Читать книгу "Грош на Олимпе"

– Что конкретно вы там высматриваете? – голос Лады стал жёстче.

– Ищу своё полное законное право подохнуть в каком-нибудь другом, более приятном месте.

– Уберите руки и не смейте трогать пломбу.

– Осмелюсь поинтересоваться, почему именно?

– Потому что тогда я буду вынуждена в вас выстрелить.

– Вам строго-настрого запрещено стрелять мне голову.

Палец женщины, уже лежащий на спусковом крючке парализатора, дрогнул и на какую-то неуловимую долю секунды замер неподвижно.

Я попал в точку. И дело было вовсе не в моей исключительной проницательности. Просто в базовом корпоративном контракте на возврат ценных активов чёрным по белому прописывалось категорическое требование не допускать никаких повреждений черепной коробки носителя. Те парни в белых дождевиках, с которыми я столкнулся ранее, уже успели просветить меня на этот счёт. Лада Корвин просто отрабатывала более деликатную, но всё ту же протокольную версию изначального приказа начальства.

– Разумеется, но я вполне способна выстрелить вам ногу, – парировала она, чеканя слова.

– Это приемлемый риск.

Я с размаху обрушил ладонь прямо на гладкий пластик защитной пломбы. Раздался хлопок, но абсолютно ничего не произошло. Створка осталась стоять монолитом. Весьма драматично, ничего не скажешь.

Лада сделала ещё один уверенный шаг вперёд, опасно сокращая дистанцию.

– Егор...

– Секунду терпения, я прямо сейчас нахожусь в процессе собственного юридически обоснованного самоубийства.

Арбитр невозмутимо выдал мне в ответ очередную красную строку.

[МАЯК / УСЛОВИЕ АВАРИЙНОГО ДОСТУПА]

Для получения доступа требуется осознанное подтверждение пациента.

Проверяемый пациент: Егор Рудин.

Проблема: пациент находится в зоне риска и не имеет безопасного времени на штатную процедуру.

Ограничение: без подтверждения оператор может списать доступ как несанкционированный.

Вывод: даже аварийный выход требует от умирающего человека правильной юридической позы.

– Я, чёрт возьми, стократно подтверждаю это! – выкрикнул я хриплым эхом.

[МАЯК / ОТКАЗ ПО НЕДОСТАТКУ ДАННЫХ]

Статус процедуры: недостаточно аргументированных данных.

Недостающие данные: подтверждение пациента, риск гибели, связь с лицензированным сервисным имплантом.

Фактическое значение: опасность существует, но ещё не оформлена достаточно удобно для оператора.

Доступное действие: усилить запрос ссылкой на ответственность зоны.

– Чтоб вы все там сгорели в аду со своей бюрократией.

Корпоративная дама находилась уже на расстоянии вытянутой руки от моей спины.

Я отчаянно рванул воротник свободной рукой, не глядя размазал остатки ледяного геля из ампулы по разгорячённой коже у левого края нейропорта и снова изо всей оставшейся дури припечатал кровоточащую ладонь к поверхности упрямой пломбы. Пронзительная, ослепляющая боль стальной иглой пронзила неподвижную шею, отдалась в левом глазу и застучала в стиснутых зубах. Очертания влажного тоннеля мгновенно выцвели, заливаясь нестерпимой белизной перегрузки. А где-то в недрах моего черепа невидимый Арбитр распахнул не спасительную дверь, а инициировал ожесточенный протокольный спор с автоматикой замка.

[МАЯК / ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ АВАРИЙНОЕ РЕШЕНИЕ]

Фактический носитель сервисного импланта находится в зоне техногенного риска.

Запрошенное действие: предоставление аварийного выхода.

Стандартная схема: не даёт доступа без подтверждения пациента и достаточного пакета данных.

Собранные аргументы: риск гибели, лицензированный имплант, закрытая зона, ответственность оператора.

Юридическое последствие отказа: многократное повышение ответственности оператора перед советом директоров.

