Читать книгу "Грош на Олимпе"

Доступная защита: недостаточно прав.

Причина отказа: носитель не зарегистрирован, владелец не подтверждён, свидетель отсутствует.

Вывод: контур фиксирует угрозу, но не имеет полномочий полноценно защищать тело носителя.

Очень утешительно.

Я пополз к боковой двери котельного блока. Рука скользила по мокрому бетону. Кейс остался лежать раскрытым у стены, уже пустой и бесполезный, как и большая часть моих жизненных решений. Где-то рядом пронзительно орал сигнал. Может, это был мой браслет, а может и порт, но может, и я сам.

Второй «белый» сказал:

– Не стреляйте ему в голову.

Вот теперь вечер совсем перестал быть томным. Если голову не надо повреждать, значит, всё остальное можно.

Я дотянулся до двери. Заперто. Конечно, заперто. Мир редко дарит драматичные побеги без соблюдения технических условий. Внутри зрения мигнула новая строка.

[МАЯК / ПРОВЕРКА СЕРВИСНОГО ВХОДА]

Объект доступа: боковая дверь котельного блока.

Тип объекта: сервисный вход аварийного обслуживания.

Связанный договор: «Маяк» / котельный блок.

Статус аварийного открытия: просрочено.

Причина отказа: договор обслуживания не продлён, аварийный доступ снят с приоритета.

Риск для пользователя: задержка в зоне преследования.

Вывод: инфраструктура сохраняет дверь, но юридически отказывается признавать аварийность ситуации.

Я засмеялся. Но не потому, что было весело, просто мой организм выбрал столь странный способ не сойти с ума.

– Просрочено, – прохрипел я. – Родное.

Пальцы сами нашли старую панель доступа под слоем грязи, которую я никогда раньше не замечал. Или замечал, но не считал дверью. Модуль вывел поверх металла схему. Просто два контакта, один мёртвый, второй под слабым питанием от аварийной линии. Нужен был ток. Шокер я бросил у Садовой. Зато в кармане оставалась та самая пластина, которую мне кинул посредник.

Я вытащил её дрожащими пальцами. Маленький ключ без маркировки. Или не ключ. В Садовой половина вещей становилась ключами, если сунуть их в правильное место и пережить результат.

«Белый» подошёл ближе.

– Лежать.

– Я бы с радостью, – сказал я, прижимая пластину к панели, – но аренда не ждёт.

Панель коротко вспыхнула. Дверь приоткрылась на ладонь. Я ударил в неё плечом, протиснулся внутрь и полетел вниз по мокрым металлическим ступеням. За спиной хлопнул разряд, дверь заклинило, и на секунду стало совсем темно.

Потом темнота тоже поплыла и превратилась в схему.

Тоннель тянулся под Котельным проездом, узкий, сырой, с трубами вдоль стен и старой маркировкой «Маяка» на люках. Я упал на колени, попытался встать, но не смог. Голова раскалывалась, затылок горел. Во рту стоял вкус крови и дешёвого металла.

Модуль продолжал писать послания на глазные нервы.

[АРБИТР / ВРЕМЕННЫЙ СТАТУС НОСИТЕЛЯ]

Фактический носитель: Егор Рудин.

Статус носителя: временный.

Подтверждение статуса: не завершено.

Свидетель регистрации: отсутствует.

Привязка к локальному узлу: отсутствует.

Риск изъятия: критический.

Причина риска: контур распознан как возвратный актив, а носитель не признан стороной с устойчивым правом возражения.

Доступное действие: найти свидетеля, узел регистрации или форму временной самоидентификации.

Очень приятно познакомиться.

Я сделал ещё один шаг, потом второй. Ноги двигались хуже Маратовой ноги на моей перемычке. Где-то наверху «белые» пытались вскрыть дверь. У них точно получится. У всех, у кого есть деньги и распоряжение, в итоге получается вскрыть любую дверь. Вопрос лишь в том, сколько минут остаётся парням вроде меня между приказом и его исполнением.

Прижал ладонь к затылку и пальцы стали мокрыми. Кровь это была или дождевая вода, я уже не понимал.

Впереди, за поворотом, горел слабый зелёный огонёк аварийного выхода. Я пошёл на него и почти дошёл. На третьем шаге тоннель качнулся. На четвёртом исчез пол. На пятом я понял, что лежу лицом на мокрой решётке и больше не могу поднять голову.

