Читать книгу "Край Галактики. Реверс IV"

Я молча вопросительно вскинул бровь.

– Желлия спросит сначала с меня...

Я согласно кивнул.

– Думаешь, что я ей отвечу?

Я со вздохом опустил взгляд, пробегаясь глазами по трем строчкам сложной технической номенклатуры: охлаждающий контур, узлы системы подачи, а дальше шли маркировки, которые я уже физически не мог опознать без справочника или установленной нейросети с соответствующими базами.

– Хорошо. Я скажу ей.

– И ещё...

Кито не торопился уходить. Он переступил с ноги на ногу и впервые за разговор вперил в меня тяжёлый, выжидающий взгляд.

– Что ещё?

– Мне нужна медная трубка. Двенадцать миллиметров, метр двадцать. Это для аппарата. Та, что стоит сейчас, пошла трещиной, а пластырь из изолирующей гермоленты – не вечный. Кроме того... Вкус...

Ну конечно Медная трубка для аппарата. Мозговые шестерёнки мгновенно провернулись, автоматически отделив нужды корабельной силовой установки от сугубо личных интересов механика, заставляя задуматься над тем, как близко иногда могут в ведомости встать нужды реактора термоядерного синтеза и самогонного аппарата.

– Это мне тоже в список вписать? – спросил я.

– Это я передал устно. Только тебе, как нашему второму пилоту, Ар, – Кито ловко вытянул планшет обратно из моих пальцев. – Думаю, не обязательно докладывать капитану именно этот пункт. Небольшое офицерское хобби не должно поппадать в капитанскую зону отвественности. Или ты думаешь иначе?

С этим напутствием он с ироничной ухмылочкой развернулся и скрылся за створками гермодвери.

А я остался стоять с кристаллизующимся и очень точным ощущением, что за какие-то жалкие десять минут должность второго пилота деградировала до состояния чего-то среднего между посыльным и корабельной доской объявлений. И словно в подтверждение этой мысли в рубку ввалился Олик – как всегда, демонстрируя свою особенную, раздражающую манеру материализоваться на пути ровно в ту секунду, когда ты уже перенёс вес тела, чтобы пойти по своим делам.

Глава 5

– Мы на станции, типа?

Вопрос был задан с детским непосредственным любопытством, и я поднял на могучую фигуру взгляд. Олик смотрел на меня, а во взгляде читалась суетливая и живая заинтересованность, которую он никогда не успевал спрятать за своей мальчишеской бравадой. Да и не пытался, наверное. Зачем? Иной разумный вид, другая культура.

– Да. На станции.

– И надолго?

– Желлия скажет. Упоминала что-то про восемнадцать суток, но точно не скажу.

Олик шумно втянул носом воздух, его взгляд уже скользил по тусклому металлу переборок, обводил стыки и заклёпки. Голова чонкегишита уже была чуть повёрнута в сторону панорамного обзорного экрана, но ноги всё ещё оставались здесь, словно он не решался сделать первый шаг в нашу новую, пусть временную реальность.

– Слушай, – он опёрся плечом о стену, принимая нарочито расслабленную позу, – у меня тут, типа, есть один момент. Если будет возможность закупиться – ну, личное, не по списку, – это как вообще? Харк нормально к этому отнесётся?

– Смотря что за личное.

– Ну... – Он замялся, что случалось с ним нечасто, и неловко потёр ладонью затылок. – Там один тип делает такие штуки... типа, игральные кубики, специальные. Для одной игры, её сильви придумали, я на Мирре видел. Мне один сильви объяснил правила, там очень интересно, короче, нужно шесть кубиков с нестандартным количеством граней, и я хотел...

– Олик.

– А? – он моргнул, сбившись с мысли.

– Сначала разгрузка. Потом оплата. Потом Харк решает.

– Ну да, – он поспешно кивнул и снова шмыгнул носом. – Я понимаю. Просто в принципе, типа, спрашиваю.

– В принципе – сам спросишь у Харк, когда придёт время.

