Читать книгу "Знаменитые русские о Флоренции"

Увы, эксперимент с театральной премьерой не удался: Чайковский и фон Мекк с дочерьми ушли из зала (порознь, естественно) после второго акта. Вернувшись домой, озадаченный Петр Ильич написал письмо Анатолию:

«Н. Ф. тоже была в театре, и это меня стесняло, точно так же, как и вообще ее близость от меня стесняет. Мне все кажется, что она желает видеть меня. Например, я каждое утро вижу, как, проходя мимо моей виллы, она останавливается и старается увидать меня. Как поступить? Выйти к окну и поклониться? Но в таком случае, почему уж, кстати, не закричать из окна: «Здравствуйте»? Впрочем, в ее ежедневных длинных, милых, умных и удивительно ласковых письмах нет ни единого намека на желание свидеться…»

Вторую половину декабря Чайковский провел в трудной, подчас мучительной, работе над «Орлеанской девой». 22 декабря он описал свое состояние в письме фон Мекк:

«Представьте, милый друг мой, что моя героиня, т. е. Иоанна д'Арк, виновница того, что вчера я себя чувствовал в ненормально возбужденном состоянии и провел скверную ночь… Это со мной всегда бывает, когда мне предстоит большая и увлекательная работа. Очень трудно объяснить это состояние. Хочется поскорее-поскорее писать и писать. Мысли приливают к голове так, что там уж им места нет, приходишь в отчаяние перед человеческой немощью своей, с тоской думаешь о долгих днях, неделях и месяцах, которые нужны, чтобы все это сделать, обдумать, написать. Так хотелось бы вот тут, сейчас же, одним взмахом пера окончить все разом!»

В тот же день он написал еще более откровенное письмо Модесту:

«Последние дни прошли в очень сильной творческой лихорадке. Я принялся за «Орлеанскую деву», и ты не можешь себе представить, как это трудно мне досталось… Ногти искусаны, желудок действовал плохо, для сна приходилось увеличивать винную порцию, а вчера вечером, читая книгу о Жанне д'Арк, подаренную мне Н. Ф. (великолепное издание, стоящее по меньшей мере франков двести) и дойдя до процесса abjuration <осуждения> и самой казни, я страшно разревелся. Мне вдруг сделалось так жалко, больно за все человечество, и взяла невыразимая тоска…»

26 декабря фон Мекк, уладив все финансовые дела во Флоренции, уехала в Вену. Через два дня покинул Флоренцию и Чайковский, отправившись в Париж продолжать работу над новой оперой.

Сегодня на доме, где в декабре 1878 г. жил и работал Чайковский, установлена мемориальная доска:

«В этой вилле в 1878 году жил и творил Петр Ильич Чайковский. Бескрайность русских равнин и плавность холмов Тосканы слились воедино в его бессмертных мелодиях…»

В следующий раз Чайковский был во Флоренции всего один день и даже не ночевал. 2 марта 1881 г. он выехал поездом из Вены, направляясь в Рим: составы в Италию тогда уже ходили не на Триест, как раньше, а более коротким путем – через Удине и Местре. Рано утром 3 марта Чайковский приехал во Флоренцию, не нашел свободного номера в «милом» «Citta di Milano» и разместился в «Hotel New-York» на Lungarno Corsini около Ponte alia Carraia. Тогда же он написал Модесту:

«Когда проснулся сегодня в 6 часов утра, за час до приезда во Флоренцию, то испытал наслаждение, которого передавать не хочу, дабы ты не лопнул от зависти. Представь себе после вчерашней вьюги <в Вене> вдруг перемену декорации: зелень полей, голубое небо и ослепляющее утреннее солнце, которое наполнило мой компартимент <купе> светом и теплотой после холодной и голодной ночи! Чувствую, что я теперь в самом деле люблю Италию; я научился ценить ее и понимать ее прелести. Прежде я испытывал, приезжая в нее, нечто вроде разочарования, несоответствия действительности с мечтой. Теперь я точно очутился у себя; а там, где еще мороз, снег и печать смерти на природе… – там я случайный гость…»