Последняя мысль была как это ни странно не о смерти или корпорации, даже не о том, что Фич сейчас будет очень недоволен состоянием моего затылка. Я подумал, что Марат всё-таки должен мне остаток за ремонт.

Потом в голове или на экране дополненной реальности зажглась ещё одна строка, крупнее всех предыдущих:

[АРБИТР / АКТИВАЦИЯ]

Исполнительный контур перешёл в активный режим.

Причина активации: подключение к живому носителю при угрозе возврата и повреждения контура.

Первичная функция: выявление прав, долгов, договоров, статусов и допустимых действий вокруг носителя.

Режим взаимодействия: прямой вывод в зрительное поле без речевого интерфейса.

Согласие носителя: отсутствует.

Ограничение: контур не подтверждает безопасность носителя. Контур подтверждает только возможность использовать носителя для проверки прав.

Садовая погасла.

Глава 3. Арбитр в голове

Сознание вернулось ко мне с отчётливым ощущением, будто кто-то уже приценивается к моей голове, намереваясь вскрыть её тупым конервным ножом и распродать её по частям. Не в буквальном смысле, разумеется, хотя и в этом я не был до конца уверен. Где-то справа, словно из-под толщи воды, доносился низкий и недовольный голос Фича, урчавший, как старый генератор, в который опять залили суррогат вместо нормального высокооктанового топлива.

– Глаз отдельно не трогать, – пророкотал он. – Порт тоже. Да не теребонькай пипетку, охлаждением сначала займись. Если у него сейчас мозги вскипят, я тебе эту стойку в позвоночник вкручу, будь уверен.

Второй голос, принадлежавший, по-видимому, молодому человеку, прозвучал тоньше и с ноткой испуганной почтительности.

– Я просто спросил, можно ли снять кожух...

– Со головы своей кожух снимешь, засранец, – отрезал Фич.

Что ж, это обнадёживало. Я находился у Фича, а если просыпаешься в его подпольной клинике, это обычно означает одно из двух. Ты либо каким-то чудом выжил, либо он ещё не успел этот факт опровергнуть. Оба варианта представлялись мне куда более привлекательными, нежели перспектива прийти в себя под взглядами людей в белых дождевиках, ощущая лицом холод мокрой решётки и красную точку лазерного прицела на затылке.

Я предпринял попытку открыть глаза. Правый подчинился без возражений, а вот левый сперва выдал серую рябь помех и белого шума, затем выхватил кусок потолка и, наконец, показал мне совершенно чужой рекламный баннер, которого в этой дыре быть никак не могло. Реклама сулила кредит на замену суставов под «честный процент». Справившись с приступом тошноты и головокружения, я поспешно моргнул, и баннер исчез, оставив после себя лишь тонкую красную линию, дрожавшую в углу поля зрения.

[АРБИТР / КАЛИБРОВКА ЗРЕНИЯ]

Сенсорный канал: левый глазной имплант.

Состояние: сбой калибровки.

Побочный вывод: рекламный слой и сервисные метки отображаются поверх реального зрения.

Причина: перегрузка после подключения исполнительного контура.

Вывод: носитель видит служебные данные, но не контролирует порядок их появления.

Благодарю покорно, я и без твоих подсказок это заметил.

Выяснилось, что я лежу на хирургическом столе, ощущая спиной жёсткую, холодную клеёнку, а под шеей – валик, наскоро свёрнутый из чьей-то куртки. Прямо надо мной висела лампа с треснувшим плафоном, и свет её бил в глаза резко и без всякой медицинской деликатности. В спертом воздухе смешались запахи спирта, биогеля, мокрой ткани и палёной кожи. Последний, как я с неприятным холодком догадался, принадлежал мне. Я заключил это по тому, как пристально Фич всматривался в мой затылок.

– Если ты сейчас скажешь, что бывало и хуже, – прохрипел я, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло, будто оно всю ночь служило складом для пыли, – я тебе не поверю.

Фич наклонился ко мне так близко, что я смог разглядеть щетину на его щеках и запекшуюся кровь на лбу – скорее всего, чужую, хотя с Фичем никогда нельзя было быть в чём-то уверенным.

– Бывало и хуже, – без тени иронии подтвердил он, – но реже.

– Я же просил...

– Это я и не для тебя говорю. Для себя.

