось заказчикам слишком дорого. Однажды из-за её вмешательства целый жилой район сутки любовался надписью «ВАШЕ ТЕЛО УЖЕ В МУСОРНОЙ КОРЗИНЕ», потому что Соль ошиблась с размером шрифта и не смогла вовремя убрать кнопку оплаты с интерфейса. В тот раз люди смеялись. Потом, естественно, начали проверять свои медицинские долги.

Мне сейчас была нужна именно такая масштабная неприятность, граничащая с чудом. Очень желательно на моей стороне.

Первый подпольный мастер по имплантам отказал быстро и предсказуемо. Он сидел в тесной вонючей будке, криво собранной из старых промышленных холодильных панелей, держал во рту электронную сигарету и неспешно снимал блокировку с чужой кисти. Кисть лежала на столе отдельно от законного владельца, а владелец нервно переминался с ноги на ногу снаружи и старался не смотреть на собственные пальцы.

– Нейромодуль? – мастер прищурился сквозь сизый пар и оглядел меня, как мясник оглядывает кусок, уже начавший портиться. – Внешний обвес или глубоко в голове?

– Если бы он был внешним, я бы не припёрся к тебе в таком виде, – огрызнулся я и вытер пот со лба рукавом.

– Логично. Повернись спиной, покажи порт.

Я повернулся. Мужчина поднял портативный сканер, провёл им над воротником, и прибор не успел даже нормально пискнуть, когда мастер бросил его на стол.

– Нет...

– Ты даже цену не назвал.

– Потому что моя цена не включает мою собственную скорую смерть.

– У тебя такая дорогая жизнь?

– Очень дорогая, парень. Я к ней слишком привык за эти годы.

Он наклонился ближе.

– Кто тебе это поставил? – спросил он почти шёпотом.

– Долгая и очень грустная история...

– Сократи до сути.

– Железка сделала всё сама.

Мастер глубоко затянулся синтетическим паром и посмотрел на меня почти с отеческой жалостью. Такой жалостью обычно провожают покойника.

– Тогда иди прямой дорогой к местному священнику.

– У нас на районе священник тоже берёт солидную предоплату за отпевание, – хмыкнул я.

– Тогда шагай сразу к моргу, так дешевле выйдет.

Второй мастер попытался просканировать мой затылок через старый военный экран. Прибор протестующе пискнул, моргнул, навсегда погас и выпустил тонкую струйку дыма. Мужчина нервно сглотнул, заявил, что это досадное совпадение, а потом попросил меня убраться.

Третий специалист вообще не открыл дверь. За тонким металлом щёлкнул засов, кто-то поспешно выключил свет, и я остался снаружи, под дождём, с собственной хромотой и растущим пониманием, что слухи по рынку распространяются куда быстрее моего печального шарканья.

Через двадцать минут половина Сенного уже знала, что между рядами бродит помятый парень с баснословно дорогим модулем в голове. Через двадцать пять минут шепотки уточнили, что модуль активирован, исправен и агрессивно ищет сеть. Спустя полчаса легенда обросла подробностями, согласно которым я голыми руками разорвал троих корпоративных бойцов, выкрал стратегический искинт и теперь ищу покупателя на прямой доступ к совету директоров. Услышав это со стороны, я бы сам себя купил. Если бы не знал, какая я отвратительная и капризная свольчь в повседневной эксплуатации.

Нога онемела и стала совсем деревянной, слушалась через раз, а порт под воротником нагрелся до границы, когда кожа ещё не получает ожоги, зато организм уже мысленно собирает медицинские документы для оформления инвалидности. Я свернул к заляпанному жиром лотку с дешёвой едой и взял огромный пластиковый стакан лапши без намёка на мясо. Желудок сжался в тошнотный кулак, но я заставил себя стоять ровно. Живому человеку надо есть. Даже если этот живой человек похож на неудачный эксперимент по утилизации мокрых тряпок.

Продавщица с выцветшими глазами посмотрела на меня, перевела взгляд на порванный воротник, задержалась на запёкшейся крови и мокрой куртке.

