Читать книгу "Край Галактики. Реверс IV"

Особенностью «Странника» является модульная компоновка внутреннего объёма, позволяющая менять назначение машины в зависимости от задачи. Надёжность и неприхотливость сделали MPT-38 излюбленным транспортом колониальной администрации и подразделений флота (в роли вспомогательных внутрисистемных транспортников).

Шаттл способен эксплуатироваться в широком диапазоне условий: от плотной атмосферы земного типа до вакуума и токсичных сред. Встроенная система жизнеобеспечения позволяет экипажу и пассажирам находиться на борту до 6 суток без внешних ресурсов, что достаточно для большинства внутрисистемных миссий.

Несмотря на отсутствие штатного вооружения и силовых щитов, «Странник» ценится за высокую живучесть, простоту ремонта в полевых условиях и способность работать практически с любых типов посадочных площадок.

Следующие три минуты я осмыслял полученную информацию и не отрываясь смотрел на отведённую нам зону контроля, где прямо сейчас деловито работал тот самый сканирующий модуль. Это был небольшой, приплюснутый, многоугольный беспилотный дрон с характерными, агрессивно торчащими выступами разнообразных сенсорных антенн по всему периметру тёмного панциря. Он описывал широкую, математически идеальную спираль вокруг соседнего старого грузовоза – двигался медленно, без малейшей суеты и спешки, с запрограммированной выверенной методичностью, которая безошибочно выдавала работу холодного искусственного интеллекта, а не живого пилота внутри. Я внимательно наблюдал за его траекторией и пытался вычислить, что именно он способен разглядеть в недрах корабля? Какой конкретно спектр сканирования сейчас используется таможней? Тепловой, радиационный, масс-спектрометрический анализ содержимого трюмов – или же он бьёт всеми частотами одновременно, прошивая толстую броню насквозь, а не просто скользя детекторами по внешнему контуру защиты?

Глава 3

На станции клонирования нас сканировали постоянно, прогоняя через узкие диагностические рамки, установленных даже не в медотсеке, а просто на выходе из жилой секции, фиксируя контрольными точками по всему периметру жилого блока. Там, в стерильных академических коридорах, сканирование всегда было направлено исключительно внутрь, безжалостно считывая состояние свежесозданных клонов, малейшие сдвиги биохимии и нестабильные психологические паттерны, тогда как здесь, в открытом космосе перед шлюзами торговой станции, всё работало совершенно иначе. Вектор контроля сместился наружу, воспринимая наш корабль как цельный неодушевлённый объект, где существо внутри оболочки не имело никакого значения до тех пор, пока сама эта оболочка не пройдёт проверку по всей строгости другой, куда более прагматичной имперской логики.

Автоматический сканирующий модуль, покончив с висевшим впереди пузатым грузовозом, неторопливо и плавно двинулся в нашу сторону.

– Не ускоряться, не менять режим реактора, не открывать внешние шлюзы, – ровным голосом перечислила Харк стандартный протокол безопасности, хотя мы оба прекрасно знали эти правила.

– Так точно, капитан, – отозвался я, послушно.

Дрон зашёл строго с носа и начал выписывать вокруг корпуса методичную, математическую спираль, а я провожал его взглядом через главный обзорник, отмечая эту маленькую, деловитую машину, лишённую малейших лишних движений. Когда аппарат скрылся за изгибом кормы, я на несколько томительных секунд потерял его из вида, но вскоре снова поймал в объективы камер, едва он вырулил и поплыл вдоль нашего правого борта, где внезапно и очень заметно замедлил свой ход.

