Читать книгу "Знаменитые русские о Флоренции"

Письмо А. Н. Майкову, 26 августа 1869 г. из Дрездена.

«Русскую баню на полке – только с этим и можно сравнить, и это день и ночь; воздух чист, – это правда, небо ясно и голубо, солнца ужасно много, – но все-таки невыносимо. Я видел собственными глазами в тени (в чрезвычайной тени и с закрытием) – тридцать пять градусов реомюра. Тридцать один, тридцать два в последние три недели было делом почти обыкновенным. По ночам природа смягчалась и давала нам двадцать шестьреомюра; ну тут отдыхали…»

Письмо Н. Н. Страхову, 26 августа 1869 г. из Дрездена.

«Теперь прошу Вас, милый мой друг, прибегнуть к силе Вашего воображения и представить себе, каково нам было оставаться во Флоренции июнь, июль и ½ августа! Я никогда еще в моей жизни ничему подобному не подвергался! В гидах объявлено, что Флоренция, по положению своему, зимой – один из самых холодных городов Италии (то есть настоящей Италии, разумеется буквально – полуостров); летом же один из самых горячих пунктов всего полуострова и даже всего Средиземного моря, и только разве некоторые пункты Сицилии и Алжира могут равняться с нею постоянством, упорством и размером жара. Ну вот это-то пекло мы и вынесли на себе, как русские люди, которые все выносить способны… И представьте, в этакой жаре, без капли дождя, воздух, при всей своей сухости и накаленности, был чрезвычайно легок; зелень в садах (которых во Флоренции до безобразия мало – все один камень), – зелень не увядала, не желтела, а, напротив, казалось, еще пуще тучнела и зеленела; цветы и лимоны, казалось, только и ждали этого солнца. Но что для меня, арестованного во Флоренции обстоятельствами, было всего страннее, так это то, что шатающиеся иностранцы (а из них много народу очень богатого) наполовину остались во Флоренции и даже вновь приезжали…Яне понимал, ходя по городу и встречая нарядных англичанок и даже француженок, как можно жить добровольно в таком аде, имея деньги на выезд».

Письмо С. А. Ивановой, 10 сентября 1869 г. из Дрездена.

Вид на Дуомо из парка Боболи. Слева – дворец Питти (фото конца XIX в.).

Лишь в конце августа, получив наконец ожидаемые деньги, Достоевские смогли выехать из Флоренции и через Болонью, Венецию (где провели несколько дней), Триест, Вену и Прагу приехали в Дрезден.

Уже находясь в Германии, Достоевский вынужден был признать, что, несмотря на все ужасы флорентийского лета, Флоренция оказалась не таким уж плохим местом для его здоровья и способности к работе:

«Горячий, знойный и сухой воздух флорентийский был решительно целебен моему здоровью (да и Аня не жаловалась; напротив даже), главное – нервам. Даже падучая уменьшилась, и именно в самый жар; да и вообще во Флоренции припадки не имели большой силы. Теперь же я постоянно болен (может быть, с дороги). Не знаю, простудился ли я, или лихорадка моя от расстройства нервов. В три недели было уже два припадка – и оба злокачественные, тяжелые».

Письмо С. А. Ивановой, 10 сентября 1869 г. из Дрездена.

14 сентября 1869 г. в Дрездене родилась дочь Достоевских Любовь.

Александр Иванович Герцен

Александр Иванович Герцен (6.04.1812, Москва – 21.01.1870, Париж) – писатель, философ, публицист, общественный деятель. Внебрачный сын богатого помещика Ивана Александровича Яковлева и немки Луизы Гааг, которую отец Герцена, возвращаясь после путешествия по Европе, взял с собою в Москву. В 1833 г. окончил Московский университет с серебряной медалью. В следующем году был арестован за участие в студенческих кружках; девять месяцев провел в тюрьме. Последующую ссылку отбывал в Перми, Вятке, Владимире, Новгороде. В 1842-1847 гг. жил в Москве; с 1847 г. – в эмиграции. С ранних лет Герцен испытывал особый интерес к Италии: в тюремном заключении в Крутицких казармах изучал итальянский язык; одновременно читал русский перевод книги «Мои темницы» итальянского литератора-патриота Сильвио Пеллико, десять лет проведшего в австрийских тюрьмах.

