Читать книгу "Знаменитые русские о Флоренции"

Александр Александрович Блок

Александр Александрович Блок (28.11.1880, Петербург – 7-08.1921, Петроград) – поэт, драматург, эссеист. Первый раз побывал во Флоренции еще в детском возрасте во время путешествия в Италию с осени 1883 по май 1884 г. вместе с матерью и бабушкой.

В ранней лирике Блока 1901-1902 гг., составившей цикл стихов о Прекрасной Даме, отчетливо сказываются мотивы «Новой жизни» Данте и «Сонетов» Петрарки. А книга стихов «Из посвящений», изданная в 1903 г., была оформлена репродукциями итальянских художников Возрождения: три «Благовещения» Леонардо да Винчи (из галереи Уффици) и фреска Фра Беато Анджелико из флорентийского монастыря Сан-Марко.

А. Блок снова посетил Флоренцию во время большого заграничного путешествия вместе с женой Любовью Дмитриевной по Италии и Германии весной 1909 г. Посетив сначала Венецию, потом Равенну и могилу Данте, Блок вместе с женой 13 мая приехал во Флоренцию. В тот же день он писал матери:

«Флоренция – совсем столица после Равенны. Трамваи, толпа народу, свет, бичи щелкают. Я пишу из хорошего отеля, где мы уже взяли ванны. Может быть, потом переселимся подешевле, но вообще – довольно дешево все. Во Флоренции надо засесть подольше, недели на две. Мы были уже у Porta Romana иу рынка, я очень смутно помню направления только и, пожалуй, Арно, а все остальное – ничего не напоминает».

Не пройдет и двух недель – и впечатления Блока от Флоренции радикально сменились:

«…Здесь уже нестерпимо жарко и москиты кусают беспощадно. Но Флоренцию я проклинаю не только за жару и москитов, а за то, что она сама себя предала европейской гнили, стала трескучим городом и изуродовала почти все свои дома и улицы. Остаются только несколько дворцов, церквей и музеев да некоторые далекие окрестности, да Боболи – остальной прах я отрясаю от своих ног и желаю ему подвергнуться участи Мессины… У меня страшно укоротился нос, большую часть съели москиты. Папиросы мои вышли, а здесь каждая стоит около тысячи лир, так что я курю только десяток в день… Арно высохло, так что вместо воды мы умываемся черным кофеем, а мороженое привозят только раз в месяц из Стокгольма».

Письмо матери, 25 мая 1909 г.

Уже в конце итальянского путешествия Блок в письме из Милана подвел итог своим итальянским впечатлениям:

«Надо признаться, что эта поездка оказалась совсем не отдохновительной. Напротив, мы оба страшно устали и изнервничались до последней степени. Милан – уже 13-й город, а мы смотрим везде почти все. Правда, что я теперь ничего и не могу воспринять, кроме искусства, неба и иногда моря. Люди мне отвратительны, вся жизнь – ужасна. Европейская жизнь так же мерзка, как и русская, вообще – вся жизнь людей во всем мире есть, по-моему, какая-то чудовищно грязная лужа… Часто находит на меня страшная апатия. Трудно вернуться, и как будто некуда вернуться: на таможне обворуют, в середине России повесят или посадят в тюрьму, оскорбят, – цензура не пропустит того, что я написал… Мне хотелось бы очень тихо пожить и подумать – вне городов, кинематографов, ресторанов, итальянцев и немцев. Все это – одна сплошная помойная яма… Подозреваю, что причина нашей изнервленности и усталости почти до болезни происходит от той поспешности и жадности, с которой мы двигаемся. Чего мы только не видели: чуть не все итальянские горы, два моря, десятки музеев, сотни церквей. Всех дороже мне Равенна, признаю Милан, как Берлин, проклинаю Флоренцию, люблю Сполето… Очень близко мне все древнее – особенно могилы этрусков, их сырость, тишина, мрак, простые узоры на гробницах, короткие надписи. Всегда и всюду мне близок и дорог, как родной, искалеченный итальянцами латинский язык… Более чем когда-нибудь я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя – не переделает никакая революция. Все люди сгниют, несколько человек останется. Люблю я только искусство, детей и смерть. Россия для меня – все та же – лирическая величина. На самом деле – ее нет, не было и не будет…»

Письмо матери, 19 июня 1909 г.

Церковь Санта-Тринита.