Он притормозил именно в том самом месте, где темнела свежая заплата – кусок металла, который Кито наварил на обшивку «Рикса» после недавней стычки с пиратами. Заплата была наложена аккуратно, строго по размеру пробоины, но её свежесть и неизбежно отличающийся от остального корпуса коэффициент отражения явно привлекли внимание сенсоров, заставив дрон зависнуть над проблемным участком на несколько лишних, тягучих секунд. Я неотрывно следил за его манипуляторами, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение, пока мозг лихорадочно перебирал варианты: зарегистрирована ли эта заплата в полётном манифесте как допустимое повреждение? Диспетчер до этого утверждал, что внешние повреждения находятся в норме, так что, по идее, всё должно было обойтись, а заминка дрона означала лишь рутинную отработку алгоритма, обязанного тщательно проверять любые нестандартные зоны корпуса.

Спустя мгновение модуль, словно подтверждая мои логические выкладки, плавно скользнул дальше.

Его следующая задержка произошла у блоков гипердрайва, чьи специфические энергетические сигнатуры алгоритм тоже был обязан тщательно зафиксировать и внести в реестр. Мощный гипердвигатель третьего класса на обыкновенном торговом звездолёте сам по себе являлся весьма ценной информацией для таможенных служб и корпоративных аналитиков, и я отчётливо видел, как сканер дважды облетел кормовую секцию, словно принюхиваясь к излучению, прежде чем окончательно успокоиться и двинуться по маршруту. Вопреки моим ожиданиям, один из грузовых трюмов с готовым к бою перехватчиком внутри, заминок у таможенного дрона не вызвал. Наконец он вернулся к носовой части и замер, уложившись ровно в семь стандартных минут досмотра.

– Сканирование завершено, внешних несоответствий не обнаружено, – сухо и безэмоционально произнёс голос станционного диспетчера в коммуникаторе. – Корпусные повреждения находятся в допустимых пределах и отмечены в протоколе как штатные ремонтные работы, груз полностью соответствует заявленному манифесту по объёму и массе, так что внутренний досмотр не требуется. Разрешение на вход получено, ваш сектор – ангарный блок номер семь, посадочная позиция семнадцать. Следуйте на ведущий маяк.

Мгновением позже на тактическом экране вспыхнул пульсирующий навигационный маяк, прочертив тонкую зелёную путевую линию от нашей текущей точки зависания прямиком ко входному проёму станции. Харк с тихим стуком опустила на металлическую свой термос в держатель и обернулась ко мне, делая это без всякой суеты, с невозмутимым видом.

– Давай, Ар, – сказала она. – Покажи, как ты умеешь.

Я перевёл взгляд на неё, встретив такое же спокойное, лишённое всякой вопросительной интонации выражение лица.

– Понял, капитан – коротко ответил я. – Сделаю.

– Держи самый малый ход вплоть до второго шлюзового проёма, – напутствовала она, пока я устраивался в кресле. – Внутри коридор снижения абсолютно прямой, но местный трафик всегда очень плотный, поэтому внимательно следи за соседями по потоку, а не только за линией навигационного маяка.

– Так точно, капитан, – подтвердил я, пробежавшись взглядом по приборной панели.

– И не вздумай торопиться, – веско добавила Харк, опираясь рукой о спинку моего кресла. – В таких местах никто не оценит твой красивый и быстрый заход, потому что здесь ценят исключительно аккуратность и предсказуемость маневра.

Это был не вопрос и не совет, а просто ещё один непреложный факт жизни на фронтире.

Я привычно принял управление, и интерфейсный кабель нейрошунта с мягким щелчком встал в шейное гнездо, отозвавшись знакомым фантомным уколом прямо под черепом. После короткой, растянувшейся на удар сердца секунды адаптации, тяжёлая туша «Тэбити» стала осязаемой, вливаясь в мою нервную систему плотным массивом телеметрических данных. Мой разогнанный мозг мгновенно обработал этот поток, выдав однозначный результат – корабль находился в полном порядке и покорно ждал команд.

Запросив у станционного диспетчера финальное подтверждение маршрута и получив короткий цифровой импульс согласия, я плавно вывел маршевые двигатели на малый ход. «Тэбити» послушно тронулась с места, передав первый мягкий толчок ускорения прямо мне в позвоночник, и наш массивный грузовоз неторопливо поплыл вперёд, встраиваясь в медленную очередь кораблей, тянущуюся в зону орбитального контроля.