По пути в ссылку в Пермь Герцен уже читал в оригинале «Божественную комедию» Данте; на одной из станций Владимирского тракта написал на «оконнице» по-итальянски два фрагмента из Данте, полагая, что терцины великого флорентийца «равно хорошо идут и к преддверию ада, и к сибирскому тракту». В самой ссылке «Божественная комедия» очень поддерживала его. В июле 1835 г. он писал из Вятки Сазонову и Кетчеру: «Я в Данте нашел вещь важную и дивную». В январе 1837 г., в день рождения архитектора Александра Витберга, в Вятке были разыграны под руководством Герцена живые картины», в основе которых – сюжеты из Данте. Главную роль, разумеется, исполнял сам Герцен. Очевидцы говорили, что играл Герцен вдохновенно, и ему искренне аплодировали. Сам он признавался: «Ежели когда я буду в нужде, могу идти в бродячие актеры».

Свою невесту (впоследствии жену) – Наталью Александровну Захарьину – Герцен часто называл в письмах «Моя Беатриче», поощрял ее к изучению итальянского языка. Вместе они мечтали уехать в Италию.

Есть много свидетельств того, что Герцен собирался посетить Флоренцию еще во время своего первого путешествия в Италию. Тогда, в октябре 1847 г. он отправился из Парижа на Апеннины со всей семьей – матерью Луизой Ивановной, женой Натальей Александровной, восьмилетним Сашей, четырехлетним Колей и трехлетней Натальей (Татой):

«В Италию, в Италию! Мне хотелось отдохнуть, хотелось моря, теплого воздуха, пышной зелени и людей – не так истасканных, не так выживших из сердца».

21 сентября (н.с.) 1847 г. он писал (еще из Парижа) Т. А. Астраковой о намерении сделать Флоренцию важным пунктом путешествия:

«После первого октября мы садимся в дилижанс и едем в Шалон, там садимся на пароход и едем в Марсель, там пересаживаемся и едем в Геную – Ливорно – Флоренцию, где примемся думать о зимних квартирах».

Позднее основными пунктами поездки было решено сделать Ниццу (где Герцен с семьей пробыли около трех недель) и Рим, но города Тосканы (Ливорно, Пиза и, разумеется, Флоренция) в планах остаются. 20 ноября Герцен писал Г. И. Ключареву из Ниццы:

«Мы едем отсюда 22-го, – если хорошо будет, т. е. не бурно море, то мы поедем на пароходе в Геную, где пробудем дней 5, оттуда в Ливорно, откуда по железной дороге через Пизу во Флоренцию – оттуда или сухим путем в Рим или морем в Чивитту-Веккию. В Риме, вероятно, останемся до июня…»

Уже в Генуе русские путешественники увидели признаки национального пробуждения итальянцев: граждане Сардинского королевства были воодушевлены реформами короля Карла-Альберта. Искреннее ликование генуэзцев, ощущавших изменения как подлинное «воскресение», напомнило Герцену пасхальные праздники в далекой России:

«Кому из вас не случалось проезжать по селу в светлый праздник, – все нарядно, радостно; мужичок выпил стаканчик и рассеял думу об оброке, баба надела новый сарафан и забыла о барщине, парни гуляют, как будто нет рекрутства, девки не думают о насильственном браке, дети играют в чистых рубашонках… Представьте же себе не село, а целую страну в торжественном наряде – страну, празднующую светлое воскресение свое, и представьте себе, что эту страну называют Италией!»