Он кивнул ещё раз, но с места не сдвинулся, остался стоять рядом. Я видел, что у него на языке вертится ещё что-то, какой-то другой, возможно, более важный для него вопрос, но он пока придерживал его, выжидая. Я тоже молчал, прислонившись к холодной переборке. Олик принялся переминаться с ноги на ногу – он всегда так делал, когда думал, что никто не смотрит.

– Ещё что-то? – спросил я, чтобы подтолкнуть его.

– Нет, – он выдержал паузу. – Просто, типа, интересно, что там на станции. Ты видел её снаружи, когда подходили?

– Видел.

– Ну и как?

Картинка развернулась перед мысленным взором сама, без всякого усилия. Россыпи огней, выстроившаяся в струну очередь кораблей, похожая на светящуюся змею, плотность и хаос выверенного движения.

– Большая. Огней много. На базар похоже.

При слове «базар» Олик мгновенно оживился, словно внутри него щёлкнул переключатель. Он оттолкнулся от переборки, его тело подалось вперёд, вкладываясь в рассказ.

– Вот! Типа, это самое правильное слово. Базар. Я на таких бывал, когда в подсекторе Сибар на ремонте в доках стояли. Есть такой там один. Вообще, короче, зайдёшь – и всё, заблудишься на три дня и даже не заметишь. Там такие, типа, лотки, понимаешь, один над другим, и ты снизу смотришь вверх – а у тебя метров двадцать торговли над головой, и все орут, и всё пахнет, и всё продают одновременно. Причём продают всё подряд – вот здесь оружие, а тут тебе еда, а рядом – живые существа в клетках, я без понятия вообще, кто это был, маленькие такие, пушистые, пищали, и прямо возле них – какая-то схема и разобранный гипердрайв – по частям барыжат значит, а кольца и квантиума-400 уже с него скрутили. Прикинь? И все ходят и толкаются, и галдят, как ни в чём не бывало, – он шмыгнул носом, с азартом качая головой. – На Калим-Тоше, говорят, такой же. Может, даже больше. Там, типа, есть целый ярус только с едой. Я слышал, там такое готовят, чего больше нигде не найти. Местные торговцы, со всей трассы привозят. Замороженное ясно...

Это последнее он произнёс почти вскользь, будто сам не придал этому значения. Зато я придал.

Целый ярус с едой.

Я слушал его уже краем уха, потому что в голове стучала одна-единственная мысль: восемнадцать суток. Это чудовищно много. На Мирре у меня было всего несколько часов, и то я успел попробовать тоор-ан. Что можно успеть найти за восемнадцать суток на станции, где целый ярус посвящён только еде? Я понятия не имел. Но был твёрдо намерен выяснить.

– А ты сам там был? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– На Калим-Тоше? – Олик почесал затылок. – Проходили пару раз. Но мы тогда стояли недолго, типа, сутки всего, и Харк никого не пускала – груз был срочный. Я только снаружи видел. – Он грустно замолчал, копаясь в памяти. – Говорят, там есть место, где делают такое мясо на углях, прямо в ангаре, дым идёт – и это нормально, у них своя вентиляция. Очередь туда стоит всегда. Всегда.

Мясо на углях.

Мой кадык судорожно дёрнулся, но я мысленно закрыл этот образ, убрал его в дальний ящик сознания. Сейчас не время.

Харк вернулась в рубку минут через пятнадцать. Она лишь мельком заглянула на открытый мостик и бросила.

– А чего вы здесь стоите?

– Ждём досмотровую группу, капитан. – бодро отрапортовал я.

– Ар, – она посмотрела прямо на меня, – ты принял список от Риваша?

– Так точно, капитан. Он передал через меня, да.

– И от Кито?

– Так точно.

Она кивнула – это был не вопрос, а сверка данных, она и так всё знала.

– После разгрузки смотрим, что там по деньгам. Дрэнг должен перевести оплату в течение суток после приёмки. Если переведёт – закрываем критические позиции в первую очередь. Реактор, медотсек, оплата экипажу. Остальное – по остаточному принципу.