За то время, пока станционная автоматика сканировала нашу обшивку, живая очередь успела заметно поредеть, и теперь прямо передо мной маячил лишь один громоздкий транспортник, чьи габариты были чуть шире наших. Он заходил в створ станции нарочито медленно, двигаясь с той особой, тяжеловесной уверенностью, которая полностью исключала любые резкие или непродуманные рывки. Я внимательно наблюдал за его манёвром через оптику, отмечая про себя идеальную работу с узким проёмом. Пилот не допускал ни малейшей спешки, постоянно и ювелирно контролировал боковые зазоры, а его линейная скорость была погашена до абсолютного безопасного минимума. За штурвалом явно сидел матёрый пустотник, и я мысленно взял его безупречную технику на заметку, стараясь перенять этот спокойный ритм. Тяжёлый транспортник окончательно исчез во внутреннем зеве станции, его тусклый кормовой навигационный огонь мигнул в последний раз у стальной кромки проёма и растворился во мраке.

Настала наша очередь шагать в эту искусственную пещеру.

Внешний проём приближался томительно медленно, поскольку я жёстко держал малый ход, намеренно давая себе время как следует осмотреться и сродниться с габаритами корабля в тесном пространстве. Снаружи, на фоне угольно-чёрного космоса, этот шлюз казался простым прямоугольным отверстием, вырезанным в циклопическом корпусе станции и обведённым по периметру пульсирующими жёлтыми навигационными полосами. Однако по мере нашего неуклонного сближения эта непроницаемая темнота начала обретать плоть и глубину. Изнутри пробивался резкий промышленный белый свет, выхватывая смутные силуэты пришвартованных звездолётов и крошечные, едва различимые фигурки людей, снующих по металлической палубе где-то далеко внизу. Маневровые двигатели отозвались чутким покалыванием в пальцах, когда я микроскопическим усилием подправил курс на половину градуса влево, ювелирно компенсируя небольшой гравитационный снос от вращения гигантской конструкции. Подключенный напрямую к коре мозга нейрошунт гнал сырую телеметрию без малейшей задержки, транслируя точную дистанцию до левой и правой кромок проёма, а также высчитывая безопасный вертикальный зазор над верхней палубой и под килем.

– Зазоры в норме, капитан, – проговорил я вслух, скорее для собственного успокоения, чтобы снять лёгкое напряжение с голосовых связок.

Харк даже не обернулась на мой голос, но я краем глаза заметил, как она чуть подалась вперёд, плавно перенеся вес тела с пяток на носки, и склонилась ближе к обзорному экрану, молчаливо и цепко следя за нашим сближением вместе со мной.

– Держи ровно по центру, – тихо предупредила она. – При самом входе вырывающийся изнутри воздушный поток неизбежно даст плотное давление на носовую часть, так что будь готов парировать.

Я кивнул, подбираясь и готовясь отработать маневровыми. Первый внешний проём проглотил тушу «Тэбити», и огромное пространство космоса мгновенно отрезало толстым металлом, сомкнувшимся прямо за нашей кормой. Я ощутил этот момент изоляции через нейрошунт на долю секунды раньше, чем датчики кормовых камер вывели картинку на экраны. Массивные, усиленные керамопластом и тифтонием бронированные створки сошлись вместе, движимые колоссальными сервоприводами, которые работали с неотвратимой, пугающей медлительностью. Мы оказались заперты в тесном переходном шлюзовом отсеке, представляющем собой узкий, вытянутый метров на сорок металлический коридор с давяще низким потолком, нависающим прямо над нашими верхними антеннами. Освещение здесь разительно отличалось от того, что ждало нас впереди. Вместо слепящего рабочего белого заливающего света, пространство тонуло в тусклом, тревожном жёлто-оранжевом мареве дежурных ламп, разбавленном лишь бегущими вдоль пола яркими полосами направляющих индикаторов.

