Читать книгу "Знаменитые русские о Флоренции"

Лев Платонович Карсавин

Лев Платонович Карсавин (13.12.1882, Петербург – 20.07-1952, концлагерь Абезь, Коми) – историк-медиевист, философ, богослов. В 1906 г. окончил историко-филологический факультет университета, где учился у таких знатоков Италии, как И. М. Гревс и Д. В. Айналов. Летом 1906 г. был командирован в Италию. Вместе с женой Лидией Николаевной Кузнецовой побывал в Венеции, Падуе, Флоренции, Ареццо, Лукке.

Карсавины приехали во Флоренцию в конце июня 1906 г. и поселились на левом берегу Арно, недалеко от дворца Питти по адресу: Via Romana, № 30, второй этаж. Уже в начале июля Карсавин писал своему учителю И. М. Гревсу о том, что «сроднился с Флоренцией» и теперь знает ее гораздо лучше, чем Петербург:

«Сейчас только страшно усталый вернулся с прогулки: второй день хожу по окрестностям Флоренции; вчера ходил пешком почти до Gallazo к церкви S. Felice, сегодня за виллу Bellosquadro… С удивлением смотришь на все знакомое и близкое, и приятно называть по именам церкви upalazzi. При незначительности размеров улиц и площадей в городе, вид с окрестных гор дает даже больше чем панораму – он позволяет охватить глазом те здания, целое которых вблизи исчезает… Несмотря на каменные стены, как-то особенно приятно и интимно гулять по этим узким улицам и кое-где в просветах смотреть на Флоренцию. И в этих прогулках-дорогах в самом городе есть какая-то интимность и близость, какая-то неопределимая, не ослепляющая, но полная красота…»

Вернувшись в Петербург, Карсавин стал преподавать историю в гимназии «Императорского человеколюбивого общества» и в частной женской гимназии Прокофьевой на Гороховой улице. Его научные занятия того времени связаны с изучением текста и подготовкой перевода «Хроники» Дино Компаньи в связи с историей флорентийской знати.

Летом 1907 г. вместе с группой магистрантов и студентов под руководством профессора И. М. Гревса совершил поездку по Германии и Италии и снова побывал во Флоренции, помогая Гревсу в ознакомлении молодых экскурсантов с историей и культурой Флоренции.

Дом на Via Romana, где Л. П. Карсавин жил в 1906 г. (современное фото).

Дом на Via Tripoli, где Л. П. Карсавин жил в 1911-1912 гг. (современное фото).

Весной 1610 г. успешно сдав экзамены на степень магистра всеобщей истории, Карсавин был направлен на два года за границу для работы над диссертацией – в Париж, Рим и Флоренцию. В ноябре 1910 г. Карсавины вместе с маленькой дочерью Ириной снимали во Флоренции квартиру по адресу: Corso dei Tintori, № 71, третий этаж. Достоинством жилища была непосредственная близость к Национальной библиотеке, где Карсавин ежедневно занимался вместе с другим русским учеником И. М. Гревса – Николаем Петровичем Оттокаром (с 1925 г. – профессором Флорентийского университета). В те дни Карсавин писал:

«Теперь во Флоренции погода чудная: тепло, светло и красиво. И сам город необыкновенной своей гармонией успокаивает и радует. Все красиво. Даже модерные здания не мешают, потому что и в них переживает себя старая Флоренция. И нет той тяжести, которая так давит в Риме, как давит его барокко. Из окна видим Santa Сгосе, купол Duomo и верхние части Кампаниллы на бледно-голубом небе».

Письмо И. М. Гревсу, 2 ноября 1910 г.

7 мая 1911 г. в Риме родилась вторая дочь Карсавиных – Марианна. Проведя лето в курортном городке Портофино, Карсавины 1 октября 1911 г. снова приехали во Флоренцию и прожили там до лета 1912 г. Новую квартиру помог найти Оттокар – в уже знакомом районе, на Via Tripoli, № 31, третий этаж (Карсавин: «вид из квартиры на Lungarno и Piazzale Michelangelo с Давидом»).