Общее чувство обновления захватило и самого Герцена:

«И только что я поставил ногу на итальянскую землю, меня обняла другая среда, живая, энергическая, вливающая силу и здоровье. Я нравственно выздоровел, переступив границу Франции, я обязан Италии обновлением веры в свои силы и в силы других, многие упования снова воскресли в душе, яувидел одушевленные лица, слезы, я услышал горячие слова. Бесконечная благодарность судьбе за то, что я попал в Италию в такую торжественную минуту ее жизни, исполненную тем изящным величием, которое присуще всему итальянскому – дворцу и хижине, нарядной женщине и нищему в лохмотьях…»

В Генуе, однако, Герцен опять поменял планы: его неудержимо манил Рим, где тоже нарастало революционное брожение. Поэтому из Ливорно он лишь на несколько часов поездом съездил в Пизу и продлил пароходный билет до Чивитта-Веккья, откуда почтовой каретой приехал в Рим. Друзьям он сообщал, что пробудет там до середины апреля 1848 г., откуда непременно поедет-таки во Флоренцию.

Впрочем, короткая остановка в главном порту Великого герцогства Тосканского – Ливорно – очень запомнилась Герцену: там он впервые в Италии увидел «чивику» – дружину народного ополчения:

«Я вообще не люблю ни орудий, ни солдат, но если уж есть необходимость в вооруженной силе, то внутренняя стража, составленная из граждан и не одетая в шутовской мундир, всего менее оскорбляет. По счастию, тосканская чивика еще не успела нашить себе мундиры, люди, одетые кто во что попало, в бархатных и суконных куртках, в блузах всех цветов, в пальто всех покроев, с круглыми шляпами и в фуражках, с перевязью через плечо и с ружьем, занимали все караулы. Вы не можете представить себе, до какой степени это отсутствие мундира облагораживает часового. Мундир отрезывает человека от людей, для солдата существует полк, знамя, военная честь, а не честь гражданина, не город, не семья; это человек иного мира, его ремесло – убивать по назначению начальства, и потому он одет иначе… Мундир – риза, облачение; солдат не мирянин, он жрец смерти, человеческих жертвоприношений. Надевать мундир на Национальную гвардию – нелепость или желание из нее сделать такое же покорное орудие в руках власти, как армии. Цель эта во Франции достигнута. Глядя на чивику в Ливорно, признаюсь, я не мог удержаться, чтоб не подумать, что было бы с нашим другом Сергей Сергеевичем Скалозубом, если б он вдруг – нее Ливорно, а на Литейной или на Морской – увидел таких часовых…»

Спустя несколько дней после отплытия Герцена в Чивитта-Веккья, в Ливорно начались настоящие народные волнения во главе с литератором и историком Франческо Гверацци. Противостояние революционного Ливорно и более умеренной Флоренции, оплота Великого герцога Тосканского Леопольда II, будет и далее нарастать, апогеем чего станет осада и разгром непокорного Ливорно союзными Леопольду австрийскими войсками в мае 1849 г.

Можно предположить, что Рим притягивал Герцена в силу еще одного обстоятельства. Для своего обширного семейства ему счастливым образом удалось снять в «Вечном городе» апартаменты в доме по адресу: Corso, № 18. Именно здесь в конце 1780-х гг. в течение нескольких месяцев жил великий Иоганн Вольфганг фон Гете – кумир молодого Герцена, ставший даже персонажем некоторых его произведений.

Однако и в революционном Риме мысль о скором путешествии в Тоскану не оставляла Герцена. Узнав от московских друзей о болезнях в семье его старинного друга, профессора-историка Т. Н. Грановского и о намерении последнего ехать с женой лечиться в Европу, Герцен настойчиво просит В. П. Боткина (большого поклонника Италии) повлиять на Грановского, чтобы тот непременно приезжал в Тоскану – Пизу, Лукку, Флоренцию:

«Итак, Грановский собирается с Елизаветой Богдановной… Но зачем же в Эмс? – вот чего я не понимаю… Скажи, пожалуйста, Грановскому, что может ли быть что-нибудь полезнее и лучше, как ехать весной во Флоренцию и провести осень в Пизе. Мы провели бы тогда время вместе, а тут и bagni diLucca, и климат не немецкий… Во Флоренции я приготовил бы Грановским всё…»

В конце января 1848 г. Герцен написал и самому Грановскому:

«Жду с нетерпением твоего приезда, – я в апреле перееду во Флоренцию… Кабы можно было устроить небольшую прогулку тебе в Италию – поверь, Грановский, что одна и есть в Европе страна, которая может освежить, успокоить, заставить пролить слезу наслаждения, а не негодованья и грусти, – это Италия, и то в известных пределах…Я не знаю, отчего у меня в памяти какими-то светлыми точками, дорогими для меня, остались Генуя, Ливорно, Пиза. От Рима я ждал больше, об нем в три тысячи лет так накричали; но Италия не в одном Риме, она в каждом городишке на свои лад – и, черт знает что такое, никакого комфорту, никаких образованныхудобств, грязь, нечистота…, а хорошо, удивительно хорошо. Грановский, ведь мы, брат, не знали Италии, мы в ней столько же ошибались по минусу, сколько во Франции по плюсу. Мы все-таки судили всегда по форме, а не по содержанию…»

Однако планам совместной с Грановским поездки в Тоскану не суждено было сбыться: как писал Герцен в начале марта 1848 г. П. В. Анненкову, «революции меняют ежедневно вид Европы и мои планы путешествия». После почти месячного пребывания в революционном Неаполе Герцену захотелось ехать дальше на юг, в Палермо на Сицилии, а уже оттуда возвратиться во Францию. В том же письме Анненкову он высказывает мечту о будущей «федерации итальянских республик»:

«Итальянцы ужасно близки к республике, и тосканцы с римлянами впереди. Здесь республика будет иная, никакой централизации… Рим – нравственный узел, но не столица, он даже по отсутствию торговли, жизненности, по положению не может быть столицей. Генуя, Палермо, Болонья, Неаполь, Ливорно и Флоренция – великие граждане, но у них слишком много местничества, им надобно почетного старейшину, и этот старейшина – Рим…»

Поездка в революционную Сицилию, однако, тоже не состоялась. Из Неаполя Герцен вернулся в Рим, откуда снова думал ехать во Флоренцию и далее в Германию. Еще 25 апреля 1848 г. он писал Г. И. Ключареву о поездке в столицу Тосканы как о деле решенном:

«Послезавтра оставляю я Рим и еду во Флоренцию, откуда собираюсь в Турин… Жду бездну новых наслаждений во Флоренции, но в жары советуют приблизиться к Альпам: на нас, северных жителей, жары лета действуют, говорят, плохо…»

Спустя четыре дня Герцен сообщает тому же адресату из Рима:

«Сейчасмаменька садится на пароход, а я с детьми на паровоз и едем в две разные стороны: она прямо в Марсель – а я поезжу по Тоскане…»

Однако в самый последний момент известия о революции во Франции заставили Герцена в очередной раз изменить планы и устремиться кратчайшим путем в Париж – через Ливорно, Геную и Марсель.

А. И. Герцен впервые приехал во Флоренцию только осенью 1863 г. Тогда он выехал из Лондона на континент для выяснения возможностей перевода сюда «Вольной русской типографии» и редакции «Колокола» (среди вариантов нового центра революционной эмиграции рассматривались также Милан, Лугано, Брюссель). В двадцатых числах сентября он планировал встретиться во Флоренции с дочерьми – восемнадцатилетней Натальей (Татой) и двенадцатилетней Ольгой, которые жили тогда на о. Капри близ Неаполя вместе со своей воспитательницей, немецкой писательницей Мальвидой Мейзенбуг. «Итак, извольте собираться во Флоренцию. Мальвида писала о загородных домиках… – возьмите что-нибудь такое. Арно хорошо – но улица рядом будет скучна, я знакомых боюсь по-прежнему…»

Письмо дочерям 17 августа 1863 г. из Лондона.

К этому письму Герцен сделал приписку на немецком языке для М. Мейзенбуг:

«Если бы можно было найти небольшую дачу или дом немного подальше, это было бы превосходно. Это будет началом серьёзной жизни – после туристских каникул…»

Ближе к отъезду из Лондона письма Герцена дочерям наполняются все большим нетерпением скорой встречи в Италии. 24 августа 1863 г. он писал старшей дочери из Лондона:

«Милая Тата, время идет, и мне уже кажется, что я иногда слышу ваши голоса. Вижу твою сдобную фигуру и козлиную – Ольги…Что ты мне показываешь свои картины, а Ольга – свой язык… Но главный вопрос не решен – о переезде с типографией – и не может быть решён иначе как мною на месте. Мы помышляем ехать не просто от скуки (вообще я не знаю, что такое скука), а думаем: 1-е – что для вас на континенте гораздо лучше, и 2-е – при здешних ценах содержать на свой счет типографию (ничего не продается теперь) нельзя, или придется есть подошву с mushroom кетчупом [грибным соусом] и пить джин с водой…»

Обстоятельства заставили, однако, перенести встречу с дочерьми в Неаполь и на более поздний срок. 22 сентября 1863 г. Герцен вместе с двадцатичетырехлетним сыном Александром выехал из Ниццы в Геную; оттуда они через Ливорно 28 сентября прибыли в Неаполь, где оставались до 13 октября, условившись с Татой и Ольгой встретиться во Флоренции. На обратном морском пути из Неаполя в Ливорно Герцен случайно встретился на корабле с Ф. М. Достоевским, бывшим тогда в Италии вместе с А. П. Сусловой. В порту Ливорно Достоевский проводил Герцена в гостиницу и остался обедать с его семьей.

Вид на Lungamo Corsini и Ponte alia Carraia (фото 1870-х гг.).

Из Ливорно Герцен с детьми ездил в Пизу и Лукку, а в первых числах ноября 1863 г. приехал во Флоренцию, где оставался до 22 ноября, поселившись в «Hotel Americain» на Via Vigna Nuova. Тогда было принято решение оставить детей во Флоренции: дочерей – для учебы под присмотром Мейзенбуг; Александра – для продолжения профессиональных занятий нейрофизиологией в качестве ассистента немецкого ученого, профессора Флорентийского университета Морица Шиффа.

В тот раз во Флоренции Герцен встречался со старыми итальянскими друзьями, знакомыми еще по революционному движению 1850-х гг., – Джузеппе Дольфи, Альберто Марио, Антонио Мордини. Находились тогда во Флоренции и некоторые русские эмигранты: географ и социолог, сотрудник «Колокола» Лев Мечников; литератор, член «Земли и Воли» Виктор Касаткин; зоолог и тоже «землеволец» Александр Стуарт; искусствовед Алексей Фрикен. її ноября эта небольшая «русская колония» дала обед в честь Герцена – признанного лидера русской революционной эмиграции. Сам Герцен произнес два тоста – за «Землю и Волю» и за здоровье оставшегося в Лондоне Огарева; Герцен-младший – тост в память Андрея Потебни, недавно казненного руководителя революционной организации в Польше.

С помощью русских и итальянских друзей Герцену удалось тогда наладить транспортировку изданий Вольной Русской типографии морским путем через Ливорно и Константинополь в Одессу. Флоренция понравилась Герцену: он поддержал планы детей обосноваться там надолго, но сам переезжать не стал:

«Мне кажется, что если Италия сколько-нибудь осерьезнится и в самом деле поймет свою независимость, Флоренция была бы лучшим местом для нашей жизни. Посмотрим, что принесет время. При теперешней обстановке переезжать с типографией нельзя…»

Письмо В. Н. Кашперову 23 ноября 1863 г. из Ливорно.

Новое посещение Герценом Флоренции СОСТОЯЛОСЬ В начале 1867 г. Ехать из Ниццы самым коротким путем – морем – оказалось невозможно из-за сильного шторма, и 13 января, в русский Новый год, Герцен в почтовой карете, сначала в купе, а потом на банкетке рядом с кондуктором, отправился вдоль побережья в Геную:

«Мы ехалигб часов в дилижансе. Закрывшись – на банкетке была духота до предела; открывшись – вода обливала всего. Сегодня гром, молния и шторм, даже град».

Письмо Н.Π. Огареву 15 января 1867 г.