– Острый бульон наливать? – хрипло спросила она.

– Давай самый дешёвый.

– В моём меню это один и тот же пункт.

Она щедро плеснула кипятка, сунула мне хлипкую пластиковую вилку и даже не стала спрашивать, почему рука дрожит так, что жидкость выплёскивается на стол. В суровой реальности Сенного подобное равнодушие называлось сервисом премиум-класса. Я сделал первый обжигающий глоток пересолёного варева, почувствовал, как горячая жидкость согревает горло, и почти поверил, что ещё отношусь к роду человеческому, а не к ходячим контейнерам для корпоративного имущества.

На третьем глотке рядом со мной на шаткую скамью тяжело опустился Тихон Мурашов.

Он возник из толпы так естественно, будто сидел здесь с утра, просто рынок до поры прятал его от моего взгляда. Тихона в нашем районе не зовут в гости, если потом не хотят долго объяснять властям, почему в размеренной жизни появились серые контрабандные маршруты, левые паспорта, старые долги и люди с очень плохой памятью на собственные имена. Он был сухой, длинный, постоянно затянутый в старый кожаный плащ с бездонными карманами, куда, по слухам, легко помещались крупнокалиберный пистолет, пачка поддельных документов и маленькая моральная катастрофа для окружающих. Лицо у него всегда оставалось спокойным, а взгляд принадлежал человеку, который не верит первому предложению собеседника и редко доверяет второму.

– Здорово, Грош, – сказал он надтреснутым голосом, глядя не на меня.

– Здорово, Мурашов, – буркнул я и продолжил жевать резиновую лапшу.

– Чертовски плохо выглядишь...

– Новый писк моды с верхних этажей, – ответил я, дуя на кипяток. – Стиль называется «сразу после процедуры дознания».

Тихон скользнул взглядом по моему парящему воротнику и отвернулся.

– За тебя спрашивают серьёзные люди, Грош...

– Всегда приятно оставаться популярным в родном районе.

Он хмыкнул.

– Не то слово. Популярных артистов хотят видеть на сцене, но ты нужен в безраздельное физическое владение.

– Есть разница в упаковке товара?

– Только в итоговом состоянии твоей тушки.

Я опустил вилку в стакан и почувствовал, как солёный бульон встал поперёк пересохшего горла.

– Им нужно, чтобы я был живым?

– Одним обязательно. Другим хватит аккуратно отделённой от тела головы.

Рынок вокруг продолжал шуметь, торговаться, грязно ругаться, жарить прогорклое масло в глубоких воках и делать вид, что нас двоих здесь не существует. Сенной прекрасно умел уважать чужую беду до той секунды, пока не брызнет свежей кровью на товар и не отпугнёт покупателей.

– А кто спрашивает? – Я повернул голову к Тихону и уставился в его спокойный профиль.

Он едва заметно улыбнулся одними краями тонких губ.

– В основном все крысы, которые уже краем уха услышали сумму награды. Кто выставил цифру на доску, пока не видно даже в глубокой сети.

– Сколько дают за мою шкуру?

Тихон назвал сумму тихо, без нажима, и от этого впечатление оказалось ещё сокрушительнее. У меня потемнело в глазах, а лапша в стакане вдруг стала выглядеть как последняя разумная покупка в моей жизни.

– Даже обидно слышать...

– Считаешь, мало?

– Думаю, что абсурдно много. Я физически столько не стою, даже если распродать меня на органы по завышенному прайсу.

Глава 8. В будке

– Запомни, никто не платит такие деньги за тебя, Грош. Платят за железо, которое сейчас жарит твои мозги.

Уточнение было точным и своевременным. На душе от него стало только ещё более мерзко.

– Мне нужен толковый человек, который рискнёт снять этот имплант.

– Тебе сейчас попадётся только предприимчивый человек, который вырвет его с мясом из твоего затылка или возьмёт аванс и тут же продаст твой маршрут охотникам за головами.

– Ты предлагаешь свои услуги?