Я попробовал пошевелиться, и тело тотчас же отозвалось целым букетом болезненных ощущений. Рёбра, отдаваясь тупой болью, напоминали о недавнем падении, левое плечо горело там, где я приложился о дверь, спина была мокрой от липкого пота. Затылок же ощущался так, будто туда вкрутили раскалённую монету и забыли спросить, нужна ли сдача. А затем я почувствовал нечто иное, не боль. Что-то вроде чужого присутствия. Глубоко внутри головы, где-то под слоем моих собственных мыслей, стояла чужая, гулкая тишина. Это очень напоминало ощущение пустого кабинета с включённым светом, куда меня не приглашали, но где кто-то уже какое-то время был, уже успел разложить на столе свои документы и заварить себе чай.

Я закрыл глаза, но тишина никуда не делась. Открыл их снова. В углу экрана дополненной реальности возникла строка текста.

[АРБИТР / РЕГИСТРАЦИЯ ПРОБУЖДЕНИЯ НОСИТЕЛЯ]

Носитель: Егор Рудин.

Статус: в сознании.

Регистрация: не завершена.

Состояние: после травмы, перегрев порта, нестабильное зрение.

Доступ к телу: осуществляется через медицинский стол без подтверждённой лицензии процедуры.

Вывод: носитель жив, но юридически ещё не оформлен как сторона спора.

– Фич... – позвал я.

– Вижу.

– Ты это тоже видишь?

– Я вижу, что твой зрачок делает то, чего зрачки делать не должны, – ответил он, не отрывая от меня взгляда.

– А если конкретнее?

– Как цифровой торч выглядишь...

Я повернул глаз в его сторону, не прилагая к этому особых усилий, просто посмотрел. И мир вокруг меня вдруг пополз слоями. Само лицо Фича ничуть не изменилось. Он по-прежнему стоял, держа в руке пинцет, с серыми пятнами изоляционной пасты на пальцах. Но поверх его фигуры, словно плохая реклама на стекле, возникли тонкие, полупрозрачные строки.

[АРБИТР / ПРОВЕРКА МЕДИЦИНСКОГО СУБЪЕКТА]

Субъект: Филипп Бармин.

Роль в текущем событии: неофициальная медицинская помощь фактическому носителю.

Лицензия: аннулирована.

Допуск к операциям: оспорен.

Задолженность: «Маяк» / медицинское оборудование / 18 430.

Актив под риском санкции: стойка охлаждения.

Фактическое значение: помощь носителю выполняется лицом без действующей защиты лицензии.

Риск: любая фиксация вмешательства может быть использована против Бармина и против носителя.

Я зажмурился так резко, что в затылке отозвалось острой болью.

– Фич, – выговорил я, с трудом ворочая языком. – У тебя что, стойка охлаждения в залоге?

В клинике повисла такая тишина, что я услышал, как молодой справа перестал дышать. Фич очень медленно, с театральной аккуратностью, положил пинцет на металлический поднос.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он вкрадчиво.

– Хотел бы я сказать, что из глубокого уважения к твоей финансовой безответственности, но нет.

– Грош...

– Оно пишет.

– Кто или что «оно»?

Я не ответил сразу, потому что правильный ответ был «не знаю», а неправильный уже уютно устроился в моём затылке и грелся, подобно незаконно подключённому серверу в подвале. Я повернул голову вправо, и это оказалось ошибкой. Боль ударила белым светом, мир на секунду провалился в небытие, а когда вернулся, я увидел у стойки пацана. Тот самый мальчишка с Сенного, только теперь без своего лотка с фильтрами. Тощий, мокрый, с рассечённой губой, он сжимал кабель охлаждения обеими руками и смотрел на меня так, будто я вот-вот либо умру, либо потребую плату за это зрелище. И поверх него тоже вспыхнула надпись:

[АРБИТР / ПРОВЕРКА НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО СУБЪЕКТА]

Субъект: несовершеннолетний помощник клиники.

Статус занятости: неформальная.

Долг семьи: батарейная очередь, две просрочки.

Ограничение: доступ к фильтрам лёгочной сетки ограничен.

Связь с текущим событием: субъект находится рядом с носителем и может быть внесён в сервисный след.

Фактическое значение: долг семьи используется как рычаг давления на ребёнка, не имеющего полноценной договорной защиты.

Вывод: контакт с носителем повышает риск санкций для семьи субъекта.