Из Генуи (где он жил в «Hotel de la Ville») Герцен уже поездом, через Алессандрию и Модену, добрался до Болоньи («Hotel Bran»), а оттуда – снова поездом – выехал во Флоренцию. 18 января 1867 г. вечером он прибыл на вокзал Santa-Maria Novella и отправился на квартиру детей, которые жили на левом берегу Арно недалеко от церкви Santa-Maria del Carmine по адресу: Via Santa Monaca, № 41, третий этаж. В написанном сразу же по приезде письме Огареву он выразил первое впечатление от встречи с детьми:

«Ольга несколько сложилась, умна умом и воображением, хотя ничему неучится. Тата занимается довольно, хотя собой недовольна. Саша в самом деле работает…» Молодой французский историк Габриель Моно, флорентийский приятель Александра Герцена-младшего (впоследствии ставший мужем Ольги Герцен), писал своему отцу о состоявшемся в те дни первом знакомстве с Герценом:

«Я просто наслаждался знакомством с ним. Это очень симпатичный человек, одна из тех сильных и жизнерадостных натур, из которых мысль, красноречие, нежность изливаются волнами, без расчета и самоконтроля, свойственного холодным западным натурам. Яне встречал столь блестящих, столь естественных и столь многосторонних собеседников. Нет такого научного, философского и литературного вопроса, которого бы он не коснулся с оригинальностью и неистощимым остроумием…»

28 января Герцен посетил во Флоренции Жозефину Адамовну Муравьеву (урожденную Бракман), вдову декабриста Александра Михайловича Муравьева, умершего в Тобольске в ноябре 1853 г. (После смерти мужа Муравьева вернулась в европейскую Россию с шестью детьми, родившимися на поселении в Сибири, затем жила в Швейцарии, потом во Флоренции, где и скончалась в 1886 г.)

Погода в январе-феврале 1867 г. во Флоренции была до того плоха, что Герцен даже не рискнул сходить, как планировал, в популярную среди иностранцев библиотеку – «Кабинет Вьессё» в Палаццо Буондельмонте на площади Санта-Тринита:

«Погода была до того дурна, что я к Vieuseux не ходил… Думаю, через две недели ехать в Венецию. Здесь жизнь все же слишком юна и бойка – хотелось бы пообдуматься одному»

Письмо Н. П. Огарёву 22 января 1867 г.

«Погода вполовину сгубила все удовольствие: в комнатах стужа, темно, во двор нельзя выйти от дождя»

Письмо С. Тхоржевскому 22 января 1867 г.

В те дни Герцен, живущий во Флоренции у сына ПО адресу: Piazza San Felice, № 9, собирает вместе с профессором М. Шиффом небольшой революционно-интеллектуальный кружок – большей частью из молодых профессоров университета. Общается он и с представителями «русской колонии»: уже известным ему А. Фрикеном, скульптором Парменом Забело, художником Михаилом Железновым. Как всегда, он находится в постоянной переписке с Огаревым и Станиславом Тхоржевским, польским эмигрантом, ближайшим сотрудником Герцена по издательскому делу, переехавшим в 1865 г. из Лондона в Женеву. Тогда же во Флоренции Герцен отметил невеселый юбилей – 20 лет своей эмиграции (он выехал из Москвы зі января 1847 г.).

Портрет А. И. Герцена работы Н. Н. Ге, написанный во Флоренции (1867 г.)

В те же дни Герцен познакомился с живущим во Флоренции на Piazza Independenza русским художником Николаем Николаевичем Ге, который оставил воспоминания об этой встрече:

«Неожиданно для нас пришел к нам А. И. Герцен, приехавший во Флоренцию. Мы обрадовались. Он был любимым писателем нашей молодости. Я подарил своей жене, еще невесте, «По поводу одной драмы», как самый дорогой подарок. Несмотря на то, что у меня был его фотографический портрет, который он прислал нам через общего с нами приятеля, впечатление при встрече было новое, полное, живое. Небольшого роста, плотный, с прекрасной головой, с красивыми руками; высокий лоб, волосы с проседью, закинутые назад, без пробора, живые умные глаза энергично выглядывали из-за сдавленных век; нос широкий, русский, как он сам называл, с двумя резкими чертами по бокам, рот скрытыйусами и короткой бородой. Голос резкий, энергичный, речь блестящая, полная остроумия. Целый вечер мы переговорили обо всем; заметно было, что ему было легко и хорошо, видно было, что он был доволен встретить простых русских людей, которые были ему пара; ему уже недоставало последние годы его жизни этого общества. Политические горизонты сузились, семейная жизнь сломилась; дети… дети всегда живут своею жизнью и подтверждают истину: пророк чести не имеет в доме своем…»

Те и Герцен сошлись тогда очень близко, и художник попросил нарисовать портрет Герцена:

««Александр Иванович, не для вас, не для себя, но для всех тех, кому вы дороги, как человек, как писатель – дайте сеансы: я напишу ваш портрет». Он ответил, что готов, – когда прикажете, – и исполнил эти пять сеансов с немецкою аккуратностью».