Перед выходом в город он написал и Н. Ф. фон Мекк: «Я остановился на сутки во Флоренции вместо Венеции, куда сначала предполагал заехать по дороге в Рим. Мне хотелось поскорее очутиться в настоящей Италии, увидеть зеленеющую траву и, главное, теплое весеннее солнце. В Вене на второй день моего пребывания поднялась снежная метель, сделалось холодно, как в Петербурге, и я поспешил уехать. Через Земмеринг мы насилу переехали, и я очень боялся где-нибудь в мрачном Тироле застрять надолго. К счастью, все совершилось благополучно, и в шесть вечера я уже переехал итальянскую границу. Уже тут, как только послышались итальянские звуки и в глаза бросились типические черты милого народа, я почувствовал, как сильно успел полюбить Италию… Наконец, мы приехали в милую, чудную Флоренцию. Яуспел покамест толькоумыться и напиться кофе. Сейчас иду побродить по городу, побываю в соборе, в St. Lorenzo, в Uffizi, а после завтрака хочу пешком пойти на Viale del Colli и через St. Miniato вернуться к обеду…»

В тот же вечер, перед отходом поезда на Рим, Чайковский, сидя у открытого окна гостиницы «Нью-Йорк» и глядя на закат над Арно, написал фон Мекк новое письмо:

«Не могу удержаться, милый и бесконечно дорогой друг, чтобы не поделиться чудным впечатлением! Как я писал Вам утром, после завтрака я отправился на Viale del Colli и прошел ее всю, т. е. от Porta Romana до St. Miniato и дальше до самого отеля. Проходил мимо Oppenheim'a и даже пытался войти, но привратник, отворивший мне ворота, сказал, что того, кто может показать виллу, нету дома. Заходил к Bonciani и посидел там. Боже мой, как мне сладки воспоминания об осени 1878 года! Да! именно: и сладко и больно. Ведь этоуже не вернется! Или если вернется, то все же при другой обстановке, да и два с половиной года с тех пор прошло! Мы старше стали! Да! и больно и сладко! Что за свет! что за роскошное солнце! что за наслаждение сидеть, как в эту минуту я, у отворенного окна, имея перед собой букет фиалок, вдыхать свежий весенний воздух! О, чудная, благословенная страна! Я переполнен ощущениями! Мне так хорошо, но и так грустно почему-то! Хочется плакать, и не знаешь, что это за слезы: в них есть и умиление, и благодарность, и сожаление. Ну, словом, это разве только музыка может выразить!»

Чайковский уехал из Флоренции поздним вечером 3 марта 1881 г. десятичасовым поездом и в шесть утра был в Риме.

С зо ноября по 1 декабря 1881 г. П. И. Чайковский еще раз коротко останавливался во Флоренции по дороге из Венеции в Рим. Он успел тогда написать письмо фон Мекк, которая снова жила тогда во Флоренции, и через своего секретаря (и учившегося одно время у Чайковского пианиста) В. А. Пахульского сообщила, что планирует купить здесь виллу:

«Какярадуюсь, что Вы надолго поселились в этом крае, как я желал бы для Вас, чтобы проект покупки виллы, о котором говорил мне Вл. А., осуществился. Чем крепче Вы будете привязаны к стране, которая возвращает Вам здоровье и силы, тем счастливее и покойнее все те, которым дорого Ваше благополучие… Весьма может статься, милый друг мой, что япоследую Вашему совету и переселюсь с Модестом сюда. Никогда Флоренция не казалась мне так очаровательна, как вчера. Но боюсь, что мне трудно будет побороть страсть Модеста к Риму, которую, впрочем, я очень понимаю… Но как бы то ни было, а я, если не зимой, то весной (в феврале) в крайнем случае, один приеду пожить во Флоренцию…Яполонразных проектов и расположен в высшей степени к писанию, но ни на чем покамест еще не остановился. Мне кажется, друг мой, что теперь одно из двух: или я буду писать лучше прежнего, или же окажется, что хотя заряд мой и велик, но пороху больше нет…Одним словом, или песенка моя спета, или запою лучше прежнего…»

С 28 марта по 3 апреля 1882 г. Чайковский опять останавливался во Флоренции – по дороге из Неаполя в Вену, на обратном пути в Россию. Он снял тогда номер в «Hotel Washington», ибо в «любезном» «Hotel Milano» опять все было занято. Перед отъездом он написал по-прежнему живущей во Флоренции фон Мекк:

«Уезжая из Италии, я не могу удержаться, чтобы не поблагодарить Вас, дорогая моя, за все, чем я Вам обязан. Эти четыре месяца, проведенные мною в Италии, оставят во мне чрезвычайно приятные воспоминания. Я отдохнул, чувствую себя бодрым и сильным физически и морально! Еду с грустью. Ничего особенно веселого не предстоит мне в России…»

18 апреля и фон Мекк, в свою очередь, покинула Флоренцию: ее планы купить здесь виллу так и не реализовались.