После возвращения в Россию в конце лета 1912 г. Карсавин преподавал на Высших женских (Бестужевских) курсах и в Петербургском университете. 12 мая 1913 г. состоялась защита его магистерской диссертации «Очерки религиозной жизни Италии в ХП-ХШ вв.». А в 1915 г. была напечатана его докторская диссертация «Основы средневековой религиозности в ХП-ХШ вв., преимущественно в Италии», которую он 27 марта 1916 г. защитил на публичном диспуте.

Впоследствии Л. П. Карсавин постепенно отошел от исторической проблематики, став одним из самых значительных русских религиозно-философских мыслителей. В августе 1922 г. был арестован ГПУ и в ноябре выслан из страны. С конца 20-х годов работал в Литве (сначала независимой, потом советской). В июле 1949 г. был снова арестован, приговорен к 10 годам строгого режима и этапирован в воркутинские лагеря. 12 июля 1952 г. скончался в лагере Абезь (Коми) от туберкулеза. В 1990 г. на месте захоронения Л. П. Карсавина и еще и тысяч погибших в Абези был установлен памятный камень. На нем только одно слово, повторенное по-русски, литовски, коми и английски, – «Неверну вшимся»…

Николай Петрович Оттокар

Николай Петрович Оттокар (25.03.1884, Санкт-Петербург –18.09.1957, Флоренция). Выходец из зажиточной семьи немцев-лютеран. После окончания гимназии поступил на исторический факультет Санкт-Петербургского университета, который окончил с отличием. Учился в Дантовском семинаре И. М. Гревса вместе с Л. П. Карсавиным.

В 1906 г. впервые побывал во Флоренции, а в 1912 г. обосновался здесь надолго, получив стипендию от Министерства народного просвещения. Вместе с приехавшей из России матерью, снимал квартиру на Лунгарно делле Грацие, неподалеку от Национальной библиотеки. Встретивший Оттокара во Флоренции весной 1912 г. юный В. В. Вейдле рисует такой портрет:

«Широк в плечах он был, но не мускулист. Темные волосы, небольшие усы. Матовое белое лицо, порой розовевшее очень нежно. Прекрасные глаза, лоб, также и руки, а нижняя часть лица менее удалась; позже в России он похорошел, когда отпустил себе бородку Henri IV. Похож в целом больше на итальянца, чем на русского…»

Летом 1912 г. Н. П. Оттокар принял участие в качестве преподавателя в очередных «итальянских экскурсиях» группы русских студентов из петербургского семинара И. М. Гревса. По воспоминаниям участников, он блистательно водил экскурсии по Флоренции, Сьене, Сан-Джиминьяно, Ассизи. Один из участников поездки 1912 г., ученик Гревса Н. П. Анциферов (впоследствии тоже известный историк), вспоминал о встречах с Оттокаром во Флоренции:

«Я не ожидал таким увидеть ученика профессора Гревса. Он был одет «с иголочки». Великолепная панама, серый костюм со всеми складочками (словно его только что утюжили заботливые руки), галстук бабочкой, сверкающие туфли – могли заменить зеркало. На руках необыкновенного цвета перчатки (помнится, сиреневого). Гладко выбритый, крепкий подбородок, черные холеные усики, несколько оттопыренные губы (зубы слегка выдавались) и глубоко сидевшие, яркие, блестящие глаза. «Какой же он чужой», – подумал я, и мне было как-то не по себе из-за того интереса, который проявляли к нему девушки…».

Вид на Duomo и Via dei Servi со стороны Piazza della Santissima Annunziata (фото начала XX в.).

В мае 1914 г. Н. П. Оттокар женился во Флоренции на Софии-Антуанетте (Антуанетте Эмильевне) Бергман, американке норвежского происхождения. После начала первой мировой войны вернулся в Россию. Преподавал в Петроградском, а затем в Пермском университетах.

В 1919 г. Оттокар снова отправился в Италию в научную командировку от Наркомата просвещения и Академии наук, из которой в Россию не вернулся. В 1923 г. он перешел на положение эмигранта и стал профессором Флорентийском университета. В 1926 г. во Флоренции вышла его книга «Коммуна Флоренции в конце тринадцатого века», которая затем не раз переиздавалась.