– Я предлагаю тебе, Грош, не врезать дуба у всех на глазах посреди улицы. Это плохо сказывается на объёмах торговли.

Мурашов едва заметно кивнул в сторону северного ряда, забитого людьми, тентами, проводами и чужими сделками.

– Теперь иди к Соль...

– Я думал, хакерша Соль это городская легенда.

– В Садовой всё начинается как слух, а потом превращается в неоплатные долги.

– А Соль сможет снять эту дрянь?

– Она хотя бы честно скажет, можно ли её снять с тебя живого. Возьмёт непомерно дорого, а хамить будет бесплатно. Так что, не тяни. Двигай костями.

– Звучит как характеристика идеального профильного специалиста, – вздохнул я и отодвинул стакан с недоеденной лапшой.

Тихон поднялся плавно, без лишней суеты, уже сливаясь с серыми тенями навесов.

– И ещё совет, Грош. Если решишь рвать когти из города через мои коридоры, плати вперёд.

– Даже сейчас? Когда твой одноклассник в таком дерьмовом положении?

Тхон снова хмыкнул. На этот раз веселее.

– Особенно сейчас, Грош. Особенно сейчас. Если за человеком бесплатно бегают серьёзные вооружённые люди, это не выглядит успешным началом для общения на некоммерческой основе. Смекаешь?

Я смекнул, а он растворился в толпе так быстро, словно его здесь не было. Через секунду на его месте уже стоял чумазый мальчишка с тяжёлым подносом самодельных батарейных переходников и надрывался, обещая скидку тем, кто не задаёт лишних вопросов.

Я залпом допил обжигающий бульон. Подыхать на пустой желудок было бы слишком... Слишком по-студенчески. Потом поднялся, поймал равновесие, удержался за край стола и пошёл к северному ряду, волоча левую ногу.

Соль Литке нашлась совсем не в палатке, и это было ожидаемо. Обычная будка для неё выглядела бы слишком примитивным решением. Она устроила логово внутри гигантского сломанного рекламного куба, который раньше крутил пафосные ролики корпорации «Олимп», а теперь транслировал вперемешку свежую рыбу, женские сапоги, курс падения жетонов и пульсирующую надпись «НЕ ВЛЕЗАЙ ВНУТРЬ, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ ЧТОБЫ ВСЕ УЗНАЛИ ВСЮ ПРАВДУ О ТВОЕЙ КРЕДИТНОЙ ИСТОРИИ».

Внутри аппаратной части куба было тесно, душно и тепло. Пространство оказалось плотно забитым переплетёнными связками проводов, старыми платами, маленькими вентиляторами и кусками экранной ткани. Соль сидела на перевёрнутом пластиковом ящике, закутанная в безразмерный свитер с прожжённым сигаретами воротом. Коротко стриженные светлые волосы торчали во все стороны, воспалённые красные глаза говорили о том, что она давно решила, что физиологический сон является системным багом, не заслуживающим потраченного времени.

Она подняла на меня тяжёлый немигающий взгляд.

– Нет...

Я замер на пороге, держась за край проёма.

– Но я ещё ничего не успел сказать.

– У тебя крупным шрифтом на лице написано: «Срочно сними с меня дорогой имплант, денег нет. Иначе мне отстрелят задницу, но зато я очень смешной парень».

– Почти угадала. Деньги у меня немного есть.

– Тогда твоя вступительная фраза звучит ещё трагичнее.

Я со сдавленным стоном присел на несущий металлический швеллер её логова. Сидеть на жёстком было больно и неудобно, но стоять на подгибающихся ногах оказалось во сто крат хуже. На секунду я задумался, что выбирать между двумя и более разновидностями боли мне за ночь уже порядком поднадоело.

– Серьёзные люди на рынке сказали, что ты можешь посмотреть мою проблему.

Соль фыркнула.

– Это Тихон-то серьёзный... Ладно... Посмотреть могу. Снимать точно его не стану.

– Ты ведь даже не видела, что у меня там прицепилось.