– Смею заметить, капитан, что Риваш будет недоволен тем в каком порядке вы расставляете приоритеты.

– Риваш всегда недоволен порядком, – Желлия взяла у меня планшет и переложила его себе в карман, только на секунду задержав на нём руку, проверяя рефлекторным движением, что он лёг на место. – Это не новость.

Она развернулась и вышла, а я остался в рубке и через минуту был вознаграждён. К нам лениво двигалась группа, которую я принял за таможенников. И отправился встречать гостей. В тишине шлюза отчётливо раздались шаги с характерными металлическими щелчками пустотных ботинок. Их оказалось трое.

Двое лубасири в стандартных серых комбинезонах с нашивками портового контроля – один держал в руках сканер, второй – планшет. Впереди них шёл чонкигешит. Довольно коренастый, широкомордый, с маленькими внимательными глазами. Он вошёл первым и сразу замер на пороге, оглядывая шлюзовую камеру. Чего в его взгляде не было, так это праздного любопытства, скорее въевшаяся привычка профи. Так осматривают помещение люди, для которых это многолетняя профессиональная рутина.

Харк вышла им навстречу с мостика.

– Капитан Харк? – Чонкигешит не протянул руку, лишь коротко кивнул. – Старший инспектор Тавш. Стандартный досмотр при первом заходе после длительного перерыва. Займёт минут тридцать-сорок. Прошу предоставить доступ к грузовому отсеку, машинному отделению и жилой зоне.

– Сколько нас не было? – спросила Желлия тем же деловым тоном.

– Восемнадцать стандартных месяцев и тридцать два дня по бортовому журналу.

– Тогда понятно. – Харк кивнула в мою сторону.

– Мой второй пилот проведёт вас по звездолёту и покажет всё что нужно.

Я пошёл первым, и Тавш тут же пристроился рядом – вровень, плечо в плечо, а не сзади, как положено ведомому, чем сразу выдал привычку работать с тем, кто ведёт. Двое его лубасири держались в шаге позади: один нёс ручной сканер с широкой антенной, похожей на ухо локатора, у второго в руках светился планшет с открытым манифестом.

Пока мы шли по коридору, Тавш методично, без всякой спешки осматривал всё вокруг. Его взгляд задерживался на каждом объекте на пару мгоновений, прежде чем скользнуть дальше. Смотреть на борту, честно говоря, было решительно не на что. Переборки, гермодвери, тугие кабельные жгуты под подволоком, вентиляционные решётки, сочленения трубопроводов. Он видел то, на что я в спешке и рутине очень быстро перестал обращать внимание, и от его пристального взгляда привычное пространство корабля казалось чужим и полным изъянов.

– Звездолёт в хорошем состоянии для своего класса и возраста, – заметил Тавш, не поворачиваясь; он с лёгким наклоном головы разглядывал поворот кабельного пучка у самого потолка. – Это же серия Т4-М20? Кто у вас инженер?

– Всё верно. Главный инженер у нас Кито.

– Хорошая работа.

– Кито и его дроиды за всем хорошо присматривают, – коротко ответил я, чувствуя прилив гордости за своего инженера.

– Видно, – он указал подбородком на потолочный жгут. – Вон та скоба немного разболталась. Не критично, но лучше подтянуть. Т4-М20 – старая серия. Ваш звездолёт сошёл со стапелей лет под триста назад. Довоенная модель...

Я поднял голову. И правда – хомут крепления чуть сдвинулся, и толстый пучок кабелей провис на лишний сантиметр, нарушая строгую геометрию коридора. Я проходил здесь десятки раз на дню и, разумеется, этого не замечал.

– Я передам Кито. Спасибо, что подметили.

– Вежливый искусственник? Хм... Необычно. Не благодарите. Просто к слову пришлось. Вы же гражданин с ограниченными правами?

– Да, я гоп. Недавно из чана. Для меня всё ещё в новинку.

Чонкегишит хохотнул.

– Из чана... Скажете.

Повисла пауза, а я остро ощутил, что Тавш до жути хочет поболтать. Мне в общем-то болтать не очень-то хотелось. Все мысли были уже на ярусе с настоящей едой, но по здравому размышлению... Собственно, какая разница откуда получать информацию?