Корабль замер, удерживаемый маневровыми соплами на минимально возможном ходу, в почти полной неподвижности упираясь носом в глухую стену второго, наглухо закрытого проёма.

– Идёт цикл шлюзования, – бросила Харк, по-прежнему не отрываясь от обзорника. – Сейчас автоматика выравнивает атмосферное давление и закачивает дыхательную смесь в этот отсек. Процесс займёт минуту, может быть, полторы.

– Это всегда так долго, капитан? – поинтересовался я, глядя на мигающие индикаторы внешней среды.

– На каждой приличной станции, – она чуть пренебрежительно повела плечом, словно вспомнив места, где с такими правилами не церемонились. – Без этого буфера ты бы своим прибытием внёс в жилой ангар взрывную волну вакуума, а там, между прочим, живые люди работают без полной защиты.

– Логично, – признал я, оценив прагматичность конструкции.

– Дело привычки, – хмыкнула она. – Пройдёшь через такие шлюзы десяток-другой раз, и вообще перестанешь замечать задержку.

Я снова кивнул и перевёл фокус внимания на побежавшие по дисплею цифры показателей внешней среды, наблюдая, как забортное давление меняется тягуче и равномерно, медленно поднимаясь с абсолютного вакуумного нуля до стандартной станционной отметки. Ещё при самом заходе я успел уловить на внешней кромке первого проёма специфическое визуальное марево, безошибочно выдающее работу мощного дефлекторного поля, которое грубой силой удерживало атмосферу от утечки в космос до того момента, пока механические створки не встали в пазы. Теперь же, когда шлюз был надёжно заперт, силовое поле отключили, и выравнивание давления теперь шло через обычную систему подачи. В ожидании окончания цикла я разглядывал фактуру переборок шлюзового коридора, вдоль боковых панелей которого змеились толстые кабельные жгуты в защитных кожухах и массивные трубопроводы, чья часть покрылась лёгким белёсым инеем от протекающих внутри криогенных жидкостей. Прямо под низким потолком, выстроившись в строгий геометрический ряд, мерцали холодным светом сенсоры, бесстрастно уставившиеся своими линзами прямо на наш корпус, то ли проводя дополнительное внутреннее сканирование после досмотра внешнего модуля, то ли просто выполняя рутинный мониторинг габаритов, чтобы убедиться, что грузовоз не притёрся брюхом к металлу.

Время тянулось густыми каплями, но наконец индикаторы моргнули зелёным, подтверждая, что внешнее давление достигло заданной нормы.

Второй проём начал открываться всё с той же пугающей монументальностью, сопровождаемой низким, утробным гулом огромных приводов, который передался мне через нейрошунт в виде тупой вибрации в пояснице за мгновение до того, как звук физически достиг ушей сквозь переборки. Эти исполинские бронированные створки, по толщине равные нескольким слоям тяжёлого корабельного корпуса, неохотно расходились в стороны с неторопливой, сокрушительной уверенностью сверхтяжёлой техники, которой абсолютно некуда и незачем спешить. Вдоль расходящихся гермозатворов тревожно горели узкие красные полосы габаритных индикаторов, которые синхронно переключились в разрешающий зелёный спектр ровно в тот момент, когда шлюз распахнулся до упора.

И оттуда ударил свет. Я совершенно не ожидал, что этот удар по оптическим рецепторам окажется настолько резким и болезненным, но после давящей жёлто-оранжевой полутьмы переходного отсека ослепительно-белый, выжигающий малейшие тени промышленный свет основного ангара встретил глаза как хлёсткая пощёчина. Первую, самую долгую секунду я фиксировал лишь расплывающиеся белёсые пятна и ломаные контуры огромных объектов, пока зрачки судорожно сужались, пытаясь адаптироваться к новой яркости, а затем хаотичная мозаика наконец сложилась в ясную, но пугающую масштабами картину.