Решение: аварийный доступ предоставляется принудительно в обход стандартной схемы.

Вывод: система спасает носителя только потому, что его смерть дороже, чем нарушение процедуры.

Тяжёлая решётка издала сухой, лязгающий щелчок. Она не распахнулась полностью на петлях. Всего лишь милостиво отпустила хватку верхнего магнитного замка, образовав небольшую щель.

Но этого крошечного зазора оказалось вполне достаточно для того, чтобы я с силой всего падающего тела врезался плечом в податливый металл.

Разрядный хлопок пистолета Лады слился в единый звук с моим отчаянным рывком. Горячий, обжигающий укол тупой боли мгновенно прошил мой левый бок. Это явно была не классическая пуля, прорывающая плоть, а мощный парализующий дротик или сфокусированный шоковый импульс. Левая нога практически сразу отнялась, превратившись в бесполезный, бесчувственный кусок чужого мяса.

Тем не менее набранная инерция не позволила мне замереть на месте, и я кубарем полетел вперёд. Мне чудом удалось протиснуться в образовавшуюся под приоткрытой створкой щель, после чего я тяжело и с размаху рухнул лицом на мокрый залитый ледяной жижей прямоугольник бетона уже по ту сторону спасительной преграды.

– Стой! – это короткое слово разорвало тишину тоннеля.

И вот теперь в её срывавшемся голосе действительно проклюнулось нечто живое и неподдельное. Это была даже не профессиональная злость упустившего добычу охотника. Это звенела откровенная тревога. Я почти рассмеялся сквозь боль, подумав, что она испугалась за меня. Какая трогательная и вместе с тем нелепая мысль. Разумеется, она боялась за бесценный корпоративный модуль, который мог повредиться при моём падении.

Глава 6. Погоня

Я пополз вперёд по ледяному крошеву старого бетона, судорожно цепляясь за него пальцами, будто от этого зависело не только моё равновесие, но и весь остаток моей жалкой жизни. Кожа на ладонях и коленях уже была основательно содрана, острые крошки бетона врезались в мясо, холод жёг ничуть не хуже огня, однако мозг, перегретый, наполовину ослепший от красных системных вспышек, всё ещё держался за одну простую команду. Вперёд. Ещё метр. Ещё на ладонь. Ещё попытка не сдохнуть посреди подземной кишки, куда нормальные люди не суются даже за очень приличные деньги.

Потом я всё-таки заставил тело принять вертикальное положение. Просто упёрся правой рукой в стену, сполз плечом по мокрому бетону, поймал равновесие там, где его уже не осталось, и кое-как вытолкнул себя вверх, чувствуя, как внутри что-то противно проваливается от каждого лишнего движения. Левая нога, принявшая основной удар парализатора, держаться отказалась окончательно. Стоило мне попробовать перенести на неё вес, как ступня безвольно подворачивалась, колено уходило в сторону, а бедро отвечало тупым онемением. Пришлось волочить её за собой, опираясь на правую сторону и стараясь не думать о том, что следующая потеря равновесия может стать последней.

Простреленный бок саднило так, будто под рёбра мне не жалея плеснули промышленной кислоты. Боль шла волной, въедалась глубже при каждом вдохе, иногда отпускала на полсекунды, чтобы я успел поверить в чудо, а потом снова вгрызалась в меня с таким старанием, что хотелось заорать в сырой бетон. Повреждённый интерфейсный порт на затылке плавился от вычислительной перегрузки. Жар от него бил в череп пульсирующими толчками, густыми и тяжёлыми, словно кто-то раз за разом вливал мне под кожу раскалённый свинец.

И всё же между мной и Ладой наконец-то оказалась решётка.