– Вы хорошо осведомлены о звездолётах, Тавш, – закинул я удочку. – Что ещё можете рассказать о нашей старушке?

– А вы сами не знаете? Вы же второй пилот...

– Увы, – развёл руками я и смущённо улыбнулся, – второй пилот, всё верно, но вот нейросети у меня нет пока. Ограничен в получении информации. Потому и ценю хорошую беседу с мудрыми собеседниками.

– Хм... Второй пилот без нейросети. Вы меня удивили. С чего бы начать? Ваш звездолёт был построен до войны Чонкегишитского Директората с Империей Лубасири, нашей «Кхел-Гар». Сейчас это корпорация, но все чонкегишиты помнят, что это наш инженерный синдикат.

– Вот как? – подбодрил я неторопливого Тавша.

– Именно, – солидно кивнул проверяющий. – За сухим индексом «Кхел-Гар Т4-М20» скрывается не просто набор инженерных чертежей, а философия выживания, исполненная в металле и стандартизированная до совершенства. За это независимые капитаны до сих пор готовы прощать этим судам их возраст и внешнюю неказистость.

Я сделал стойку. Такие разговоры мне всегда нравились.

– Внимательно слушаю, – кивнул я. – Тема весьма интересная.

Инспектор поднял на меня потеплевший взгляд и продолжил.

– Чтобы понять философию кораблестроения необходимо рассказать немного историю, которая тянется из Тридцатилетней войны, – произнёс он, и в его голосе зазвучали низкие, вибрирующие обертоны. – Тогда наш Директорат ещё не стал Протекторатом, а имперские эскадры уже выжигали населённые пограничные планеты в безвоздушный базальт, считая нас угрозой стабильности. Мы осознали простую и горькую истину, что конфликт выигрывает не числом линкоров, а скоростью, с какой ты способен поднять в воздух то, что вчера лежало грудой обгоревшего металла. Так возник инженерный синдикат «Кхел-Гар». С нашего можно перевести, как «Негнущийся Хребет» или «Стальной Стержень». Инженерный синдикат, чьей единственной доктриной стала фанатичная приверженность ремонтопригодности, унификации и полевой замене узлов. Мы отвергли имперскую любовь к закрытым, проприетарным системам, которые намертво привязывают владельца к единственному поставщику запчастей и авторизованным докам. Вместо этого мы выковали то, что вошло в историю индустрии под знаком открытой модульной архитектуры.

Я кивнул, чувствуя, как в памяти всплывают сухие схемы из виртуальных модулей, которые я заучивал наизусть, но которые теперь, словно по волшебству, обретали живую, историческую плоть.

– То есть вы изначально проектировали судно для выживания в условиях, когда доступ к специализированной инфраструктуре был невозможен? – уточнил я, намеренно формулируя вопрос так, чтобы подтолкнуть инспектора к раскрытию технической сути, но оставить за ним право выбора деталей. – Насколько я могу судить, это означало сознательный отказ от унификации под имперские стандарты в пользу универсальности?

– Именно так, – хмыкнул Тавш, постукивая костяшками широких пальцев по холодной переборке. – Физическая стандартизация. Все критические узлы – реакторный отсек, блоки жизнеобеспечения, навигационные ядра, силовые щиты – крепятся к силовому набору корабля через унифицированные стыковочные фланцы. Полная механическая, электрическая и тепловая совместимость. Снимите лубасирийский каскадный ионный двигатель Мануфактур Дома Иадо и установите на его место чонкегишитский плазменный ускоритель. Или кустарный факельный агрегат, собранный на фронтире из списанных деталей и переваренный в доке астероидного кармана. Главное – соблюсти габариты и точки крепления. Машина примет его, если вы правильно протянёте магистрали и настроите контуры.