Гигантский ангар открылся перед нами. Его колоссальный сводчатый потолок уходил вверх метров на двадцать с лишним, ощетинившись массивными металлическими фермами мостовых подъёмных кранов, которые тянулись поперёк всего доступного пространства, и прямо сейчас под одной из таких ферм с медлительной грацией полз стальной крюк, бережно удерживая на тросах некий крупногабаритный груз. Заливающее пространство освещение било одновременно с высоты и со всех боковых панелей, создавая стерильную, бестеневую среду, продиктованную суровой промышленной логикой фронтира, где случайные слепые зоны всегда стоили денег, а неосторожным докерам – их жизней.

Вдоль широкого прохода замерли пришвартованные корабли. Справа от нашей путевой линии я сразу выхватил взглядом хищный силуэт патрульного корвета, чей класс безошибочно считывался по характерно приплюснутому, аэродинамичному корпусу, раскиданным вдоль бортов маскировочным радиопоглощающим панелям и антеннам мощного сенсорного комплекса, сейчас компактно сложенным по-стояночному. Типичный рабочий звездолёт. Небольшой, исключительно юркий и с минимальным вооружением, идеально подходящая для рутинного патрулирования или скоростной разведки. Сейчас корвет отдыхал на опорах с настежь распахнутым технологическим люком в кормовой части, в недрах которого деловито копошились двое техников в испачканных рабочих скафандрах, судя по характерным позам, внося коррективы в работу каскадного ионного двигателя. На потёртом броневом листе красовалась незнакомая мне эмблема – очевидно, судно принадлежало частной компании или независимому оператору, а не Имперскому Флоту. Его корпус пестрел мелкой вязью царапин и парой аккуратных заплат, но общее состояние говорило о том, что хозяева следят за своей машиной с невероятной тщательностью.

Глава 4

Слева на опорах тяжело покоилось нечто куда более массивное – тяжёлый грузовой транспортник с неестественно широким, раздутым брюхом, которое в данный момент зияло темнотой распахнутого грузового люка с опущенной до самой палубы широкой рампой. В его недрах не угадывалось никакого движения, и было совершенно неясно, успели ли грузчики уже выпотрошить трюмы, или долгая вахта разгрузки даже не начиналась, но по ребристому металлу пандуса как раз медленно и со скрежетом скатывался пустой платформенный погрузчик, отправляясь за очередной партией.

Зелёная точка навигационного маяка неумолимо вела нас к посадочной позиции номер семнадцать, втиснутой в средней части ангара, аккурат между корветом и пузатым транспортником. Прогнав данные через интерфейс, я быстро прикинул в уме векторы: свободного пространства оставалось более чем достаточно, траектория захода была прямой как струна, и ни один внезапный объект не перекрывал выделенный коридор финального снижения.

Я плавно перевёл маршевые ионники в жёсткий режим торможения, отчего давящая пульсация в пояснице мгновенно изменила свой ритм, превратившись в дробную, лихорадочную вибрацию, похожую на учащённое сердцебиение. Маневровые сопла намертво держали идеальную горизонталь, пока рифлёная металлическая палуба неумолимо надвигалась на нас снизу, расчерченная строгими линиями флуоресцентной навигационной разметки и усеянная глубокими пазами крепёжных точек по всему периметру посадочного прямоугольника. Эта разметка стремительно сходилась прямо под нашим килем, а тяжелая «Тэбити» опускалась ровно, без малейших боковых смещений, пока я гасил инерцию и осязал каждую микрокоррекцию кончиками пальцев, интуитивно добавляя импульс чуть вправо, затем чуть назад, чтобы ювелирно зафиксировать многотонную массу в пространстве.