В 1930 г. женился вторично – на итальянке Корнелии Ронделли и вскоре перешел в католичество: воспреемником при крещении стал друг Оттокара – профессор Флорентийского университета Джорджо Ла Пира, будущий мэр Флоренции и крупнейший общественный деятель.

Тем не менее,Н. П. Оттокар продолжал поддерживать тесные связи с православной общиной Флоренции, был завсегдатаем «Русской чайной» на Via dei Servi, которую содержала его друг Анна Владимировна Харкевич-Левицкая – дочь настоятеля Христорождественского православного храма В. И. Левицкого и жена регента хора А. К. Харкевича.

В 1940-е гг. Н. П. Оттокар издал две новые, получившие известность книги: «Флоренция: очерк флорентийской истории и культуры» и «Сиена: очерк сиенской истории и культуры». Во Флоренции он жил многие годы около Piazza Donatello в доме с дровяным отоплением: однажды, работая до поздней ночи, он отравился угарным газом от неправильно топленной печки, после чего долго болел.

Н. П. Оттокар скончался во Флоренции в ночь на 18 сентября 1957 г. и был похоронен на кладбище «Аллори». На его надгробии высечена надписьпо-итальянски: «Русский по происхождению, флорентиец по выбору…»

Николай Петрович Оттокар – почетный гражданин Флоренции; его именем названа одна из новых улиц города, который он считал «своей второй родиной».

Кладбище Allori во Флоренции.

Флоренцию часто – и не вполне справедливо – называют городом цветов (Cittä dei fiori). В действительности же, цветов во Флоренции весьма немного, и они никак не являются основной характеристикой этого города. Если и есть нужда в прозвании, и в прозвании точном, то это, скорее, – «город камней». В самом деле, именно камень – один из наиважнейших элементов внешнего вида Флоренции и одна из главных составляющих ее духа. Речь идет, естественно, не о суровости камня, а о его твердости, весомости, силе. Твердый, основательный, крепкий и, прежде всего, здравый – таков дух Флоренции, запечатленный и в ее жителях. Здесь вы не найдете сентиментальную расслабленность, романтическую экспансивность или стремления к бесконечному, не встретите и повествовательной любви к деталям, путь и изысканной, но одновременно и инфантильной, натуралистической. Подобные качества, к примеру, свойственны готическому духу Сиены, в то время как Флоренция – это сама размеренность, порядок, выдержанность и наполненность – все то, что называется классикой.

Флорентийское искусство не ищет потустороннего, а утверждается в себе самом и утверждается совершеннейшим образом. Если искусство готическое устремляется к запредельному, божественному, то искусство флорентийское, по сути дела классическое, само себя полагает проявлением божественного – оно усваивает совершенство, а не стремится к нему. Вот почему флорентийский менталитет явным образом отстраняется от тенденций готики, у которой он чувствует удаленность от ценностей самодостаточных, то есть от классического настроя внутреннего совершенства. Для натуры флорентийцев показательно бросающееся в глаза отсутствие готической архитектуры. Местное зодчество – всегда классично, а в периоды, когда мода требует дани готике, Флоренция поступается лишь несколькими малозначительными декоративными фрагментами, ничего не меняя в классической сущности.

N. Otto KAR. Firenze. Cenni di storia e di cultura fiorentine. Firenze, 1940. Пер. с итал.М. Г. Талалая

Федор Августович Степун

Федор Августович Степун (18.02.1884, Москва – 23.02.1965, Мюнхен) – философ, писатель, мемуарист. После окончания московского реального училища св. Михаила и отбытия воинской повинности в качестве вольноопределяющегося отправился изучать философию в Германию. В 1909 г. 25-летний выпускник Гейдельбергского университета Степун поехал в Италию для организации итальянского издания задуманного им Международного журнала по философии культуры «Логос», что, как он позднее признал, «было верхом чисто футуристической храбрости, чтобы не сказать – дерзости. Не зная ни слова по-итальянски, я решил, что обойдусь скромным знанием французского языка и выразительной итальянской жестикуляцией».