Я почувствовал, как внутри шевельнулась холодная, практическая радость. Это означало автономию. Означало, что наш капитан, могла заменить сгоревший модуль, не дожидаясь, пока имперский док соизволит принять заявку, проверить лицензии и выставить счёт, превышающий стоимость всего груза. Это означало свободу манёвра, где каждый день – это лотерея, а ставка в ней – не кредиты, а жизнь экипажа.

– А программная часть? – спросил я, уже предвосхищая ответ, но желая услышать подтверждение из уст носителя традиции, дабы отделить маркетинговые легенды от инженерной реальности. – Империя ведь славится своими аппаратными блокировками, шифрованными протоколами и нейро-драйверами, требующими официальной лицензии. Если физическая архитектура открыта, как вы обойти цифровые замки?

Тавш усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло уважение, граничащее с тихим вызовом.

– Программная прозрачность и отсутствие замков, второй пилот. Мы предоставляли базовый код управления системами в открытом доступе. В рамках имперских требований безопасности, разумеется, но с возможностью переписывания алгоритмов распределения энергии, адаптации сенсоров под нестандартные условия или полного отключения автоматических ограничителей, когда ситуация требовала невозможного. Капитан здесь не арендатор функций, а соавтор поведения машины. И третье – модульная избыточность. Ни одна система не является единственным узлом отказа. При потере основного контура управления дублирующий модуль подключается вручную через резервные шины. В условиях когда док может находиться в дести парсеках, а запчасти – за световые годы, корабль должен уметь «лечить» себя сам.

Я внутренне замер, переваривая услышнное. Перед моим мысленным взором с новой ясностью всплыла схема «Бродяги Тэбити». Я вспомнил те странные, кустарно приваренные рёбра жёсткости у некоторых переборок, нестандартные выводы системы жидкостного охлаждения, которые я заметил в трюме, усиленные анкерные крепления под потолком, непредусмотренные заводской компоновкой. Раньше я списывал это на следы аварий и последующих кустарных ремонтов. Теперь система сложилась воедино, как пазл, в котором наконец нашли место все фрагменты. Это была не халатность, а сознательная, выверенная модернизация, проведённая с глубоким пониманием философии «Кхел-Гар». Кто-то, явно не жалея средств и времени, брал эту довоенную рабочую лошадку и превращал её в скальпель. Менял силовую установку, наращивал контуры питания, усиливал генераторы щита, чтобы посудина держала удар дольше, чем указано в паспорте.

– Получается, – медленно произнёс я, связывая нити воедино и проверяя собственную гипотезу, – что Т4-М20 выжила не по милости победителей, а по собственной необходимости. Империя, осознав, что её собственные суда требуют дорогостоящей инфраструктуры и специализированных техников, была вынуждена признать ценность вашей платформы. За этим стоит нечто большее, чем просто логистика или тактика. Это философия выживания на периферии. Гибкость против жёсткости. Возможность починить здесь и сейчас ценнее гарантии от производителя, находящегося за три парсека.

Глава 6

Тавш кивнул, и в его маленьких, внимательных глазах вспыхнула искра признания.

– Знаете, вы ухватили суть быстрее, чем многие лубасирийские выпускники столичных академий, – ответил он, понижая голос. – Да, Империя строит свои корабли как замкнутые экосистемы: всё подчинено, всё зашифровано, всё обслуживается через официальные каналы. Это порождает порядок, предсказуемость и абсолютную зависимость. Мы же, проиграв войну силой оружия, выиграли её логикой выживания. Т4-М20 летает до сих пор не вопреки имперской системе, а благодаря её слепым пятнам, которые открытая архитектура и пытливый ум превращают в возможности. Когда старый инспектор родом из Протектората, то есть я, узнаёт серию Т4-М20, он видит не трёхсотлетний металл, а наследие культуры, которая научилась существовать в имперском пространстве, не растворяясь в нём. Он видит корабль, который позволяет своему владельцу плевать на чужую систему.