Массивная железная решётка намертво заела на половине хода в ржавых направляющих, перекосилась, заскрежетала, застряла и тем самым сделала для меня больше добра, чем все социальные службы Садовой вместе взятые. Сквозь узкие щели она, конечно, видела меня почти прекрасно, однако прицельно стрелять уже не могла без риска попасть мне в голову, а добивать моё тело до состояния обугленной туши в её задачу явно не входило. Если бы вместе с моими мозгами сгорел дорогостоящий корпоративный контур, вся беготня по подземельям мигом потеряла бы коммерческий смысл, а в нашем чудесном мире коммерческий смысл ценился заметно выше человеческой жизни.

Впервые за всю долгую, безумную ночь у моей беспросветной нищеты появились переговорные позиции.

Сильными их назвать язык бы не повернулся даже у очень наглого юриста, однако это были именно позиции, отвоёванные потом, кровью, содранной кожей и остатками нервных клеток, сгоревших где-то в моей башке. Но я ещё дышал и двигался. Самое главное, меня пока нельзя было просто пристрелить, запаковать и сдать на приёмку, как повреждённый, но ценный товар. А для человека моего социального статуса это уже почти победа.

Коридор за решёткой оказался ниже прежних уровней и заметно старше. Потолок давил на плечи, стены выполнены грубыми бетонными плитами, по швам которых ползла чёрная мокрая плесень, а воздух стоял плотной, тяжёлой завесой и, кажется, вообще забыл, что обязан хоть иногда двигаться. Я вдохнул через рот и тут же пожалел, потому что вонь гниющего ила, человеческих испражнений и многолетней влажной ржавчины всё равно пролезла внутрь, осела на языке и вызвала приступ тошноты. Впереди, в густой черноте, тяжело и монотонно шумела падающая вода. Это уже был не технологический коллектор для кабелей, а сливная станция.

На официальных схемах такие места обычно называют «техническим водоотводом», и я даже представлял себе людей, которые это формулировали. Сытые, чистые, с тёплым светом над рабочими местами и с полной уверенностью, что никто из них никогда не окажется внизу, по колено в нечистотах. Обычные люди, вроде меня, называли подобные места проще. Непролазная грязь, в которую можно свалиться, после чего твоё раздувшееся тело найдут не сразу. Если станут искать безымянного бродягу вообще.

Левая нога окончательно вышла из игры, и я потащил её по склизкому бетону, перенося вес на правую сторону и вцепляясь пальцами в толстые связки коммуникационных кабелей, змеившихся вдоль стены. Кабели были мокрыми, шероховатыми, местами липкими от старой изоляционной смолы. Только эта хватка удерживала меня от того, чтобы рухнуть лицом в зловонную жижу под ботинками, а потом уже не подняться.

Лада, как и следовало ожидать от первоклассного корпоративного ликвидатора, не исчезла и не передумала. Она действительно не могла пролезть под застрявшей решёткой, потому что тактическая бронеткань укрупняла формы, да и гордость, наверное, не позволяла ползти за мной по грязи. Зато у неё имелись инструменты, навыки и пугающая методичность, с которой такие как она вскрывают не только аварийные пломбы, но и чужие черепа.

Позади раздались сухие щелчки. Игла щупа специализированного дешифратора мерзко скребла металл, вгрызалось в замок, замирало, потом снова начинало свою аккуратную работу. Ни одного лишнего движения или сорванного усилия. За моей спиной работала машина по возврату активов, идеальная, дорогая, обученная и почти лишённая досадного человеческого мусора, который мешает быстро принимать решения.

В голове вспыхнула информационная строка, ударив по сетчатке кислотно-красным светом.

[АРБИТР / КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ]

Порт носителя: Г-17/МУН.

Текущий перегрев: 67%.

Статус: критический.

Физиологический риск: сбой зрения, потеря координации, внезапная потеря сознания.

Причина: продолжительное движение при активном исполнительном контуре.

Вывод: тело носителя используется как временный кабель с превышением допустимой нагрузки.

Я зажмурился так сильно, что под веками поплыли красные пятна, и попытался прогнать рябь, хотя прекрасно понимал, что спорю сейчас не с прибором, а с собственной разваливающейся нервной системой.