Н. Н. Ге так описывает первый сеанс:

«Наконец я приготовился к сеансу. Меня всегда начало тревожит. Я боюсь, что-нибудь бы не помешало, боюсь за свои силы. Он пришел со своей старшей дочерью Натальей Александровной. (Тата Герцен рисовала отца одновременно с Те – А. К.) Мы сели – я работать, онпозироватъ. У ног моих лег белый, как снег, пудель (ему же кличка была «Снежок»), милая умная собака… В минуты отдыха, он встав, осматривал все, что было на стенах. Тут же висело повторение «Тайной вечери» в уменьшенном виде, в мастерской стояли неоконченные «Вестники Воскресения». Он долго смотрел «Тайную вечерь»: «Как это ново, как верно»…» В феврале 1867 г. Герцен на несколько дней ездил в Венецию, где встречался с триумфально прибывшим в город Джузеппе Гарибальди, а также стал свидетелем возрожденного спустя много лет венецианского карнавала (во времена австрийского владычества, с 1797 по 1866 г., карнавалы не проводились).

Дом на Piazza San Felice, где в конце 1867 г. жил А. И. Герцен (современное фото).

Утром 28 февраля 1867 г. Герцен вернулся во Флоренцию. Погода продолжала оставаться скверной: стало теплее, но дожди продолжали идти, не переставая:

«Погода страшная. Климат Флоренции – совершеннейшаяложь. Это мерзейший котел в Италии, в котором летом печет, а зимой гадко и десять повальных болезней. Теперь свирепствует скарлатина. У меня страшнейший насморк…»

Письмо Огареву 4 марта 1867 г.

Накануне отъезда из Флоренции, g марта, Герцен присутствовал на лекции сына Александра в университете, которой остался очень доволен:

«Успех Саши вчера был полный и заслуженный. Он свою лекцию («О продолжающейся жизни перерезанного нерва») прочел щегольски, не останавливаясь, не ломаясь, просто, прекрасным слогом и интересно… По-итальянски он говорит лучше Шиффа…»

В одном из более поздних писем Герцен иронически сравнивал флорентийские лекции сына с проповедями Савонаролы: только флорентийский монах «вещал о духе», а Герцен-младший – «о нервах в желудке».

10 марта Герцен выехал из Флоренции поездом в Геную через Болонью, отказавшись от морского пути через Ливорно («четырнадцать часов чугунки, но делать нечего: дождь льет, как из ведра, и в вагоне покойнее сидеть, чем в каюте»), а уже оттуда – пароходом в Ниццу.

21 ноября 1867 г. Герцен снова приезжал во Флоренцию из Турина вместе со старшей дочерью Татой. В этот раз они опять остановились на Piazza San Felice. Они приехали как раз в день семнадцатилетия Ольги, но торжество омрачалось тревожной политической обстановкой в Италии: французская армия Наполеона III и папские наемные войска разгромили армию Гарибальди, и в стране вновь воцарилась реакция. 23 ноября Герцен писал Огареву о настроениях во Флоренции:

«Здесь великая скорбь налегла на всем…, люди все-таки сердцем солидарны со страной. Всё чувствует обиду – всё чувствует пятно и преступление…»

В конце ноября сын Александр познакомил Герцена с юной флорентийкой Терезиной Феличи, которая приходила позировать Тате Герцен и обучалась у нее французскому языку и музыке; Александр сообщил отцу, что намеревается жениться (свадьба состоялась летом следующего года)

15 декабря 1867 г. Герцен уехал из Флоренции в Милан. Судя по авторским пометкам, именно в конце 1867 г. им были написаны важные тексты о грядущей судьбе Италии, ставшие материалом для ряда статей и вошедшие затем в «Былое и думы»:

«Что ждет Италию впереди, какую будущность имеет она, обновленная, объединенная, независимая? Ту ли, которую проповедовал Маццини, ту ли, к которой ведет Гарибальди…ну, хоть ту ли, которую осуществлял Кавур?»