Я почувствовал, как внутри укрепляется уверенность. Знание этой истории было не просто эрудицией или приятной беседой. Теперь я понимал, почему Желлия Харк выбрала именно этот звездолёт. Точно не из скупости или случайности, а потому что знала, что этот звёздолёт позволяет своему экипажу действовать автономно, принимать решения на месте и не оглядываться на бюрократические регламенты. Если что-то пойдёт не так, она не будет ждать авторизованного техника с лицензией. Она возьмёт гаечный ключ, открутит стандартный фланец и заменит узел на то, что есть под рукой. И корабль это примет без блокировок и отказов в запуске.

– Спасибо, инспектор Тавш, – сказал я, и на этот раз в моём голосе не было ни тени фальши. – Эта беседа для меня дороже стандартного допуска. Теперь я понимаю, почему Кито так часто заглядывает в машинное отделение с нестандартными инструментами. Он не ремонтирует, а адаптирует.

– Берегите эту старушку, второй пилот, – ответил Тавш, уже поворачиваясь к своим ассистентам, которые шли за нами не влипая в разговор. – В эпоху, когда все гонятся за закрытыми системами и цифровыми ошейниками, открытая архитектура – это последний бастион свободы в пустоте. Передайте вашему инженеру, что скоба – это не критично, но пусть подтянет.

Я кивнул, и наша группа двинулась дальше. В голове вихрем кружились мысли. Выходит машинка наша помнила и войну, и поражение, но отказалась умирать. И теперь, благодаря знаниям, которые я только что почерпнул, понял, как с ней разговаривать. Как чинить её, когда официальная инструкция бессильна.

Я закрыл глаза на секунду, представляя схемы трюма, узлы крепления, резервные шины, открытые протоколы управления. Когда я открыл их, в голове уже не осталось сомнений. Мы не просто болтаемся на трёхсотлетнем корыте от системы к системе, а владеем территорией, которую Империя не может контролировать. И этого пока достаточно, чтобы сделать следующий шаг вперёд, а шаг этот лежал в трюм, пока что.

Грузовой отсек встретил нас строгими рядами контейнеров. Триста шестьдесят штук, уложенных в восемь рядов по пять ярусов – плотно, с выверенными до миллиметра зазорами, стянутые по периметру каждого яруса крепёжными лентами. Я знал, что Кито и Олик укладывали их лично, никому не доверяя грузовые работы, когда речь шла о балансировке корабля.

Лубасири со сканером вошёл первым, вскинул антенну и начал медленный проход вдоль первого ряда, держа прибор на расстоянии полуметра от контейнеров. Сканер тихо и монотонно пел, и высота его тона едва заметно менялась, когда антенна проходила над стыками между ящиками.

– Маркировка стандартная? – спросил второй лубасири, не отрывая взгляда от планшета, его палец замер на строке.

– Всё стандартно. Маркировка «Рикса». Контейнеры не вскрывались, цифровые печати в норме, – я ткнул пальцем в нужную графу манифеста, который он мне даже не показал. – Белковый концентрат, класс хранения второй. Триста шестьдесят единиц, опечатано на Мирре перед отправкой.

– Температурный режим соблюдался?

– Постоянный. Грузовой отсек на автоматике.

Он принялся листать манифест, сверяя коды с чем-то в своей системе. Больше трёх сотен позиций, каждая с уникальным идентификатором. Процесс затягивался. Я стоял рядом и молча наблюдал, как его пальцы скользят по экрану, а в голове нарастало глухое раздражение от этой методичной, чиновничьей власти над моим пространством и временем.

Тавш тем временем неспешно ходил между рядами. Без сканера, без планшета – просто смотрел, заложив руки за спину и чуть наклонив голову. Он двигался медленно, задерживаясь у каждого ряда на несколько секунд, выхватывал взглядом маркировку на отдельных контейнерах – не подряд, а по какому-то одному ему понятному принципу. Я следил за ним краем глаза, тщетно пытаясь разгадать его логику. Это не было ни проверкой по порядку, ни случайным выбором – он что-то искал, и искал целенаправленно.

Он остановился у контейнера в середине третьего ряда, чуть наклонился, чтобы прочитать маркировку, и выпрямился. Затем прошёл в дальний угол отсека, где из-за кривизны корпуса укладка шла под небольшим углом.