– Да заткнись ты уже, я всё прекрасно понимаю, – процедил я в сырую пустоту тоннеля.

[АРБИТР / РИСК ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ]

Пациент: Егор Рудин.

Риск внезапной потери сознания: весьма высокий.

Основание: перегрев порта, травмы, дефицит стабилизации.

Последствие: потеря сознания сделает носителя удобным объектом возврата.

Вывод: у носителя остаётся возможность двигаться, но система уже считает отказ тела ожидаемым.

– Я же сказал тебе, закрой свой цифровой рот и дай мне выжить.

[АРБИТР / РЕКОМЕНДАЦИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ]

Требуемое действие: немедленная медицинская стабилизация жизненных показателей.

Причина: перегрев порта и прогрессирующая дисфункция носителя.

Ограничение: доступная стабилизация может быть связана с контуром изъятия.

Вывод: рекомендованная помощь и угроза хирургического возврата находятся в одной системе.

Я хрипло усмехнулся, чувствуя привкус крови на разбитых губах.

– Может, ты ещё и адресок надёжной клиники поблизости скинешь, раз такой умный?

Система, не найдя в своих базах подходящего ответа на сарказм, умолкла. Возможно, глубоко оскорбилась. Возможно, просто решила, что с идиотом спорить себе дороже, или потому что идиот вот-вот сам отключится. В любом случае я остался наедине с жаром в затылке, шумом воды и Ладой, которая за моей спиной продолжала вскрывать решётку. Много времени у неё это не займёт.

Я прижался плечом к стене и пошёл дальше, оставляя на бетоне влажный кровавый след. Каждый шаг давался через отдельную маленькую сделку с телом. Я обещал ему, что сейчас остановлюсь, вот только дойду до следующей тёмной отметины на стене. Потом до кабельного узла. Потом до поворота. Тело, судя по ощущениям, мне уже не вполне принадлежало, но продолжало двигаться.

Тяжёлая поворотная дверь выросла из темноты. Я едва не врезался в неё плечом, остановился, собирая зрение в одну точку, и только тогда понял, что проход перекрыт древней переборкой. Металл на ней покоробился от возраста, буро проржавел, местами вздулся хлопьями, а посередине торчало огромное круглое ручное колесо, такое нелепое в этой подземной кишке, будто его сняли с допотопной подводной лодки и вмонтировали сюда.

На двери криво висела полустёртая табличка.

[МАЯК / СЛИВНАЯ ГАЛЕРЕЯ]

Объект: сливная галерея нижнего уровня.

Право доступа: только сотрудники аварийной бригады.

Статус носителя: не сотрудник аварийной бригады.

Фактическая ситуация: носитель использует галерею для ухода от исполнителей возвратного приказа.

Риск: запись о проходе может быть квалифицирована как нарушение зоны.

Вывод: даже путь спасения заранее оформлен как чужое нарушение.

Я посмотрел на эти буквы и почти позавидовал аварийной бригаде. У неё, в отличие от меня, когда-то был доступ, должностная инструкция и, возможно, страховка. У меня же имелась только неработающая нога, дырка в боку и корпоративная железка в голове, которую очень серьёзные люди хотели получить обратно в исправном состоянии.

За спиной металл решётки взвизгнул. Звук резанул по ушам так неожиданно, что я даже вздрогнул, и сразу понял. Решётка уже сдалась. Лада преодолела последний рубеж, отделявший её от меня, и теперь между нами оставалась только моя скорость, то есть почти ничего.

Я вцепился обеими окоченевшими руками в холодный обод колеса и потянул. Пальцы скользили по мокрой ржавчине, ладони сразу вспыхнули болью, спина отозвалась острым протестом, а колесо не двинулось. Вообще. Оно сидело на оси так, будто за десятилетия бездействия стало частью самой двери и теперь имело полное моральное право презирать мои усилия.

Дёрнул колесо снова, с остервенением, и получил тот же результат. Ноль. Ржавое железо даже не хрустнуло.