– Прекрати... – сказал я, обращаясь не то к нему, не то к себе.

Пацан заметно побледнел.

– Я ничего не сделал.

– Да, не ты.

– Тогда кто? – в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

Какой хороший, а главное своевременный вопрос. Я уставился в потолок, и тот, к моему невеликому удивлению, тоже оказался должен Маяку за электроэнергию. В этом была своя, извращённая логика. Фич снова наклонился ко мне.

– Что именно ты видишь?

– Долги...

– Чьи?

Я едва не ответил «всех», но строки в то же мгновение распались и смешались в хаотичную кашу. У Фича были одни записи, у пацана – другие, у зарядной стойки – третьи. Часть данных сопровождалась датами, другая была помечена лишь красными маркерами тревоги. Где-то вместо цифр зияли пустые поля. У одной из батарей, подключённой к стойке, система и вовсе вывела вердикт: ВЛАДЕЛЕЦ: УМЕР, хотя батарея преспокойно заряжала чей-то чужой протез. Это было не всеведение, а скорее доступ к адской бухгалтерии.

– Обрывки, – поправился я. – Старые, спорные записи. Всё, что связано с Маяком, гарантией, долгами. Оно цепляется за сервисные хвосты в данных.

Фич смотрел на меня с таким пристальным вниманием, что мне стало не по себе.

– Ты это сейчас выдумал?

– Я бы выдумал что-нибудь повеселее, например как мы поехали в отпуск.

– Ты не в моём вкусе, Грош...

Он отвернулся к своему старому монитору с треснутым углом, который был подключён к диагностическому комплексу через переходник, спаянный мною же с полгода назад. На экране билась неровная красная линия температуры моего порта, нервная и дёрганая, до странности похожая на мою собственную жизнь, если убрать из неё последние иллюзии.

– Модуль сел в порт, – произнёс Фич, не отводя глаз от экрана. – Но сел не полностью. Я даже не знаю, как это правильно назвать.

– Попробуй слово «плохо».

– «Плохо» – это когда я вынимаю осколок из твоей задницы. Здесь другая категория.

– Дорогая?

– Думаю, что смертельная...

Вот тут мне резко расхотелось шутить. Фичу, судя по всему, тоже. Он повернул ко мне экран, и хотя я плохо различал цифры, обилия красного цвета было достаточно, чтобы всё понять.

– Слушай, а снять его можно? – севшим голосом спросил я.

Фич молчал, и это его молчание давило на психику сильнее чем забористая матершина. Пришлось поторопить его:

– Слушай, я спросил не потому, что люблю драматические паузы...

– Если я попытаюсь выдернуть его сейчас, – медленно проговорил он, – я почти уверен, что ты склеишь ласты прямо на этом столе.

– Почти?

– Если повезёт, сначала просто ослепнешь.

– А если не сейчас?

– Если не сейчас, оно может врасти ещё глубже тебе в мозги.

– Какой оптимистичный выбор...

– Я не закончил, – перебил он. – Если оставить эту дрянь без охлаждения, порт перегреется и сгорит вместе с частью твоего мозга. Если я полезу внутрь без схемы, я превращу тебе затылок в суп. А если мы вызовем сюда нормальную клинику, тебя заберут те же самые люди, от которых ты, судя по всему, очень творчески, но не очень успешно убегал.

Я сглотнул, ощущая во рту отчётливый привкус металла.

– Они наглухо завалили посредника...

– Я так и понял.

– Нет, ты не понял. Они сделали это даже не как бандиты, а как служба санации, когда нужно вынести мусор.

Фич коротко кивнул.

– Белые?

– Ты их видел?

– Я видел дырку в твоей куртке, ожог на кирпичной крошке у Сенного и этого мальчишку, который прибежал сюда с криком, что Гроша режут какие-то белые. Мне этого хватило чтобы сделать кое-какие выводы.

Я перевёл взгляд на пацана. Тот насупился и пожал плечами, словно оправдываясь.

– Ты сказал бежать, – буркнул он. – Я и побежал. А потом подумал, что если ты сдохнешь, Фич с меня спросит.

– Благородство нового поколения меня искренне трогает.

– Подумаешь. Я и уйти могу...

– Не можешь, – властно остановил его Фич. – Держи кабель.