Видя печальные, по его мнению, примеры Франции и Италии, выхолостивших республиканско-демократические идеалы, Герцен сомневается «в будущности латинских народов», «в их будущей плодотворности»:

«Им нравится процесс переворотов, но тягостен добытый прогресс. Они любят рваться к нему – не достигая… Итальянская революция была до сих пор боем за независимость. Конечно, если земной шар не даст трещины или комета не пройдет слишком близко и не накалит нашей атмосферы, Италия и в будущем будет Италией, страной синего неба и синего моря, изящных очертаний, прекрасной, симпатической породы людей, людей музыкальных, художников от природы…»

Но то, что Италия из страны клерикально-деспотической сделается страной буржуазно-парламентской, «из дешевой – дорогой, из неудобной – удобной и проч. и проч.», – этого, по мнению Герцена, «мало», и с этим «далеко не уйдешь». Раньше энергетику итальянского народа поддерживала борьба за национальную независимость, за объединение страны. Что готовит будущее?

«Будет ли что Италии сказать и сделать на другой день после занятия Рима?.. Независимость сама по себе ничего не дает, кроме прав совершеннолетия, кроме места между пэрами, кроме признания гражданской способности совершать акты – и только… Я не виню ни большинство, плохо приготовленное, усталое, трусоватое, еще больше не виню массы, так долго оставленные на воспитание клерикалов, я не виню даже правительство; да и как же его винить за ограниченность, за неуменье, за недостаток порыва, поэзии, такта».

Но при таком развитии событий будущая судьба нации незавидна:

«Если Италия вживется в этот порядок, сложится в нем, она его не вынесет безнаказанно. Такого призрачного мира лжи и пустых слов, фраз без содержания трудно переработать народу менее бывалому, чем французы. У Франции всё не в самом деле, но все есть, хоть для вида и показа; она, как старики, впавшие в детство, увлекается игрушками; подчас и догадывается, что ее лошади деревянные, но хочет обманываться. Италия не совладает с этими тенями китайского фонаря, с лунной независимостью, с церковью, презираемой и ненавидимой, за которой ухаживают, как за безумной бабушкой в ожидании ее скорой смерти. Картофельное тесто парламентаризма не даст итальянцу здоровья. Его забьет, сведет сума эта мнимая пища инее самом деле борьба. А другого ничего не готовится. Что же делать? Где выход? Не знаю…»

В последний раз А. И. Герцен приехал во Флоренцию из Парижа 2 ноября 1869 г. Причиной поездки стало сообщение из Флоренции от Александра-младшего о тяжелом психическом расстройстве Натальи, которую преследовал угрозами итальянский поклонник. Сразу по приезде Герцен поспешил к больной дочери, жившей тогда на левом берегу Арно, в новой большой квартире Александра (к тому времени женившегося на итальянке и имевшего маленького сына) в «Casa Fumi» у Porta Romana. (Ольга и Мейзенбуг жили в то время в квартире по адресу: Via del Presto di San Martino, № 11, рядом с Piazza di Santo Spirito). Для себя Герцен снял номер в «Hotel New-York» на Lungarno Corsini рядом с Ponte alia Саггаiа.

Через несколько дней во Флоренцию приехали вторая жена Герцена Н. А. Тучкова-Огарева вместе с их общей дочерью Лизой, и Герцен перевез Наталью с сиделкой в небольшой пансион на Via Montebello. Несколько дней и он, и Тучкова-Огарева не отходили от постели больной Таты.12 ноября Герцен писал Огареву:

«Содержатель пансиона лупит с нас троих (из троих – двое почти ничего не едят) и с горничной по 50 фр. в день. А со свечами, вином и extra выходит dojo… Он смекнул, что переезжать нам нелегко. – Нитапит est <лат.; в значении: «слаб человек» >.»