Наконец, самое известное и плодотворное пребывание Чайковского во Флоренции имело место в первой половине 1890 г. 30 января он приехал сюда из Германии со специальной целью писать оперу «Пиковая дама» по либретто своего брата Модеста Чайковского. Вместо слуги Алексея Софронова, оставшегося в России, Петр Ильич взял с собой на этот раз слугу Модеста – Назара Литрова. Для работы Чайковский снял большие апартаменты в том же «Hotel Washington» на набережной Арно (другая сторона гостиницы выходила на Borgo Ognissanti). Вечером он писал Модесту:

«Я устроился здесь в гостинице весьма удобно. У меня совершенно отдельная квартира, буду есть за отдельным столом, у Назара порядочная комната, и за все это 26 ¼ франков в день (с лампой). Кажется, недорого. Квартира моя состоит из гостиной, очень банально и безвкусно меблированной, и спальни, а также темной комнатки для склада вещей. Окна выходят на Lungarno. В хорошую погоду будет весело смотреть на едущих в Cascine. Но когда станет теплее, то жара будет, вероятно, ужасная. Мы сегодня с Назаром походили по городу, взбирались на San-Miniato, завтракали, потом устраивались в своем помещении, потом были в ваннах…»

С первых дней своего нового пребывания во Флоренции Чайковский с энтузиазмом принялся за работу над «Пиковой дамой», соблюдая один и тот же распорядок. Вставал без четверти восемь, пил чай, читал газеты («Natione» и «Figaro»), потом работал до половины первого. Далее – завтрак и прогулка до трех часов. Потом пил чай и, поскольку окна комнат выходили на набережную Арно, до четырех часов вместе с Назаром с удовольствием смотрел на вереницу экипажей, направлявшихся в загородный парк Кашине. От четырех до семи – снова работа. В семь – обед за отдельным столиком ресторана гостиницы с видом на набережную. Вечером – прогулка или театр.

Старший брат Николай в одном из писем Чайковскому рекомендовал было «переехать в более удобный и дешевый пансион Моджио», в котором сам как-то останавливался, но Петр Ильич уже считал себя знатоком Флоренции и настолько свыкся с «Вашингтоном», что переезжать наотрез отказался и ответил с известной снисходительностью:

«Насчет пансиона Моджио скажу тебе, во 1-х, что вы платили так дешево, ибо это было летом. Во 2-х, в пансионах этих трудно получить совершенно отдельное помещение и жить, не слыша, как какие-нибудь английские мисс упражняются на фортепиано или поют гаммы и подлые романсы. В з-х, вероятно (судя по дешевизне), этот пансион не на солнечной стороне, а зимой невозможно здесь быть не на солнце, так как оно заменяет печи и без него такой холод, что никакие хоть бы целый день горящие камины не спасут. Я же имею совершенно отдельное помещение, т. е. целый этаж узкого дома всего в три окна, выходящие на Арно и обращенные к югу, никаких соседей, абсолютное отсутствие звуков каких бы то ни было, ибо обе стены капитальные. А для меня это самое главное. Конечно, я плачу довольно дорого (30 фр. в день за мои три и Назарову одну большую комнату, еду, лампы, дрова), но это именно потому, что у меня целая квартира. Едва ли все-таки в Петербурге можно найти вполне комфортабельную квартиру на полном содержании… Работаю я от 9 до 12½, потом от 4 до 7 – всего 6½ часов, что не особенно много, но так как я пишу необыкновенно аккуратно и не отступаю от заведенного порядка ни на волос, то дело подвигается быстро, и я уж теперь, если только буду здоров, уверен, что кончу оперу вовремя… Скучаю теперь не особенно мучительно; в первое же время просто до слез. Оказывается, что я гораздо более привязан к любезному отечеству, чем это можно было бы предполагать. Прелести здешнего климата и природы редко обращают на себя мое внимание. Впрочем, может быть, оттого, что я слишком поглощен своим делом. Холода стояли всё страшные; говорят, что не запомнят в такое близкое к весне время такого продолжительного холода…»

Уже 7 февраля Чайковский в письме Модесту мог подвести некоторые итоги своей работы во Флоренции:

«Хотя никакого блаженства от пребывания во Флоренции я не испытываю, но прежняя болезненная тоска совершенно прошла. Работа моя пошла, и пошла хорошо, и это совершенно изменило мое нравственное состояние. Нужно во что бы то ни стало написать к весне оперу; спрашивается, отвечает ли окружающая обстановка и мой образ жизни требованиям успешной работы? Отвечаю: вполне. Ничто и никто мне не мешает, по вечерам имею возможность себя рассеивать, гулянье очень удобное – словом, все, что нужно, чтобы безущерба для здоровья напрягать свои силы. Мне совершенно все равно, где находиться, лишь бы работалось хорошо. В России теперь нет у меня подходящего места, да если бы и было Фроловское, все-таки я бы был слишком близко к Москве, да и к Петербургу. Хорошо то, что отдаленность уменьшает мой интерес к московским музыкальным делам, которые я принимаю слишком близко к сердцу. Ну, словом, я не блаженствую во Флоренции, но нашел в ней все, что требовалось для удачной работы…»

В те дни во Флоренции Чайковский старался не пропустить ни одного заметного события: был свидетелем карнавала, открытия памятника Даниэля Манина, пуска первого парового трамвая… Каждый день совершал длительные прогулки: либо вдоль Арно до парка Кашине, либо по хорошо знакомым окрестным холмам на противоположной стороне реки. 18 февраля он писал Модесту:

«Погода до того сегодня божественна, я так был рад найти в Cascine несколько фиалок, что сердце мое растаяло и я воздал хвалу этой чудной стране за ее климат. Конечно, это наслаждение далеко не так сильно, как то, которое дает нам наша северная весна. Все это как будто не вовремя, не как следует, – а все-таки было приятно. Я открыл способ гулять по Cascine так, чтобы быть почти в безусловном одиночестве. Не знаю, окончательно ли наступила весна, но, судя по массе полевых цветов, кажется, что да. Я нашел, между прочим, не в самом Cascine, а около, синий цветочек, появляющийся в Каменке в апреле, – тот, что пахнет, как у детей изо рта, – знаешь? Я ужасно ему обрадовался…»

Почти каждый вечер Чайковский посещал местные театры: «Pagliano» на Via del Fosso, «Arena Goldoni» на Via dei Seragli, «Niccolini» (бывшем «Cocomero») на Via Ricassoli. В те дни он вел дневник, где записи о ходе работы над «Пиковой дамой» перемежаются пометками о вечерних прогулках:

«Аида в Паглиано. Подлец дирижер. Подлые хоры. Вообще все no-провинциальному. После 2-го акта ушел»; «Шлялся по кофейням»; «Как всегда шлялся и пьянствовал»; «Гулял без пьянства»; «Pagliano. Почти до конца оставался. Амнерис и Аида – стервы. Упадок пения…»

Из дневника Чайковского мы можем узнать, например, что 23 февраля, в воскресенье, он закончил четвертую картину и начал интермедию:

«Масленица… Сначала трудно удавалось; потом пошло хорошо. Вечером страшно пьянствовал. Попал опять в постылую Аиду, и где только я не шлялся…»

14 марта композитор закончил сцену смерти Германа:

«Ужасно плакал, когда Герман испустил дух. Результат усталости, а может быть, того, что в самом деле хорошо…»

В те дни у Чайковского появилось новое увлечение – уличный певец-мальчик Фердинандо. Вот еще некоторые записи в дневнике:

«З марта: «Ужасный холод и ветер. Вечером около Hotel New-York слушал певца-мальчика. Он уехал на извозчичьих кулях. Бедный, как ему холодно!»; 5 марта: «Прогулка. Певец-мальчик. Я застал его поющим под моим окном. Беседа»; 6 марта: «После обеда обычная прогулка. Певцы, но наш любимец не приходил»; и марта: «Обычные кафе и прогулка. Фердинандо пел в первый раз Pimpinella»; 13 марта: «Занимался усердно. После обеда прогулка. Фердинандо не пел»; 14 марта: «После обеда обычные шляния. Мандолинист и его симпатичный спутник, вероятно в последний раз мною виденный»; 18 марта: «Адская погода. Однако гулял. Вечером видел Фердинанда, но петь по случаю скверной погоды не велел»…»

15 марта 1890 г. «Пиковая дама» была закончена. Для инструментовки оперы Чайковский планировал ехать в Рим:

«Я послал в Рим в разные гостиницы письма с предложением принять меня на таких-то условиях. По получении ответов решу, где буду жить, и сейчас же уеду Пока не кончу переложения, не буду и думать о возвращении в Россию, хотя меня давно уже тянет, особенно во Фроловское…»

Письмо Модесту 3 марта 1890 г.