Именно в этот миг меня накрыло кристально ясным пониманием, настолько обидным, что от него хотелось смеяться в голос и биться лбом о переборку. Все прекрасные юридические лазейки, корпоративные противоречия, спорные статусы носителя и прочие замечательные подарки высокого права хороши ровно до той секунды, пока у тебя хватает банальной физической силы провернуть заржавевшее колесо на двери к свободе. Нет силы, нет свободы. Спасибо, мир, за очередной бесплатный урок.

Лада подошла на расстояние метров десяти почти бесшумно. Она остановилась на этой безопасной дистанции. Парализатор больше не смотрел прямо в меня, воронёный ствол был опущен к полу, но рука охотницы оставалась обманчиво расслабленной, нечего и думать, она готова вскинуть оружие быстрее, чем я успел бы моргнуть.

Я впервые успел разглядеть её лицо. Гладкое, словно выточенное из искусственного мрамора, слишком спокойное и правильное, с одной тонкой морщинкой между бровями. Эта морщинка раздражающе выбивалась из всего её образа. Она доказывала, что внутри дорогого корпоративного инструмента всё-таки что-то хмурится, считает и сомневается.

– Егор, внимательно послушайте меня, – сказала Лада, и в её голосе прорезалась незнакомая нота. – Если вы сейчас потеряете сознание, я физически не успею провести необходимые протоколы по стабилизации температуры порта.

Я криво ухмыльнулся, хотя от этого тут же дёрнуло разбитую губу.

– Чтобы вы потом спокойно вырезали этот кусок железа из моего мёртвого тела в луже мочи?

– Подобные операции произвожу не я, – сухо ответила она, не меняя позы.

– Вы всерьёз думаете, что такая кадровая деталь должна меня успокоить и сподвигнуть на сотрудничество?

– Это необходимо понимать ради точности формулировок.

Фраза была настолько странной в устах человека, который гнал меня по вонючим подземельям с парализатором наперевес, что я на секунду даже забыл о колесе. Головорезы в белых дождевиках, с которыми мне раньше довелось общаться, говорили иначе. Они чеканили слова, как судебный протокол, выученный наизусть, и в каждом их звуке слышалось удобное отсутствие личного мнения. Лада же сейчас говорила как живой человек, который когда-то приложил огромные усилия, чтобы выжечь в себе всё человеческое, оставить от личности один исполнительный алгоритм и всё равно не справился до конца. Крошечные осколки продолжали скрести изнутри. Они и делали эту тонкую морщинку между бровями.

Я снова дёрнул колесо.

Боль вспыхнула в ладонях, плечо чуть не выскочило из сустава, а результат остался прежним. Дверь не шелохнулась. Лада замерла за моей спиной.

– Немедленно передайте мне доступ, покажите весь внутренний код импланта, – потребовала она, делая полшага вперёд.

– Какого чёрта вам это вообще нужно? – выдохнул я, не отпуская колесо, потому что оно хотя бы давало рукам занятие.

– Ваш внутренний идентификационный код контура. Я видела реакцию корпоративной пломбы на сопряжение, а такой защитный алгоритм невозможен для рядового украденного внешнего носителя. У него нет прав такого уровня.

– Интересно, а для какого носителя такие фокусы в принципе возможны? – огрызнулся я.

Она пропустила вопрос мимо ушей и просто смотрела на меня. Молча. Плотно. Так, словно пыталась просканировать не затылок, а дырку в судьбе, через которую я ухитрился провалиться в чужие корпоративные тайны.

Прекрасно. Выходило, сегодняшняя ночная беготня по подземным катакомбам стала познавательной не только для меня.

Арбитр вмешался без предупреждения.

Между нами прямо в воздухе вспыхнули строки дополненной реальности, и я сразу понял, что на этот раз вижу их не один. Взгляд Лады резко сфокусировался на пустом, казалось бы, пространстве в паре дюймов от моего залитого потом лица, а рука с парализатором чуть заметно изменила угол.