Степун воспользовался формальным приглашением в Италию графа Кальдерони, с которым познакомился в Гейдельберге на з-м Международном философском конгрессе 1908 г. (его председателем был учитель Степуна Вильгельм Виндельбанд): «Приглашение было, конечно, только любезною фразой – я решил принять ее всерьез». Деньги на поездку дал знакомый по Гейдельбергу и Фрайбургу, сын богатого бессарабского помещика, поклонник Монтеня, Паскаля и Гегеля, свободно говоривший на нескольких европейских языках, Михаил Иванович Катарджи.

Однако, как заметил Степун, «храбрость почти всегда побеждает в содружестве со счастливой случайностью», и успех его «научно-издательской миссии» в Италии был бы абсолютно невозможен, если бы, приехав во Флоренцию, он «поселился в каком-нибудь заштатном итальянском альберго». Однако гейдельбергский товарищ Степуна, выходец из флорентийской семьи и будущий известный филолог и историк Леонардо Ольшки, рекомендовал ему популярный в европейской профессорской и писательской среде частный пансион на Via Montebello, 50. Хозяйкой пансиона, в котором останавливались многие светила европейской науки и культуры (например, философы Георг Зиммель и Эдмунд Гуссерль) была тридцатисемилетняя русская, Лидия Александровна Висковатова, урожденная Митькова, жившая во Флоренции с дочерью Еленой. В мемуарах «Бывшее и несбывшееся» Степун позднее вспоминал:

«Лидия Александровна Висковатова оказалась на редкость милой и высококультурной русской женщиной. Покинув еще девочкой Россию, она горячо привязалась к своей второй родине. Человек малопрактичный и совершенно не ценящий материальных благ, Лидия Александровна смотрела на свой пансион не как на коммерческое предприятие, а скорее как на институт по изучению культуры и природы Тосканы…»

В своем «романе в письмах» «Николай Переслегин», который носит отчетливо автобиографический характер, Степун, по выражению его биографов, «создал флорентийскому пансиону литературный памятник»; его русскую хозяйку он вывел под вымышленным именем, а в остальном наверняка абсолютно точен:

«Живу я здесь в маленьком пансионе; в нем останавливаются почти исключительно ученые и художники. Содержит его не очень молодая, странная, милая и, кажется, глубоко несчастная русская барыня, Екатерина Львовна Скопина. Говорит она почти всегда по-французски, жестикулирует по-итальянски, но зато молчит в своем большом оренбургском платке за маленьким медным самоваром как-то глубоко по-русски. Так молчат на Руси старые каменные столбы при въездах в заброшенные усадьбы. У нее восковое, изнуренное лицо, большие прекрасные глаза, цвета зеленых вод Перуджиновских озер и прелестная, черноглазая, семилетняя дочь итальянка, которая рисует изощренно, как Сомов, и со дня на день все больше и больше привязывается ко мне…»

Картезианский Монастырь под Флоренцией.

Попасть в пансион m-me Висковатовой, имевший репутацию «богемного», было непросто: все комнаты были расписаны надолго вперед. Однако появление молодого ученого из России обрадовало гостеприимную хозяйку:

«Несмотря на свою любовь к Италии, она, словно мелодию, которую внутренне слышишь, но спеть уже не можешь, носила в себе живую тоску по России. Так как все комнаты были заняты, Лидия Александровна уступила мне свой будуар и с радостью принялась помогать мне в дорогом ее сердцу деле сближения России и Италии… Нельзя было идти к профессорам и писателям тосканской столицы с теми скудными, отвлеченными сведениями, которые я вынес из университета и случайного чтения…»

Висковатова взяла на себя опеку над новичком. Поскольку лично сопровождать гостя в походах по галереям и церквам она не могла, она ежедневно за утренним кофе направляла изучение Степуном Флоренции, а вечером подробно расспрашивала о впечатлениях:

«Этим критическим расспросам и попутным замечаниям я в некоторых отношениях обязан больше, чем книгам Бургхардта, Велъфлина и других знаменитостей, по которым я готовился к своей итальянской поездке и которые перечитывал по вечерам…»