Позднее в очерке «Немые свидетели» из незаконченной книги «Молнии искусства» (октябрь 1909), посвященной Италии, Блок писал:

«Путешествие по стране, богатой прошлым и бедной настоящим, подобно нисхождению в дантовский ад. Из глубины обнаженных ущелий истории возникают бесконечно бледные образы, и языки синего пламени обжигают лицо. Хорошо, если носишь с собою в душе своего Вергилия, который говорит: «Не бойся, в конце пути ты увидишь Ту, Которая послала тебя». История поражает и угнетает».

Знаменитый цикл итальянских стихов Блока был написан им во время и сразу после путешествия (к некоторым из них он потом снова возвращался).

Флоренция (1909)

 
Умри, Флоренция, Иуда,
Исчезни в сумрак вековой!
Я в час любви тебя забуду,
В час смерти буду не с тобой!
 
 
О, Bella, смейся над собою,
Уж не прекрасна больше ты!
Гнилой морщиной гробовою
Искажены твои черты!
 
 
Хрипят твои автомобили,
Твои уродливы дома,
Всеевропейской желтой пыли
Ты предала себя сама!
 
 
Звенят в пыли велосипеды
Там, где святой монах сожжен,
Где Леонардо сумрак ведал,
Беато снился синий сон!
 
 
Ты пышныхМедичей тревожишь,
Ты топчешь лилии свои,
Но воскресить себя не можешь
В пыли торговой толчеи!
 
 
Гнусавой мессы стон протяжный
И трупный запах роз в церквах–
Весь груз тоски многоэтажный–
Сгинь в очистительных веках!
 

(В черновиках этого стихотворения были также такие строки:

 
В Palazzo Vecchio впуская
Своих чиновников стада,
Ты, словно девка площадная,
Вся обнажилась без стыда!
 
 
Ты ставишь, как она, в хоромы
Свою зловонную постель,
Пред пышным, многоцветным Duomo
Взнося публичный дом – отель!)
 

Флоренция (1909)

 
Голубоватым дымом
Вечерний зной возносится,
Долин тосканских царь…
 
 
Он мимо, мимо, мимо
Летучей мышью бросится
Под уличный фонарь…
 
 
И вот уже в долинах
Несметный сонм огней,
И вот уже в витринах
Ответный блеск камней,
И город скрыли горы
В свой сумрак голубой,
И тешатся синьоры
Канцоной площадной.
 
 
Дымится пыльный ирис
И легкой пеной пенится
Бокал Христовых Слез…
 
 
Пляши и пой на пире,
Флоренция, изменница,
В венке спаленных роз!..
 
 
Сведи сума канцоной
О преданной любви,
И сделай ночь бессонной,
И струны оборви,
И бей в свой бубен гулкий,
Рыдания тая!
В пустынном переулке
Скорбит душа твоя…
 

6 мая 1921 г. А. Блок в последний раз публично читал в Москве свои «итальянские стихи».Сначала – без особого успеха в Союзе писателей на Тверском бульваре. Потом ему была устроена подлинная обструкция в Коммунистическом Доме печати, где футуристы и пролеткультовцы встретили поэта криками: «Мертвец! Долой!» И наконец, с огромным успехом – в италофильском объединении «Studio Italiano» среди друзей-литераторов – Павла Муратова, Бориса Зайцева, Михаила Осоргина. Последний вспоминал:

«Пайковая селедка, дымящаяся печурка, валенки… – и вдруг счастливо украденное время для заседания в италофильском нашем кружке «Студио итальяно», где холод не мешал возрождать любимые образы и делиться тем, что дала нам близость общей любовницы Италии. Все в сборе – Муратов, Грифцов, Дживелегов, покойный ныне Миша Хусид, в публике – толпа итальянских воздыхателей. Дорогим визитером приехал А. Блок прочесть свои итальянские стихи – лишь за несколько месяцев до смерти. Так в дни холода и голода мы грелись солнцем воспоминаний о стране солнца».

Михаил Андреевич Осоргин

Михаил Андреевич Осоргин (настоящая фамилия – Ильин; 19.10.1878, Пермь – 27.11.1942, Шабри, Франция) – прозаик, журналист, переводчик. После учебы на юридическом факультете Московского университета, которую совмещал с работой репортером в либеральных «Московских новостях», занимался адвокатской практикой. Вступил в партию эсеров, примыкал к ее максималистскому крылу. Был арестован, полгода провел в Таганской тюрьме, приговорен к ссылке. Выпущенный под залог, с группой других беглецов из России тайно переправился в Финляндию, а оттуда через Данию, Германию, Швейцарию приехал в Италию. О своем тогдашнем путешествии через всю Европу Осоргин в 1942 г. вспоминал:

«Какое нагромождение прекрасных безделушек на нашем пути!.. Мы обращали на себя внимание и внешним видом, и громким говором: это так естественно – возвышать голос в Киеве, чтобы слышно было в Москве и чтобы откликнулись в Иркутске и Владивостоке. Мы не привыкли к миниатюрам. Я живу в Европе тридцать лет, ее масштабы давно мне знакомы, – но до сих пор иногда ощущаю себя слоном в игрушечной лавке… Громадна наша страна, и я понимаю европейцев, которые называют Сибирь русской колонией: им завидно, а Сибирь – самая подлинная Россия, ее не оторвешь. И мы – люди большого роста, крепкие и здоровые, равно привыкшие к жаре и морозу. Если бы Россия не была из века в век деревянной и горючей, она задавила бы мир архитектурой и историей, как давит и смущает литературой и музыкой. Но ее настоящая история вся впереди, и старым я хвастаю только так, для сведения счетов с мурашиками, называющими нас «нежелательными иностранцами»; я не сержусь на этих мурашей, зная, что они все равно мне поклонятся, а я, по природному нашему великодушию, протяну им не два пальца, а всю пятерню: мы народ отходчивый…Я люблю в Европе северян. Мы родня. Возможно, что есть во мне и татарин, но, во всяком случае, есть варяг. Мы пропахли смолой, мы одинаково молимся и лешему, и водяному. Князья и викинги, мы равно землепашцы, охотники, рыболовы, люди простые, без дурацких феодальных замашек, без кичения голубыми кровями, без поклонения гербам, – природные демократы… Из сердец наших – ударь кинжалом – брызнет кровь, а не немецкое пиво, не французский сидр и не патока с примесью курортных вод».

В декабре 1906 г. прибыл в Сори (недалеко от Генуи), а в октябре 1908 г. переехал в Рим, где стал корреспондентом «Русских ведомостей», «Вестника Европы» и других либерально-демократических российских изданий. В своем «Автобиографическом повествовании», написанном в 1942 г. во Франции незадолго до смерти, М. Осоргин вспоминал о своем приезде в Италию:

«На мне был легкомысленный серый летний костюмчик, купленный в Генуе на базаре за шесть франков, – была зима. Багаж состоял из чемодана с бельем и пишущей машинки, сохранившейся с адвокатских времен… Для моих хозяев я был «sor avvocato» <синьор адвокату для самого себя – писателем, не написавшим ничего путного, но готовым начать карьеру. Мне было ровно тридцать лет: еще вполне мыслимое начало новой жизни. И новая жизнь началась».

Годы спустя в своей мемуарной книге «Мои современники» писатель Борис Зайцев обрисовал свое впечатление от Осоргина в Италии:

«Изящный, худощавый блондин. Нервный, много курил, элегантно разваливаясь на диване, и потом вдруг взъерошит волосы на голове, станут они у него дыбом, и он делает страшное лицо… Очень русский человек, очень интеллигент русский – в хорошем смысле, очень с устремлениями влево, но без малейшей грубости, жестокости, позднейшей левизны русской. Человек мягкой и тонкой души».

За несколько лет журналистской работы в Италии М. Осоргин, написавший более четырехсот итальянских корреспонденции, приобрел большую популярность у читателя в России. Проживая главным образом в Риме, Осоргин много путешествовал по Италии: в одной Флоренции он, по его подсчетам, побывал не менее двадцати раз:

«Когда мне делалось тоскливо в Риме, я садился в вагон прямого поезда и ехал в один из знакомых или еще незнакомых городов, иногда выходя, чтобы переночевать в живописном местечке. Я только в первые годы нуждался и покупал на завтрак пиццу, на обед тыквенное семя; дальше работа в крупных русских издательствах сделала мою жизнь легкой… Для здоровых ног был одинаково легок и подъем и спуск, а проводник мне не был нужен: можно ли запутаться в карликовой стране уроженцу тысячеверстных лесов? И вся западная Европа – не резная ли табакерка, умещающаяся в кармане?»

В те годы он написал несколько эссе об итальянских городах (в том числе о Флоренции), которые затем вошли в книгу «Очерки современной Италии», вышедшую в Москве в 1913 г.

Осоргин: «Книга эта – плод незаконной любви к стране одного из ее загостившихся поклонников. Любви незаконной, так как она не была любовью сыновней, – слишком славянин душой, он не мог и не может забыть о другой, родной по крови матери, не такой прекрасной и не такой – ох! – далеко не такой ласковой и приветливой».