– Этот ряд крепился отдельно? – Тавш опустился на корточки и провёл пальцем вдоль натянутой стяжки, проверяя её натяжение, после чего поднялся.

– Угловой. Там нестандартный зазор. Олик, наш канонир, крепил вручную.

– Вижу. Стяжки держат?

– Держали, когда мы выходили из атмосферы Мирры, – я позволил себе небольшую паузу. – Там было немного интереснее, чем планировалось. Пришлось бросить сорок контейнеров, экстренно стартовать и использовать гравитационный манёвр.

Тавш на секунду перевёл взгляд на меня – словно регистрируя факт. Затем, ничего не сказав, вернулся к своим ассистентам.

– Вскрываем два, – он указал на контейнеры, даже не глядя на них: один в середине первого ряда, другой – тот самый, в дальнем углу. Совершенно разные позиции в манифесте, разные условия укладки. У него точно был какой-то свой метод.

Защёлки сухо щёлкнули, крышки пошли вверх. Внутри, в вакуумной упаковке, плотно лежали серо-белые брикеты без малейшего запаха. Лубасири со сканером провёл антенной над верхним слоем, затем опустил её глубже в массу брикетов, ожидая показаний.

– Белковый концентрат, биомасса морского происхождения. Соответствует заявленному классу, – доложил он, поднимая взгляд. – Второй?

Второй контейнер вскрыли у дальней стены. Та же картина: брикеты, вакуум, сканер, короткая пауза.

– Соответствует, – лубасири с планшетом сделал отметку и смахнул файл с экрана. – Триста шестьдесят единиц, манифест сходится.

Тавш молча кивнул. Подошёл к первому вскрытому контейнеру, провёл ладонью по его крышке – не в поисках чего-то, а просто машинальным, завершающим жестом. Потом повернулся ко мне.

– Проведите нас в машинное...

По дороге он молчал. Я тоже. Коридор, поворот, гермолюк в машинное отделение. Я приложил ладонь к панели, и замок с тихим щелчком отпустил створку. Лубасири с планшетом на входе едва заметно поморщился, но тут же взял себя в руки.

Кито стоял у основного пульта спиной к нам. Он не обернулся на наши шаги, лишь бросил в сторону мерцающих экранов:

– Реактор в холодном режиме. Все показатели в норме. Последний регламент три недели назад, журнал открыт на экране пульта.

Тавш подошёл к пульту сам. Открыл на последней записи и начал быстро листать назад, просматривая всё по диагонали. Он не читал каждое слово – он явно что-то искал.

– Регламент закрыт с пометкой о плановой замене охладителя, – Тавш не отрывал взгляда от страницы, перелистнул её ещё раз. – Замена была произведена?

– Произведена, – Кито наконец обернулся и, не глядя, вынул из кармана личный планшет. – Расходник списан согласно накладной семнадцать дробь четыре.

– Покажите накладную.

Он нашёл нужный файл и молча протянул ему планшет.

Тавш закончил сверку и неторопливо закрыл планшет, в то время как один из лубасири, вооружившись сканером, уже заканчивал методичный обход вдоль реакторного контура, двигаясь секция за секцией. Пока прибор время от времени подавал тихие, монотонные сигналы, фиксируя рабочие показатели, Кито молча наблюдал за процессом, глубоко засунув руки в карманы и чуть прищурившись – с тем самым выражением лица, с которым обычно смотрят на незваного гостя, решившего без спроса пересчитать кастрюли на чужой кухне. Наконец лубасири опустил сканер, подтверждая отсутствие аномалий, и Тавш перевёл взгляд на инженера.

– Гипердрайв?

– В режиме ожидания, контуры полностью закрыты, – он забрал планшет и уверенно добавил: – Корабль будет готов к прыжку ровно через восемь часов после того, как поступит соответствующая команда.