– Зато я хорошо вижу, что на рынке происходит. Серьёзные люди, которые умеют снимать сложные импланты, уже дружно сделали вид, что умерли от анального инсульта. Значит, твоя штука слишком горячая, слишком дорогая или слишком очевидно чья-то.

– Совпали все три пункта, – только и оставалось мрачно признать мне.

Соль заметно оживилась.

– Ну, наконец-то нормальный проблемный клиент! Как же долго я тебя ждала! Повернись спиной...

– Если ты сейчас тоже скажешь «нет», пожалуй, я начну брать деньги за просмотры.

– Если я скажу «нет», ты заплатишь полную таксу за диагностику.

– Я не ослышался? Ты предлагаешь мне оплатить отказ?

– Не предлагаю, в настаиваю. И не обычный отказ, а высококачественный, аргументированный отказ уникального специалиста.

Она достала из-под свитера гибкий плоский сканер, похожий на кусок плотной чёрной ткани, усеянный микроконтактами. Двигалась она ловко и без лишней суеты, как тот, кто много раз работал там, где ошибка стоит дороже пальца. Сканер прошёл над моим воротником, даже не коснувшись воспалённой кожи. Сначала он мигнул спокойным синим, потом зелёным, а затем вывел на крошечный экран такую густую красную сетку ошибок, что даже я без профильного образования понял, что в этой ситуации хорошо будет только продавцам гробов.

Соль перестала улыбаться.

– Кто тебе это вставил? – спросила она жёстким и предельно сухим тоном.

– Оно вставилось само, без моего желания и разрешения.

– Я сейчас серьёзно спрашиваю, Грош.

– Так я тебе тоже отвечаю совершенно серьёзно, к моему огромному сожалению.

Она провела сканером ещё раз, медленнее и осторожнее. Внутри моей пульсирующей головы Арбитр недовольно зашевелился, и меня накрыл приступ тошноты. Сканер в руках Соль истошно пискнул, а на внешней стенке куба на секунду погасла реклама сушёной рыбы, сменившись белым шумом.

– Ого... – восхищённо выдохнула она.

– Это медицинское «ого» или финансовое?

– Скорее протяжное «если я продолжу сканировать, у меня к чертям сгорит дорогой прибор, а у тебя, возможно, закипит головной мозг и часть центральной системы».

– Твой прибор настолько дорогой?

– Да уж подороже твоей куртки вместе с ботиноками и клиники Фича...

– Тогда давай остановимся. Куртку мне ещё носить и носить, а ботинки просто дороги, как память о хороших временах.

Соль аккуратно отложила сканер в сторону, но взгляд от моего затылка не убрала.

– Снять это дерьмо, не убив при этом тебя, нельзя, Грош.

Я кивнул.

Странное дело, когда несколько разных людей подряд говорят тебе одно и то же, бьёт обычно последняя версия. Наверное, потому что сейчас это звучало уже не как панический страх подпольного хирурга, а как диагноз спеца, которому собственное любопытство обычно дороже безопасности.

– Поясни, пожалуйста, почему нельзя? – спросил я глухо, чувствуя, как холодеют пальцы.

– Он не просто механически подключен к твоим нейроузлам. Этот паразит полностью перехватил старый порт и интегрировался в него как в родной. Сделал плохо, криво, с жутким перегревом тканей, зато теперь считает этот кусок мяса своим. Если попытаться вырезать его хирургически, он потащит за собой солидный лоскут интерфейсной мозговой ткани. Если глушить внешний сигнал, у тебя вырубится аугментированный глаз, следом откажет порт и, возможно, отключаться высшие нервные функции, такие, как дыхание, например. Если пробовать программно обмануть, он оставит такой яркий сетевой след, что корпоративные каратели даже гадать не будут где мы. Они заявятся до того, как я с тобой закончу. Я бы сказала, его проектировали для высокорангового исполнительного носителя. А ты, Грош, похож на корпоративного носителя только в том случае, если их совет директоров теперь заседает в мусорном баке за углом.

– Вот сейчас обидно было...

– На правду не обижаются, Грош. Скажи ещё, что я не права.

– Технически права, Соль, но...