Первые ощущения от своего опыта «вживания во Флоренцию» Степун описал в «Николае Переслегине»:

«Я помню свой первый приезд во Флоренцию, помню, как целыми днями бродил по площадям и музеям, как ночами простаивал у залитых лунным светом стен, среди закутанных в свои черные плащи кипарисов, блаженно освобожденный прекрасною прозрачной четкостью Италии от мучительной бесформенности и певучей мечтательности моих русских настроений. В мой первый приезд я страстно полюбил Италию… Вчера весь день провел в Чертозе (картезианском монастыре недалеко от Флоренции – А. К.). На обратном пути долго сидел на белой стене и ел фиги. Небо было изумительно ясно. Внизу в синеющем тумане мерцала Флоренция, кругом серебрились оливы и краснел лист виноградников. Где-то тихо звонили колокола. У меня было так хорошо на душе, как уж давно не было…»

Со временем Степун по достоинству оценил не только художественное наставничество Висковатовой, прекрасно разбиравшейся во флорентийском искусстве, но и ее знание и тонкое понимание природы Тосканы:

«Ее бесхитростные, в техническом отношении почти беспомощные акварели охотно покупались людьми, влюбленными в окрестности Флоренции. Они ценили тишину, отрешенность и мудрость этих небольших листков, внушенных Лидии Александровне кистью Беато Анжелико и молитвами Франциска Ассизского… Рассматривая акварели Лидии Александровны, я горячо доказывал ей, что в ее работах больше России, чем Италии, больше трепета нестеровских березок, чем четкой торжественности кипарисов. Волнуясь моей неспособностью отрешиться от типичного для всех туристов поверхностного восприятия Италии, она с большим терпением учила меня слушать божественно-нежную музыку тосканской природы. Я старался, но малоуспешно. Окрестности Флоренции: колоннады кипарисов, стесненные каменными оградами дороги, амфитеатры виноградников – все это казалось мне скорее прекрасно исполненными театральными декорациями, чем тою живою природою, к которой я с детства привык прислушиваться с закрытыми от полноты чувств глазами. «Нет, – твердил я своему милому гиду, – с этою замкнутою в себе, немою и строгою композицией мне никогда не слить своей души. Под пиниями и кипарисами я легко могу себе представить свою надгробную плиту, но я не представляю себе, чтобы я, подобно Вертеру, разрыдался под ними или, еще того невозможнее, бросился бы, как Алеша Карамазов, целовать итальянскую землю. Для меня в ней нету тоски по бесконечности»…».

Этот свой молодой скепсис в отношении тосканской природы Степун выразил и в «Николае Переслегине»: «Странно, но мне совершенно чужды окрестности Флоренции. Они очень красивы, но в них совершенно нет живой природы. Я хочу сказать, что в тосканской природе нет того, что из-за каждого плетня смотрит на Вас со скудных русских полей, – живой человеческой души. Тосканский пейзаж совсем не собеседник, а в себе замкнутая немая композиция. Всего только «очей очарование», он не проливается в душу, но противостоит душе. Всякая человеческая душа – порыв в бесконечность, а тосканский пейзаж, законченностью своих форм, весь устремлен к кругу. Но убегающую в бесконечность прямую нельзя слить с кругом. Закон их общения – всего только закон касания. Точкою соприкосновения моей души и тосканской природы было, вероятно, лишь то, в сущности поверхностное, наслаждение, которое мне доставляла декоративная прелесть флорентийского вида. Сейчас дар такого наслаждения притуплён во мне, и я часто возвращаюсь с прогулок к себе в комнату и сажусь читать Чехова или Достоевского. Если бы Вы знали, как иной раз хочется выйти на родной калужский тракт, взглянуть на бурый откос над Окой, на серые нахохлившиеся избы, затканные косыми нитями беспросветного осеннего дождя».