До истерзанного палубного металла оставалось не более двадцати метров, когда я мысленным приказом немного добавил тяги, заставив корабль ощутимо замедлить своё падение. На отметке в пятнадцать метров я ещё чуть увеличил мощность, а когда альтиметр отсчитал десять, вертикальная скорость снижения упала до предусмотренного протоколами безопасного минимума. Харк за моей спиной хранила непроницаемое молчание, и в этой напряжённой тишине крылось гораздо больше значения, чем в любых пространных комментариях.

На пяти метрах я заставил корабль полностью зависнуть, и, как только он замер, чисто символически снизил тягу, позволяя Тэбити опускаться под тяжестью собственного веса – медленно, контролируемо, без единого судорожного рывка. Три метра. Два.

Массивные гидравлические опоры «Тэбити» встретились с палубой. Сначала глухой удар приняли кормовые стойки, а следом за ними мягко приложились носовые. Четыре чётких, раздельных касания, прошедших одно за другим с разницей в жалкую долю секунды, ознаменовали не грубый удар, а исключительно мягкую, филигранно продуманную посадку. Грузовоз осел на собственной гидравлике, принявшей на себя весь вес, и нейрошунт мгновенно транслировал это механическое напряжение в мой мозг как лёгкое, расходящееся волной давление по всему телу снизу вверх – наш корабль сел.

Я окончательно заглушил маршевые двигатели, и зудящее покалывание в пояснице растворилось без следа.

Харк выдержала паузу ещё в несколько долгих секунд, цепко сканируя взглядом через обзорник нашу позицию, дистанцию до соседних бортов и общую геометрию корабля на стоянке. Убедившись, что всё сделано чисто, она наконец повернулась и встретилась со мной прямым, оценивающим взглядом.

– Хорошо... – обронила она.

– Первый раз завожу звездолёт в закрытый ангар, – зачем-то сообщил я, облизнув губы и сбрасывая остаточное напряжение. – Не считая симуляторов.

– Знаю, – отрезала она, уже отворачиваясь к тактическому экрану, чтобы проверить пакеты данных. – Именно поэтому и говорю.

Больше она не добавила ни слова, но этого было более чем достаточно. Я мысленным усилием разорвал связь и отключился от нейрошунта, пережидая короткую секунду лёгкой дезориентации, пока сознание возвращалось из металла обратно в границы собственного тела.

Ну что ж. Теперь внутрь.

Харк легко поднялась из ложемента, привычным пружинистым движением одёрнула куртку, разглаживая несуществующие складки на плотной ткани пустотной формы.

– Всем оставаться на борту до прихода досмотровой команды, – бросила она, даже не обернувшись ко мне. – Диспетчер сказал, у нас есть двадцать минут. Попытайся использовать их с пользой.

На это пожелание оставлось только кивнуть и отвестить:

– Так точно, капитан.

Как только за ней сомкнулась створка шлюза, мостик погрузился в рабочую тишину, а я остался один на один с пультом, методично переводя системы в режим стоянки. Пальцы поочерёдно гасили навигационные контуры, отправляя маршевые двигатели на глухой ноль, переводя маневровые дюзы в спящий режим и стравливая мощность щитов до минимальных значений. Это была уже знакомая, въевшаяся в моторику рутина, когда руки безошибочно скользят по сенсорам сами, оставляя голову совершенно пустой и свободной для сторонних мыслей. Я вдруг осознал, что впервые провожу полный перевод систем в холодный режим на чужой станции абсолютно самостоятельно. На «Риксе» всё проделала капитан и искинт. Теперь же я все операции произвёл самостоятельно, никто не дышал мне в затылок и не контролировал углы отклонения, и эта крошечная деталь прочно осела в сознании, отделив статус стажёра от статуса полноценного второго пилота.