Пацан снова послушно вцепился в шланг охлаждения. Я же лежал и пытался прикинуть, сколько у меня осталось времени до того момента, как люди в белом обнаружат эту клинику. И понимал, что немного. Они знали рынок, они видели меня на Садовой, а значит, наверняка могли поднять записи с камер. Правда, Садовая камеры не жаловала и часто транслировала на них помехи, замазывала грязью и подставными лицами, но люди в белых дождевиках производили впечатление тех, у кого в арсенале есть не только камеры. Главное, что у них были допуски и контракты, а ещё медицинские лицензии. Модуль в моей голове сам мне это показал.

Я попытался снова вызвать строки с информацией, но ничего не вышло. Только красная метка в затылке продолжала неприятно пульсировать, да в ушах стоял тонкий шум, похожий на гул дальнего трансформатора.

– Оно меня не слушается...

– Прекрасно, – отозвался Фич. – В тебе сидит дорогая корпоративная железка, которая тебя не слушается.

– Фич...

– Чего?

– Если я не вывезу, сожги порт.

Он посмотрел на меня так, что я пожалел о сказанном ещё до того, как успел сделать следующий вдох.

– Ты мне тут героические завещания не начинай. У меня пол грязный, не пачкай.

– Я серьёзно.

– Так, я тоже серьёзно. Умирать будешь там, где я тебе разрешу, а пока не смей.

Наверное, это должно было меня успокоить. И, как ни странно, почти успокоило. Я снова закрыл глаза, и в темноте чужая тишина стала плотнее, обрела вес, объём и фактуру. На этот раз строка появилась сама, без всякой картинки.

[АРБИТР / ЗАПРОС СТАТУСА НОСИТЕЛЯ]

Объект запроса: фактический носитель исполнительного контура.

Требуемые данные: имя, живой статус, возможность временной самоидентификации.

Причина запроса: контур не может продолжить первичную регистрацию без минимального статуса тела.

Риск отказа: носитель останется только местом размещения актива.

Доступное действие: подтвердить себя как живого носителя.

– Нет, – прошептал я.

Фич замер.

– Что «нет»?

– Оно что-то просит.

[АРБИТР / ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС СТАТУСА]

Запрос статуса носителя повторён.

Причина повтора: ответ носителя не получен.

Текущий режим: требование, не диалог.

Последствие задержки: контур сохранит временный статус без расширения защиты.

Доступное действие: назвать себя и принять временную самоидентификацию.

– Как просит?

– Как налоговая. Без просьбы, с требованием.

[АРБИТР / ЗАПРОС САМООПРЕДЕЛЕНИЯ НОСИТЕЛЯ]

Регистрация носителя: отсутствует.

Свидетель регистрации: отсутствует.

Физическая точка узла: отсутствует.

Штатная процедура подтверждения: невозможна.

Временная самоидентификация: допустима.

Смысл процедуры: контур принимает имя, волю и живой статус носителя как минимальную запись до проверки.

Ограничение: временная самоидентификация не создаёт права собственности на контур и не отменяет возвратный приказ.

Я распахнул глаза.

– Фич, ты знаешь, что такое «временная самоидентификация»?

– В обычном смысле?

– Не... В корпоративном.

– В корпоративном смысле даже «добрый день» может означать неминуемую ампутацию яиц. Читай дальше.

– Я не читаю. Оно само пишет.

[АРБИТР / ПЕРВИЧНАЯ КАРТОЧКА АКТИВА]

Актив: исполнительный контур.

Первичный владелец: Основатель.

Назначенный носитель: не найден.

Фактический носитель: Егор Рудин.

Статус фактического носителя: временный носитель до проверки.

Право владения фактического носителя: не возникает.

Юридический конфликт: контур находится внутри живого человека, но запись владельца не совпадает с текущим телом.

Доступное действие: подтвердить живой статус, источник установки и конфликт приказа.

Мне стало холодно. И холод этот шёл изнутри, из того места, где до этого момента жила простая и ясная мысль, что я украл чужую железку, меня за это хотят поймать и, возможно, убить, значит, нужно либо спрятаться, либо её продать. Оказалось, всё гораздо неприятнее. Железка уже не считала меня вором. Она присвоила мне статус. Временный носитель. Вот только это не успокаивало, а наоборот. В корпоративном лексиконе это звучало, как способ оформить твоё тело в некую промежуточную юридическую категорию, чтобы потом было удобнее спорить, кому именно его можно резать и законно разобрать на органы.