В реальных, длившихся иногда за полночь, спорах Степуна с Висковатовой часто принимал участие еще один обитатель пансиона – молодой (всего на три года старше Степуна), но уже известный флорентийский писатель Джованни Папини, спустя несколько лет прославившийся своим автобиографическим романом «Конченный человек» («Uomo finita»). Эту книгу Степун увидел лишь в 1922 г. «в мрачном, нищем, пореволюционном Берлине»:

«Углубившись в нее, я живо вспомнил 1909 год, пансион на Via Cavour и самого автора, бывшего в наших спорах с Лидией Александровной почти всегда на ее стороне. Дойдя в седьмой главе до описания флорентийской деревни, я почувствовал, что он каждым своим словом описывает не только тосканскую, но и подмосковную деревню: «все, что во мне есть поэтического, меланхолического, я получил от своей деревни, где я научился дышать и мыслить, деревни голой, бедной, серой, чуждой пышности, роскоши красок, запахов, но интимной, близкой сердцу, требующей тонкой чувствительности и возбуждающей иллюзию бесконечности». Я закрыл книжку и задумался. Мне страшно захотелось во Флоренцию, чтобы папиниевским, итальянским глазом посмотреть еще раз на Италию…»

Понте Веккьо (нач. XX в.)

С немецкоязычными обитателями пансиона Федор Степун быстро наладил доверительные отношения: выросший в культурной русско-немецкой семье, он владел языком в совершенстве. Профессор Базельского университета Карл Йоэль, известный в европейских научных кругах философ-идеалист, с первых же дней общения подпал под обаяние молодого россиянина и вскоре стал одним из авторов «Логоса» (уже во втором номере русскоязычной версии журнала был опубликован перевод его получившей широкое признание статьи «Опасность современного мышления»).

Высоко ценил Степун и свое близкое общение с другим европейским интеллектуалом, австрийским литератором Францем Блеем – как его аттестовал Степун, «ценителем и переводчиком французов, утонченнейшим эссеистом, злым сатириком, актером-любителем и профессиональным донжуаном». Блей в то время был увлечен написанием книги, принесшей ему мировую славу, – «Великий литературный зверинец», где сатирически уподоблял мэтров мировой литературы рыбам, птицам, земноводным, большим и мелким млекопитающим и пр. Один из его «героев», Франц Кафка, удостоившийся сравнения с «птицей, питающейся горькими корнями», с восторгом оценил книгу Блея как блестящую панораму, где «мировая литература дефилирует перед нами в подштанниках», а самого Блея – как «человека огромного ума и остроумия, восточного рассказчика историй и анекдотов, по ошибке попавшего в Германию».

Из Флоренции Степун (также в целях налаживания контактов с итальянскими философами) на полтора месяца съездил в Рим:

«Рим произвел на меня очень большое впечатление, но никаких своих слов, достаточно точных и живых для передачи этого впечатления, в моем распоряжении нет по принципиальной невозможности описать «вечность»… С Римом встречаешься как-то иначе: не как с новым событием в своей жизни, а как с вечным бытием истории. Сказать о Риме, хотя бы только о его внешнем облике, об его античных, христианских, возрожденческих камнях нечто точное, верное можно, как мне кажется, только в форме искусством углубленного раздумья над судьбами человечества…»

Возвратившись во Флоренцию, в ставший уже родным «русский пансион», Степун, иногда в сопровождении Висковатовой, продолжил свои флорентийские прогулки и знакомства:

«Сближало Россию и Италию, по крайней мере, русскую и итальянскую интеллигенцию, во-первых, естественная простота общения, а во-вторых, обилие свободного времени. Не помню, у кого мы несколько раз бывали с Лидией Александровной, но вспоминаю какие-то небольшие, лишь самою необходимою мебелью обставленные комнаты, обилие красного вина, клубы табачного дыма и шумные «московские» беседы, с тою только разницею, что итальянки не принимали в них никакого участия».