На главном обзорном экране рубки разворачивался отлаженный индустриальный пейзаж нутра ангара пустотной станции постоянного проживания. Вдоль соседнего борта медленно и тяжело полз погрузчик, сжимая в захватах массивный контейнер, а его водитель безучастно смотрел прямо перед собой с тем мёртвым, остекленевшим выражением лица, какое бывает только у людей, намотавших по этому маршруту не одну тысячу кругов. Чуть дальше двое техников в потёртых рабочих скафандрах с натугой вытягивали толстый кабельный пучок из-под брюха чужого фрахтовщика. На самом дальнем конце ангарного рукава кто-то сваривал разошедшийся борт, отчего по металлическим стенам с равными интервалами били слепящие синеватые вспышки, заставляя длинные изломанные тени судорожно дёргаться в неровном ритме вспышек плазменного резака.

Я смотрел на этот равнодушный индустриальный муравейник и кожей чувствовал, что местная жизнь бесперебойно крутилась здесь до нашего появления и точно так же продолжится, когда мы уйдём. А где-то там, за тяжёлыми бронестворками этого герметичного блока, раскинулся настоящий Калим-Тош, огромный и пока совершенно недосягаемый.

Спустя три минуты тишину мостика нарушил Риваш, точнее, он просто материализовался в дверном проёме, потому что его магнитные ступни работали с пугающей плавностью, почти без характерных металлических щелчков. Снежно-белый мундир вплыл в поле моего периферийного зрения раньше, чем уши уловили хоть какой-то звук шагов. Высокий строгий цилиндр сидел на его голове абсолютно ровно, а два холодных голубых огня оптических сенсоров упёрлись в меня с тем специфическим, лишённым всякого интереса превосходством, с каким обычно рассматривают внезапно подавший голос предмет интерьера.

– Не могу связаться с капитаном. Она на борту? – его голос прозвучал так же ровно, как гудели стабилизаторы напряжения под полом.

– В каюте, скорее всего, – я откинулся на спинку, разворачивая мысленным усилием ложемент к бортврачу.

– Сообщите ей, что медотсек остро нуждается в пополнении расходных материалов, список необходимых позиций я уже скомпилировал. Приоритетными являются коагулянты, анестетики второго уровня и регенеративные пластыри, поскольку после событий на Мирре мои запасы находятся на критическом уровне.

Я смерил его долгим взглядом, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию за этой идеальной стерильностью.

– А сами вы не можете ей об этом сообщить?

Возникла плотная осязаемая пауза, во время которой голубые огни его оптики неуловимо изменили угол наклона, словно перенастраивая фокус. Риваш медленно, с элегантностью сложил руки перед грудью.

– Разумеется, могу. Но я предпочитаю решать подобные вопросы через надлежащие каналы связи, а не нарушать субординацию, бесцеремонно врываясь в личное пространство капитана.

Я выслушивал его гладкие, безупречно выстроенные формулировки и отчётливо понимал, что он абсолютно прав по форме и совершенно неправ по сути, и мы оба прекрасно осознавали эту игру, из-за чего диалог и принимал такую извращённую форму.

– Вы стоите в дверях мостика и просите меня, второго пилота, пойти и передать сообщение, – медленно проговорил я. – Это, по-вашему, и есть надлежащий канал связи?

Риваш не удостоил меня ответом, он просто застыл в ожидании, направив два синих луча ровно в переносицу, прямо между моими глазами. Вцепившись взглядом в его лицо, я вдруг с неприятным холодком осознал, что он вообще не моргает, по крайней мере, его диафрагмы не сокращались в том рваном, естественном ритме, который свойственен живым существам. Его оптика просто сверлила пространство непрерывным ровным потоком света, и в этом непрекращающемся взгляде не было ни единой капли человеческого, хотя весь его внешний облик, осанка и жесты были выстроены словно передо мной органическое существо. Из-за этого стало немного жутковато.

Сдавшись под этим механическим напором, я тяжело поднялся из ложемента и двинулся в недра корабля на поиски Харк. Пока ботинки отсчитывали метры палубного настила, я прокручивал в голове нашу стычку. Технически Риваш ни о чём меня не просил, он просто уведомил о существующей потребности медотсека, а это совершенно иная юридическая плоскость, и этот ублюдок прекрасно знал, что я вижу разницу.