– Откуда взялся твой древний порт?

– Городская партия. Серия Г-17.

Соль презрительно присвистнула.

– Муниципальная дешёвка?

– Да. Вроде того.

– Это ж дрянь редкостная.

– Мы близки к консенсусу. Корпоративная железка в моей голове думает так же.

Соль подалась вперёд, и теперь в её взгляде было уже не только профессиональное раздражение, но и интерес. Чистый, нездоровый и очень опасный такой интерес человека, перед которым на стол положили чужую проблему с редким серийным номером.

– Порты серии Г-17/МУН ставили самым дешёвым группам социальной адаптации. Базовая программная защита там дырявая как решето, зато аппаратная совместимость невероятно широкая. Делали намеренно, чтобы один копеечный разъём подходил к любому учебному мусору и городу не приходилось закупать нормальные импланты. Если элитная штуковина в панике искала не идеальный чистый порт, а широкий допуск, значит, ты не избранный корпоративный герой, а выходец из бракованной партии, на которой муниципалитет удачно сэкономил.

Я тяжело вздохнул. Это было не облегчением, но я через силу ухмыльнулся и заметил:

– Чертовски приятно узнать, что я не особенный...

– В трущобах Садовой это редкая радость, – хмыкнула в ответ Соль и потёрла глаза.

В этот момент Арбитр ожил, обжёг затылок и вывел красную строку прямо поверх бледного лица Соль.

[АРБИТР / СЕТЕВОЙ СЛЕД СУБЪЕКТА]

Субъект: Софья Литке.

Действие: несанкционированный доступ к глобальной рекламной сети.

Связанный договор: «Маяк» / серый канал отсутствует в базе.

Риск пресечения: блокировка сетевого окна.

Связь с носителем: субъект предоставляет маршрутную и информационную помощь.

Вывод: помощь Соль существует только пока серый канал не стал официально видимым.

Я попытался сморгнуть, чтобы прогнать цифровое наваждение, но Соль сразу же прищурилась.

– Ты сейчас точно что-то увидел!

– Не-не, тебе показалось...

– Врёшь ты отвратительно, Грош.

Я устало провёл языком по разбитой губе.

– Твои рекламные окна официально не оформлены. Договора в базе нет.

Она на секунду замерла, будто налетела на невидимую стену, а потом медленно улыбнулась. Улыбка вышла хищной и совершенно живой.

– Ах, вот оно что.

– Что именно?

– Ты видишь не сырое железо, а способен напрямую видеть скрытые корпоративные связи.

– Увы, пока вижу только свои огромные проблемы.

– Это одно и то же, если смотреть честно, – отрезала она и схватила планшет.

Соль быстро набрала на экране несколько команд, и рекламный куб вокруг нас протестующе дрогнул. Снаружи кто-то грязно выругался. Судя по всему, вместо обещанной рекламы дешёвых батарей ему показали нечто неприятное и, возможно, юридически полезное.

– Не трогай глобальную сеть, – предупредил я, чувствуя, как пот течёт по спине.

– Поздно. Запрос ушёл.

– Люблю людей, которые предупреждают о катастрофе после того, как нажали красную кнопку.

– Ты пришёл ко мне с боевым корпоративным имплантом в башке и требуешь аккуратности? Не дёргайся, сядь и не отсвечивай.

Она вывела на внутренний экран куба несколько серых прозрачных окон. Это были не сами базы долгов и не защищённые серверы Маяка, а цифровые обводы вокруг них, поисковые запросы, пинги, следы чужих попыток заглянуть в одно и то же место сети. В центре этой суетливой серой каши зловеще замигал свежий пакет данных, обведённый красным.

[ОЛИМП / ОЦЕНКА ВОЗВРАТНОГО АКТИВА]

Объект: исполнительный нейроконтур внутри носителя.

Коммерческая стоимость: высокая.

Предпочтительное состояние носителя: живой для извлечения.

Приоритет сохранности: голова / порт.

Допустимые повреждения: всё, что не мешает безопасному извлечению контура.