– Оно знает моё имя.

Фич выругался без слов, просто с шумом выдохнув сквозь стиснутые зубы.

– Откуда?

– Маяк. Мой порт. Долги. Глаз. Я не знаю. У меня в личных данных столько дыр, что там не только корпорации, там целый город может спрятаться.

Пацан у стойки вдруг тихо спросил:

– А оно может долги списать?

Мы с Фичем одновременно повернулись и уставились на него. Мальчишка тут же покраснел.

– Я просто спросил.

Мне хотелось сказать что-нибудь резкое или здо сострить, но я сдержался. Потому что вопрос, по сути, был не глупый, а типичный для наших мест и времени. Если в твоей голове вдруг завелась дорогая корпоративная дрянь, нормальный человек спросит, как её оттуда вытащить. Человек с Садовой Слободки спросит, можно ли через неё отменить долги.

Я перевёл взгляд на зарядную стойку. Строки вспыхнули снова, как будто модуль отреагировал не на мои слова, а на само направление внимания.

[АРБИТР / БАТАРЕЙНАЯ ЯЧЕЙКА]

Объект проверки: батарейная ячейка 4.

Владелец: Марат Елин.

Статус платежа: просрочка 2.

Планируемое действие оператора: аварийное ограничение через 11 часов.

Заявленная причина: нарушение режима эксплуатации.

Фактическая пометка: причина спорная.

Сервисный риск: ограничение ячейки повлияет на медицинский протез нижней конечности.

Вывод: оператор применяет финансовую меру к устройству, от которого зависит движение живого человека.

А под этой строкой мелькнула маленькая серая пометка.

[АРБИТР / ПОМЕТКА К ПРИЧИНЕ ОГРАНИЧЕНИЯ]

Исходная причина ограничения: нарушение режима эксплуатации.

Статус причины: спорная.

Основание сомнения: сервисная запись не доказывает умышленное повреждение устройства.

Фактическое значение: оператор может ограничить батарею до разбирательства, а владелец устройства должен доказывать, что он не виноват.

Вывод: бедный абонент считается нарушителем раньше, чем получает возможность спорить.

Я сел. Слишком резко. Мир хрустнул, в затылке вспыхнула боль, и Фич тут же прижал меня обратно к столу одной рукой.

– Лежать.

– У Марата спорная причина, – выдавил я.

– У всех тут, на Садовой, спорная причина.

– Нет. Оно показывает. Не просто долг. Там причина официально помечена как спорная.

Фич застыл, вглядываясь в моё лицо.

– Ты уверен? Точно?

– Уверен, если это не какой-то новый вид инсульта.

– Инсульт штука коварная, но я таких ещё не встречал. Есть подробности?

Я попытался удержать строку в поле зрения, но она расползлась. Вместо записи о Марате полезли другие: женщина с кардиоблоком у батарейной очереди, мальчишка с протезом уха, чей-то позвоночный стабилизатор, холодильник Фича, мой собственный глаз, чужие гарантии, просрочки, списания, отказы. Красные точки тревоги загорались вокруг меня, словно очаги инфекции. Слишком много информации. Я застонал и зажмурился, сжимая виски

Фич накрыл мне лицо холодной влажной салфеткой.

– Не лезь туда.

– Я и не лезу... Оно само в меня лезет...

– Тогда не смотри.

– Я всю жизнь мечтал услышать медицинский совет «не смотри на долги». Это вредно для твоего здоровья.

– Могу дать второй. Не умирай прямо сейчас, Грош. Мы что-нибудь придумаем.

– Этот свет я уже слышал, окончательного пока решение по нему не принял.

Пульс стучал в затылке, отдаваясь глухими ударами. Модуль замолчал, но на этот раз это было уже другое молчание. Словно он не исчез, а просто ждал, пока я перестану быть настолько бесполезным. Фич отошёл к шкафу, где хранил снятые с пациентов порты, и достал оттуда старый экранирующий воротник. Я узнал его. Мы сняли эту штуку с бывшего грузчика, которому Маяк влепил ограничитель на шейный имплант после третьей просрочки. Воротник был тяжёлый, уродливый и, если верить памяти, отчётливо пах потом, безнадёгой и страхом.

– Нет, – сказал я.

– Да, – отрезал Фич.

– Это же с Петровича?

– Петрович уже два года как обходится без шеи. Ему он точно не понадобится.

– Убедил.