Однако переехать в Рим не удалось, и Чайковский решил закончить переложение оперы (клавираусцуг) во Флоренции:

«Я получил из римских гостиниц, в кои обращался, ответы, что отдельных помещений дать мне не могут, ибо все полно. Заключил из этого, что трудно будет устроиться так удобно, как здесь, и, хорошенько обдумав, решил, дабы не прерывать работы и не терять времени на искание помещения, продолжать хорошо работать здесь. Здесь очень скучно, очень однообразно, но нельзя выдумать более подходящих условий для работы. Ведь я приехал не путешествовать, а писать. Итак, остаюсь здесь, пока не кончу клавираусцуга…»

Письмо Модесту 17 марта 1890 г.

«Или я ужасно, непростительно ошибаюсь, или «Пиковая дама» в самом деле будет мой chefd'oeuvre. Я испытываю в иных местах, например в 4-й картине, которую аранжировал сегодня, такой страх, ужас и потрясение, что не может быть, чтобы и слушатели не ощутили хоть часть этого…»

Письмо Модесту 19 марта 1890 г.

Работа над «Пиковой дамой» привела Чайковского к нервному переутомлению, усугубившемуся к тому же простудой. Вот записи в «Дневнике» того времени:

«19 марта: «Погода ужасная. Арно бурлит. После завтрака гулял через силу и нехорошо себя чувствовал»; 20 марта: «Болен»; 21-го: «Болен»; 22-го «Болен»; 26: «Болен! Противно вспоминать это время. Только сегодня к вечеру кажется, слава Богу, лучше!» гу-го: «Хуже, гораздо хуже!»» <далее записи надолго обрываются>

Только в начале апреля Чайковскому стало лучше. 7 апреля он написал Модесту из Флоренции:

«Сегодня я первый раз после девяти недель работы ничего не делал. Провел все утро в Уффщиях и страшно наслаждался, но совсем не тем, чем остальное человечество. Как бы я ни подвинчивал себя, но должен сознаться, что живопись, особенно старая живопись, в сущности, совершенно недоступна моему пониманию и оставляет меня холодным. Я допускаю, что это может нравиться другим настоящим образом, т. е. доставлять живое и несомненное наслаждение, сам же придаю ужасно мало цены всем этим chef d'oeuvram. Но зато я нашел там для себя соответствующий моим вкусам источник наслаждения в проходе к дворцу Pitti <коридоре Вазари>. Однажды, быв еще больным, я доплелся туда и заинтересовался, но по нездоровью не мог долго остаться. Зато сегодня целых два часа провел в рассматривании старинных портретов всевозможных принцев, королей, пап и разных исторических лиц. Никто, кроме меня, кажется, никогда на них не смотрит. А между тем страшно интересно. Иные стоят или сидят как живые, окруженные соответствующей обстановкой. Отыскал там превосходный портрет Iwan Principe Czomodanoff ambasciatore Moscovito <посол московского царя князь Иван Чемоданов>. Как живой! Есть чудесный, тоже удивительно сохранившийся, портрет Екатерины Первой и множество других…»

8 апреля Чайковский выехал в Рим, где вскоре завершил инструментовку «Пиковой дамы». Тогда же, весной 1890 г., накануне своего 50-летия он написал:

«Теперь мне кажется, что история всего мира разделяется на два периода: первый период – все то, что произошло от сотворения мира до сотворения «Пиковой дамы». Второй начался месяц тому назад…»

Сергей Васильевич Флеров

Сергей Васильевич Флеров (литературный псевдоним – Сергей Васильев; 3.04.1841-5.04-1901) – педагог, журналист, театральный и художественный критик. После окончания историко-филологического факультета Московского университета занимался педагогической деятельностью. Был инспектором IV мужской гимназии, позже – гласным Московской городской думы и членом Московской городской управы. С 1875 г. – постоянный сотрудник «Русского вестника» и «Московских ведомостей». Писал театральные фельетоны, отчеты о художественных выставках, музыкальные рецензии, в которых едва ли не первым угадал композиторский гений П. И. Чайковского.

В первой половине 1892 г. совершил путешествие по Италии. В апреле-мае некоторое время прожил во Флоренции в пансионе «Швейцария» на углу улиц Торнабуони и Винья-Нуова, прямо напротив палаццо Строцци. Этот пансион известен, в частности, тем, что здесь летом 1862 г. останавливались Ф. М. Достоевский и Н. Н. Страхов.

Мемуарные очерки Флерова о Флоренции (они использованы во второй части настоящего издания) печатались в «Московских ведомостях», а затем вошли в книгу «Картинки Италии. Письма из Рима и Флоренции» (М., 1894).