Харк обнаружилась в главном коридоре, она быстрым, тяжёлым шагом двигалась от своей каюты в сторону грузового трюма, явно поглощённая предстоящей суматохой. Я прибавил ходу, нагнал её у переборки и в точности пересказал требования нашего медика.

– Скажи ему, что всё только после разгрузки, – коротко бросила она, даже не подумав замедлить шаг и не повернув головы. – Вот когда получим на руки реальную оплату от Дрэнга, тогда и посмотрим, что он там накидал в своём списке. Пока не до того.

Пришлось разворачиваться и проделать обратный путь на мостик, где Риваш продолжал стоять ровно в той же точке и в той же позе, словно вмонтированный в палубу истукан. Я передал ему слова капитана, наблюдая, как длинные светлые пальцы медика чуть сильнее сомкнулись в замок на уровне груди.

– Оплата от Дрэнга, – эхом отозвался Риваш, и его цилиндр увенчал едва заметный, снисходительный наклон головы. – Предельно понятно. Могу я тогда уточнить? Насколько, по вашему мнению, вероятна ситуация, при которой членам экипажа экстренно потребуется медицинская помощь ещё до момента получения этой пресловутой оплаты?

– Здесь, на станции? – я скептически хмыкнул. – Крайне маловероятно...

– Находясь на борту этого конкретного корабля, я давно перестал классифицировать вероятность любого происшествия как «маловероятную», – парировал он с идеальной интонационной ровностью. – Вы не задумывались, искусственник, почему у вас на бедре кобура с гаусс-револьвером? Кобура с личным оружием у вас уже есть, а ведь комплекта сменного нижнего белья вам ещё не выдали. Кроме того, инцидент на Мирре служит весьма весомым аргументом в пользу моей позиции.

Слова застряли у меня в горле, потому что крыть эту железобетонную логику было совершенно нечем. Дроид изложил факты, и мы оба прекрасно понимали, что статистика травм на нашем корыте играет за него.

– Я передам ваш список капитану, – процедил я.

– Уже передали, – Риваш плавно развернулся к выходу, и его безупречный белый мундир качнулся в тусклом свете коридорных ламп. – Я только что успешно сделал это через вас.

Он на секунду замер на самом пороге, даже не пытаясь обернуться через плечо.

– Спасибо за содействие.

Я смотрел в пустой дверной проём и с кривой усмешкой думал о том, что у нашего медика есть один поистине уникальный дар. Умел он обрывать разговор так, что собеседник до самого конца не мог осознать, то ли он выиграл этот раунд, то ли просто его закончил. Скорее всего, в его процессоре оба эти варианта существовали одновременно.

Не успел воздух на мостике успокоиться, как из смежной мастерской вынырнул Кито, сжимая в своих длинных, узловатых синих пальцах информационный планшет.

– Ар! – хрипло окликнул он меня. – У меня тут собран список по расходникам, и три позиции в нём абсолютно критические, без них плановое обслуживание реактора мне не завершить. Скажи Харк.

Мои руки потянулись и машинально забрали планшет ещё до того, как разум успел возмутиться и переварить абсурдность происходящего.

– Почему вы все идёте с этим ко мне? – вырвалось у меня с нескрываемой досадой.

– Думаю, потому что ты второй пилот, – невозмутимо ответил Кито, постукивая сухим пальцем по краю экрана и даже не пытаясь поднять на меня глаза. – Ты находишься ровно между нами и капитаном. Это твоя функция по штатному расписанию.

– Моя функция – пилотировать...

– И передавать информацию. Потому что мы сели и связи пока нет, – парировал механик, кивком указывая на зажатый в моих руках экран. – Там три позиции. Без них я закрою реактор только условно, с пометкой в логах. Харк это очень не понравится, когда ты сядешь в ложемент снова. Выйдет задержка вылета, мы заплатим лишние кредиты за стоянку. Думаешь, с кого она спросит?