С 1909 г. М. Осоргин работал итальянским представителем Фонда графини В. Бобринской, организующего экскурсии русских земских учителей в Европу. К 1914 г. число «туристов» из России превысило 3 тысячи человек. Друг Осоргина и тоже знаток Италии – писатель Б. Зайцев писал о том времени:

«Лучшего водителя по городам Италии, чем Осоргин, нельзя было и выдумать: он очаровывал юных приезжих вниманием, добротой, неутомимостью. Живописно ерошил волосы свои. Несомненно, некие курсистки влюблялись в него на неделю, учителя почтительно слушали. Народ простецкий, мало знающий, но жаждущий. (Около Боттичелли в Уффици один учитель спросил: «Это до Рождества Христова или после?»)»

В 1916 г. М. Осоргин полулегально, опять кружным путем через Скандинавию, возвратился в Петроград.

Осоргин: «Когда в 1916 году я возвращался в Россию, со мной в ручном чемоданчике были две миниатюрные книги: «Божественная комедия» Данте и «Размышления» Марка Аврелия. Таможенный чиновник, изображавший одновременно и цензора, повертел в руках один томик, не понял, осведомился и вернул мне; понадеялся, что книжки не страшные, не запрещенные; обе были в пергаменте и похожи на молитвенники».

Пришедшее к власти Временное правительство предложило ему пост российского посла в Италии, однако Осоргин, приветствовавший Февральскую революцию, но твердо решивший не занимать никаких государственных должностей, отклонил это почетное предложение.

Большевистский переворот Осоргин не поддержал, хотя считал его закономерным. Отношение Осоргина к большевистскому режиму хорошо демонстрируют строки из эссе «Усталость» (июль 1919):

«И вот, в храме жизни, в святая святых, под солнышком и на святом лоне земли пять оболтусов и две чертовых куклы развели на кофейной гуще программную канитель, сушат мозг недозрелый, мажут кровью заборы и силком лезут в историю – и влезли! Лучше ихзнаю, в чем доля их правды, и пуще их правду эту люблю. Но Боже – почему своим орудием человечности Ты избрал обезьяну, плоскоума с красным седалищем? И без красы и красоты учишь мир новым словам, коих святость опоганена ядом убогой и обильной болтовни? Это скучно, Господи! Это бесталанно, Господи!.. Как березовая доска – занозисто, но плоско. Как длинный, размазанный по безответной бумаге роман, ловко начатый, бездарно затянутый: конец ясен с середины, а конца нет, и несут свою унылую галиматью опостылевшие герои. Видно, стар и слаб Творец мира, создавший небо и землю, слона и мотылька, кипарис и крапиву, а теперь уже не способный черкнуть по олигархии пустых голов цензорским карандашом: не поганьте пресными щами соли мудрости моего мироздания! Ибо пущей скуки нельзя измыслить. Конкурс бездария выигран нашими днями… Сердце мое, зачем ты выжило все это, зачем ты не умерло много раньше, в чужом краю или здесь на родине – но только ранней весной, в светлый праздник первой народной победы, радостной и бескровной?»

В сентябре 1918 г. Осоргин вместе с группой московских литераторов основал кооперативную книжную лавку, «чтобы быть около книги и, не закабаляя себя службой, иметь лишний шанс не погибнуть от голода». Б. Зайцев вспоминал:

«Книжная Лавка Писателей. Осоргин, Бердяев, Грифцов, Александр Яковлев, Дживелегов и я – не первые ли мы по времени нэпманы? Похоже на то: хорошие мы были купцы или плохие, другой вопрос, но в лавке нашей покупатели чувствовали себя неплохо… Осоргин вечно что-то клеил, мастерил. Собирал (и собрал) замечательную коллекцию: за отменою книгопечатания (для нас, по крайней мере) мы писали от руки небольшие творения, сами устраивали обложки, иногда даже с рисунками, и продавали… Продавались у нас так изготовленные книжечки чуть ли не всех московских писателей. Но по одному экземпляру покупала непременно сама Лавка, отсюда и коллекция Осоргина. Помещалась она у нас же, под стеклом…»

Сам М. Осоргин также оставил воспоминания о тех временах:

Вид на юго-восточную часть исторического центра с Кампаниллы Джотто.