Из новых знакомых особенно запомнился Степуну англичанин Гордон Крэг, режиссер-новатор, долгое время живший и работавший во Флоренции, – в квартире на Lungarno Acciaoli,№ 2, рядом с Ponte Vecchio,H на вилле Santucchio на Via San Leonardo на левом берегу Арно. Англичанина, в свою очередь, не мог не заинтересовать молодой русский – тоже театрал и сам не лишенный актерских способностей. Крэг в ту пору был занят совместной постановкой с К. С. Станиславским «Гамлета» в Московском художественном театре: он был сценографом, автором декораций и костюмов. При том, что он периодически ездил в Москву и находился в постоянной переписке со Станиславским и О. Л. Книппер-Чеховой (игравшей в «Гамлете» королеву), работа над спектаклем велась фактически параллельно – в Москве и Флоренции. Премьера «Гамлета» с Василием Качаловым в главной роли (Крэг долго, но в итоге безуспешно, настаивал, чтобы Гамлета играл сам Станиславский), состоялась в Москве 23 декабря 1911 г.

Вид на Lungarno Acciaioli (фото 1870-х гг.).

Общение во Флоренции с Гордоном Крэгом в 1909 г., несомненно, наложило свой отпечаток на дальнейшую судьбу Степуна. В первые годы после большевистского переворота, он, не будучи в состоянии по причине фронтового ранения быть снова призванным в армию, пытался найти себя в театральной режиссуре. Как и Гордон Крэг (и в некоторой художественной полемике с ним), Степун, захваченный революцией, но понимавший ее «совсем не по-марксистски», выступил со своей идеей «нового театра»:

«В дни, когда, очевидно, навсегда отходит в прошлое веками слагавшийся быт России и меняется народная психология, мы не можем удовлетворяться ни утонченным психологизмом Художественного, ни бытовым натурализмом Малого, ни западническим артистизмом Камерного театров. В момент, когда на исторической сцене действуют не отдельные люди, а Бог, дьявол и народы, необходимо создать костюмно-героический театр, театр больших идей и пламенных страстей, театр возвышенного жеста и трубного судного гласа…»

Степун сумел добиться тогда у народного комиссара просвещения А. В. Луначарского (большого италофила, замеченного в особой любви именно к Флоренции) назначения «в мобилизационном порядке» на должность «идейного руководителя» московского Показательного театра. Сформировав труппу, он начал репетиции «Меры за меру» Шекспира – еще одно неслучайное совпадение с новаторскими исканиями Гордона Крэга!

Как известно, сюжет своей пьесы «Measure for measure» Шекспир заимствовал из одной средневековой итальянской хроники, но перенес действие в Вену. Впоследствии А. С. Пушкин в поэме «Анджело» (1833), являющейся, в свою очередь, переложением пьесы Шекспира, вернул действие в Италию, причем не куда-нибудь, а во Флоренцию: городом, где происходит действие, у него правит «предобрый старый Дук». А оппонентом «доброго Герцога» является коварный наместник Анджело, в образе которого пушкиноведы единодушно признают воплощение аморального «Государя» из трактата еще одного флорентийца – Николо Макиавелли…

Как бы там ни было, московский спектакль Степуна имел большой успех у публики, состоявшей в основном из «революционной демократии». Сам он вспоминал в эмиграции:

«Особенно живо рабочие и солдаты реагировали на диалоги палача с шутом: может быть, они чувствовали современность этих образов…»

Руководство Степуном «Показательным театром» продлилось, однако, недолго:

«Мои старания зайти в тыл пролетарской культуре и создать не театр марксистской агитации, а «театр трагического действа» увенчаться успехом, конечно, не могли… Так и не успев расцвети, была оборвана моя театральная деятельность».

…В 1909 г. Ф. А. Степун прожил во Флоренции более четырех месяцев. Свою основную задачу – организовать итальянское издание журнала «Логос» – он успешно выполнил: всего через несколько месяцев первый итальянский «Логос» вышел из печати; во главе его встали такие звезды европейской философии, как Бернардино Вариско и Бенедетто Кроче…

«Вот и последняя ночь в милом пансионе. Наутро сердечное и даже взволнованное прощание со всеми его обитателями. В вагоне скорбное раздумье над целящей властью времени: да, ничего не забыв, так же нельзя жить, как нельзя жить, всё предавая забвенью. Вся мудрость жизни, как личной, так и исторической, в том, чтобы не разрушать прошлого будущим, а строить свой завтрашний день на вчерашнем…»