Вывод: жизнь носителя имеет ценность только до момента отделения актива.

– Поздравляю, Грош, – криво усмехнулась Соль. – Ты попал в элитную рассылку.

– Я там на фотке, хоть прилично выгляжу? – попытался я отшутиться сухими губами.

– Пока нет. Массив подгружается.

– Ну хоть одна за сегодня приятная новость.

Она хмыкнула, но смешок тут же оборвался. На экране вспухло новое окно, гораздо крупнее прежних, чище по структуре, с пульсирующей белой рамкой.

[ОЛИМП / ПУБЛИЧНЫЙ РОЗЫСК АКТИВА]

Категория объявления: объект срочного розыска.

Лицо: Егор Рудин, прозвище «Грош».

Сопутствующий уникальный актив: исполнительный нейроконтур.

Вознаграждение за достоверные сведения: 30 000 кредитов.

Вознаграждение за физическую доставку: 120 000 кредитов.

Требование к состоянию: голову категорически не повреждать.

Статус тела: допустимо к доставке живым, связанным, повреждённым ниже зоны порта.

Вывод: объявление превращает носителя в ходячую цену. Район получает финансовое основание предать его раньше, чем он успеет объясниться.

Подпись заказчика скрыли не полностью. Там ярко светилась официальная корпоративная печать, такая чистая и стерильная, что от одного взгляда на неё хотелось вымыть руки.

[ОЛИМП БИОНИКС / ЗАКРЫТЫЙ СЛУЖЕБНЫЙ КАНАЛ]

Тип канала: возврат активов.

Статус канала: закрытый, не предназначен для публичного просмотра.

Связь с текущим событием: по каналу распространяется розыск Егора Рудина и исполнительного контура.

Риск: сведения могут быть видны серым сетевым участникам, но не дают им права вмешательства.

Вывод: корпорация спрятала приказ, но не смогла спрятать цену.

За тонкими пластиковыми стенками укрытия что-то начало меняться.

Со стороны всё могло бы показаться почти красивым зрелищем, если бы я не понимал, что вся синхронность сейчас напрямую стоит моих внутренних органов. Сначала затих один торговый ряд. Потом тишина накрыла второй. Люди перестали глазеть на прыгающую рекламу и начали смотреть друг на друга и на будку Соль. На запястных браслетах вспыхивали входящие пинги. Кто-то в толпе нервно рассмеялся, кто-то торопливо пошёл прочь, оценив риски, а несколько человек сгруппировались так, чтобы перекрыть узкие проходы между палатками.

Сенной рынок получил мою точную цену в кредитах.

Теперь эта бурлящая масса решала, кто быстрее заберёт её себе.

Я медленно перевёл взгляд на Соль.

– Это ты вывела объявление наружу?

– Нет. Я только увидела его в сети немного раньше остальных стервятников.

– Насколько раньше?

– Секунд на десять.

– Невиданная фора по времени.

– Для умных людей хватает, – бросила она, не отрываясь от экрана.

Она сунула мне в холодную ладонь маленький потёртый сетевой жетон.

– Северный технический проход. Беги сейчас.

Я зажал жетон в кулаке.

– Почему ты мне помогаешь?

– Я тебе не помогаю, придурок. Я выгодно инвестирую ресурсы в интересную катастрофу.

– Звучит как помощь, только от неприятного человека.

– Привыкай, Грош. Приятные люди прямо сейчас считают, сколько стоит твоя отрезанная голова.

Снаружи, перекрывая нарастающий гул толпы, кто-то заорал:

– Он у Соль в будке! Держи его!

Быстро. Человеческая жадность иногда поражает чудесами эффективности.

Соль грязно выругалась сквозь зубы, щёлкнула пальцами по экрану планшета, и вся наружная голографическая реклама куба вспыхнула чистым белым светом. Не просто ярким, а ослепляющим, выжигающим сетчатку, как сварочная дуга прямо в лицо. Толпа взвыла от неожиданной боли, люди заорали, закрывая глаза руками, кто-то врезался в палатку, посыпались ящики, загремел металл.