«С любовным чувством вспоминаю нашу личную крепость. Горсточка писателей и ученых основала книжную торговлю в дни, когда все издательства прекратились, были национализированы и закрыты все магазины. Мы сами создали себе привилегию и пять лет ее отстаивали… Мы не просто скупали и перепродавали старую книгу, мы священнодействовали, спасали книгу от гибели и разрушения, подбирали в целое разбитые томики, создавали библиотеки для университетов и учреждений, помогали любителям составить коллекции… Дома я разбирал пожелтевшие листки, забывая тухлую конину, морковный чай, вкус мерзлой картошки, готовя слова, которыми порадую друзей, рассказав им о своих открытиях. Лично я собрал исключительную по ценности библиотеку русских книг об Италии, преимущественно путешествий, от времен Шереметева до наших дней. По моем отъезде она осталась на хранении в одном из иностранных посольств в Москве; кто скажет, что стало теперь с моими сундуками? Все равно: да будет благословенна книга, давшая в жизни так много утешений и радости! Но и горя немало даетутраталюбовно собранных сокровищ. Все, что было собрано в России, погибло, как позже погибло, украдено культурными бандитами накопленное мною в Париже». Пока было возможно, Осоргин продолжал активно печататься в ряде тогда еще свободных периодических изданий и, имея высокий авторитет в литературной среде, был избран первым председателем Всероссийского союза журналистов, а также товарищем (заместителем) председателя Союза писателей. Активно участвовал он и в работе «Studio Italiano» – независимого итало-фильского кружка (вместе с П. Муратовым, Б. Зайцевым, А. Дживелеговым, Б. Грифцовым,М. Хусидом и др.).

В 1917-1919 гг. Осоргин написал серию новелл, вошедших в сборник «Из маленького домика», – многие из них навеяны итальянскими воспоминаниями. В новелле «Любовь» он писал:

«Почему-то лучшее из пережитого мною вставлено в рамку чужих стран, чаще всего той страны, которая мне стала не совсем чужой, совсем не чужой, совсем, совсем не чужой… Хотя все это для меня было обычным, почти обывательским, но я так люблю Италию, что, живя в ней и вспоминая о ней, – пьян ею. Люблю ее за то, что вся она святая, драгоценная и светлая».

В другой новелле – «Фотографии» – он, рассматривая висевшие в его комнате фотографии с любимыми видами Италии, размышлял о природе большевистского режима:

«Жертвы вивисекции, мы толкаемся в социальной лаборатории, как в трамвае, спеша если не занять место, то хоть прицепиться к грохочущему и в пропасть несущемуся вагону жизни… И, ставши в очередь, один в затылок другому, мы любуемся на Млечный Путь, мы чтим поэзию и воблу, целуя сахаринныеуста, смеясь по карточке, рыдая по декрету. Если бы можно было засунуть голову под крыло – и спать, спать, спать. И спим. И тяжелы наши сны! И страшно наше пробуждение!»

Вскоре М. Осоргин, как активный член Комиссии помощи голодающим и как редактор печатного органа «Помгола», был арестован, находился в Лубянской тюрьме, был приговорен к расстрелу, замененному ссылкой в Казань.

В 1922 г. М. А. Осоргин, в числе многих других представителей русской интеллигенции, был выслан за границу. В те первые месяцы новой эмиграции он снова посетил Италию. Заключительную неделю он провел во Флоренции, которая, по его словам, безусловно входила в список «святых мест, дорогих воспоминанию, которые нужно посетить»:

«За то ли, что и сейчас я верен себе, – но только случается чудо: Флоренция чарует прежним очарованием». Свой последний день во Флоренции Осоргин провел во Фьезоле – одном из своих любимых мест в Италии, откуда, по его словам, открывается «лучший вид на глубочайший и одухотвореннейший город Италии». На закате в монастыре св. Франциска, при органных звуках Ave Maria, он, всегда считавший себя атеистом, даже помолился:

«Я молюсь звукам, их бессловесному разуму, их могучей силе уносить с собою ввысь и вширь, очищать помысел и покоить философским покоем. Так ново и так странно молиться: земля сливается с небом и прошлое с будущим. Как счастливы те, кто умеют молиться! Как им просто жить! Я благодарен глубоко Флоренции за это последнее Ave Maria! Не растопив льда – оно согрело душу».

В самом конце 1923 г. М. Осоргин, резко отрицательно воспринявший приход к власти фашистов в Италии, переехал в Париж. В 20-40-е годы он стал одним из самых значительных писателей русского зарубежья (его роман «Сивцев Вражек», к примеру, был издан беспрецедентным для эмиграции тиражом в 40 тысяч экземпляров и переведен на все основные европейские языки).

Во время Второй мировой войны, после капитуляции Франции, М. Осоргин вместе с женой Татьяной Алексеевной (урожденной Бакуниной) уехал из оккупированного немцами Парижа в местечко Шабри на юге Франции. Оттуда он, уже тяжело больной, с риском для жизни переправлял в Америку и нейтральные страны Европы статьи, разоблачающие фашистский режим. Михаил Андреевич Осоргин скончался в Шабри 27 ноября 1942 г. и был похоронен на местном кладбище.