[АРБИТР / АВАРИЙНАЯ ПРОВЕРКА ПРАВ]

Фактический зарегистрированный носитель: Егор Рудин.

Текущий статус: временный пациент и носитель до окончательной процедуры проверки.

Объект проверки: принудительное хирургическое изъятие исполнительного контура.

Состояние процедуры: возможна по возвратному приказу, но не завершена по правам живого носителя.

Юридический статус изъятия до завершения регистрации: крайне спорный.

Причина спора: контур является возвратным активом, но расположен внутри живого тела с подтверждаемым сознанием.

Доступное действие: искать форму заявления носителя, способ живого скана или внешний нотариальный узел.

Лада успела прочитать всё.

Может быть, она не уловила всего юридического смысла пакета, потому что такие формулировки специально пишут люди, которым платят за способность хоронить смысл под слоем стерильных слов. Зато основное дошло до неё сразу. Палец её правой руки медленно сполз со спускового крючка парализатора.

Она подарила мне одну секунду.

В обычной жизни секунда стоит примерно... Ничего она не стоит. Здесь, в тёмных лабиринтах Садовой, одна вовремя подаренная секунда обходилась дороже элитной квартиры, оформленной на чистое имя. Я ударил напряжённым правым плечом в торчащее колесо, навалился всем весом, едва не вывихнул кисть, когда ладонь поехала по мокрому металлу, и почувствовал, как оно наконец-то дрогнуло.

Дверь сдвинулась.

Скрип разорвал воздух и вместе с ним изнутри ударила волна мокрого холода. Гул воды стал оглушительным, как будто за переборкой не просто текла сливная галерея, а подземная река, много лет терпеливо ожидавшая, когда в неё швырнут очередного идиота.

Лада могла выстрелить мне в ногу во время этого неуклюжего рывка. Дистанция была идеальной, угол подходящий, а я двигался медленно, как списанный грузовой дрон на последнем аккумуляторе. Но она не выстрелила, а я не стал дожидаться, пока охотница передумает, и нырнул в проём.

Ледяная грязная вода сразу захлестнула ботинки до щиколоток и обожгла кожу сквозь мокрую ткань. Левая нога тут же решила, что с неё на сегодня достаточно подвигов, предательски подогнулась в колене, и я едва не ушёл лицом прямо в пенящийся поток. Спас самый примитивный животный инстинкт. Я мёртвой хваткой ухватился за скользкую чугунную трубу вдоль стены, перебирая руками, я сделал ещё несколько спотыкающихся шагов вглубь галереи.

Потом развернулся и захлопнул за собой дверь.

На внутренней стороне переборки не оказалось замочного механизма. Даже примитивного засова не было. Я провёл ладонью по металлу, нащупал только ржавые швы, мокрые заклёпки и гладкие следы старой краски. Запираться было нечем, а тем кто ставил эту дверь – незачем. Впрочем, это уже не имело никакого значения абсолютно, потому что сквозь толщу двери я отчётливо слышал дыхание Лады. Она стояла по другую сторону преграды, неподвижная, близкая, живая, и почему-то не пыталась выбить дверь плечом.

Чего она ждала, я не понимал.

Несколько ударов сердца я прижимался щекой к ледяной трубе, пытался удержать тело вертикально и ловил воздух ртом, потому что нос забивала вонь стоков. Потом голос Лады, глухой и слегка искажённый металлом, пробился сквозь вентиляционную решётку под потолком.

– Слушайте внимательно, Егор. Если вам удастся выйти в основной коллектор, держитесь правой стороны стены. Левая секция там до сих пор под высоким напряжением.

Я замер.

Горячая щека прилипла к холодной трубе, и на секунду боль и жар в затылке отступили на шаг, оставив передо мной одну странную, криво торчащую мысль. Она предупредила меня. Лада, корпоративная охотница, только что подсказала беглой туше, куда не соваться, чтобы её не поджарило током.