Тавш вернул бортовой журнал учёта технического состояния (который мы между собой называли нежным словом ЖУТС) на главный пульт машинного и кивнул, показывая, что эта часть проверки завершена. Жилая зона оставалась последним пунктом в нашем маршруте коридор, каюты, мастерская и камбуз. Тавш шёл всё тем же размеренным шагом, не проявляя ни лишней торопливости, ни особого интереса, пока мы не поравнялись с медотсеком. Там он задержался на мгновение, вглядываясь в ровный зелёный свет индикатора над дверью.

– Меддроид на борту имеется?

– Да, – ответил я, стараясь придать голосу максимум спокойствия.

– Лицензия актуальна?

– Обновляли в прошлом квартале, всё в полном порядке.

Тавш молча двинулся дальше, но у входа в мастерскую его шаг заметно замедлился – дверь была приоткрыта, и изнутри потянуло чем-то таким, что сканер в руках лубасири, судя по тревожному изменению тона, зафиксировал мгновенно. Тавш толкнул тяжёлую створку, и мы вошли внутрь.

Перегонный аппарат, до этого стыдливо прикрытый ветошью, теперь стоял в самом центре мастерской во всём своём кустарном величии. Олик, застигнутый врасплох, замер у верстака с тяжёлым гаечным ключом в руке, делая вид, будто увлечённо подтягивает крепёж, и при виде инспектора даже не изменился в лице, сохранив абсолютное спокойствие.

– Что это здесь у вас? – негромко спросил Тавш.

Олик медленно положил инструмент на верстак и подошёл к аппарату. Он взялся за края полотна обеими руками и снял его так бережно и аккуратно, словно стягивал покров с бесценного произведения искусства, выставляя конструкцию на всеобщее обозрение. Основой аппарата служил корпус списанного дрона, к которому тянулись три банки разного объёма, соединённые между собой сложной системой трубок, а роль холодильного контура исполнял самодельный радиатор, извлечённый из запасов Кито. В одном месте я заметил медную трубку, густо обмотанную пустотным пластырем – верный признак того, что система в какой-то момент дала течь.

Тавш некоторое время смотрел на это инженерное чудо в полном молчании, после чего поднял взгляд на Олика.

– Это что такое, я спрашиваю?

– Перегонный аппарат, типа, – ровным голосом ответил канонир.

– И для чего же он предназначен?

– Для прямой перегонки.

Молодой лубасири со сканером наперевес уже сделал шаг вперёд, намереваясь, видимо, зафиксировать нарушение, но Тавш резким жестом руки остановил его. Он сам подошёл к крайней банке, приоткрыл крышку и, чуть наклонившись, осторожно вдохнул пары, после чего выпрямился.

– Алкоголь?

– Дистиллят, – Олик выдержал профессиональную паузу, прежде чем уточнить: – Грибной. На основе мутировавших штаммов из вентиляционного контура. Класс безопасности четвёртый, показатели токсикологии в пределах нормы, проверено лично.

– Лично вами, значит.

– Лично мной, типа. – набычился Олик.

– Вы же понимаете, что любое производство продукции на борту звездолёта требует наличия соответствующей лицензии?

– У меня здесь не алкоголь, а именно дистиллят, – Олик продолжал смотреть не на Тавша, а на банку, словно та была главным аргументом в их споре. – Это, если позволите, несколько иная вещь.

Тавш открыл планшет и начал что-то быстро вводить, а я стоял рядом и ждал, пока в голове лихорадочно прокручивались возможные варианты развития событий: изъятие, неподъёмный штраф или просто расстрел на месте. Если прибор конфискуют, Олик будет пребывать в дурном расположении духа как минимум месяц, что не сулило экипажу ничего хорошего.

– Можно попробовать? – Тавш внезапно оторвался от экрана, и это был первый раз за всё время осмотра мастерской, когда он посмотрел на нас с явным интересом.

Олик, словно ожидая этого вопроса, уже потянулся за кружкой. Стоявший за спиной инспектора. Один из сопровождавших лубасири неодобрительно качнулся назад, едва слышно пробормотав, что мы всё-таки находимся при исполнении, на что Олик, уже держа кружку над банкой, вежливо, но твёрдо возразил:

– Это чисто в целях экспертизы состава и, типа, верификации заявленных характеристик.