Читать книгу "Фотоателье ненаступивших дней"

Алексей Корнелюк
Фотоателье ненаступивших дней

Фотоателье ненаступивших дней

Алексей Корнелюк

ФОТОАТЕЛЬЕ

НЕНАСТУПИВШИХ ДНЕЙ

роман

Глава 1. Лицо без выражения

Люди ненавидели свои фотографии на паспорт сильнее, чем некоторых родственников. Родственника можно не приглашать на день рождения, заблокировать, переждать. Паспорт приходилось носить с собой десять лет. В нём человек оставался с приплюснутыми ушами, тяжёлыми веками и тем выражением, которое возникало, когда незнакомый мужчина за камерой говорил: подбородок чуть ниже, рот закройте, прямо смотрим.

– Я так ужасно выгляжу?

Женщине было лет сорок пять. Или пятьдесят два. Возраст начинался возле глаз, спускался к шее и там почему-то прекращался, потому что ниже всё было обтянуто белой водолазкой с таким усердием, будто её натягивали двое. Илья развернул монитор.

– Выглядите нормально.

– Это не нормально.

Она ткнула длинным бледно-розовым ногтем в экран и обвела всё лицо.

– Вот здесь уберите.

– Что именно?

– Вот это.

Камера почти не соврала: тени под глазами, нос слегка вправо, губы сжаты. В жизни женщина держала их точно так же, только разговаривала. Илья предложил выровнять цвет кожи и убрать блеск. Морщины – немного смягчить. Все нельзя. Второй подбородок нельзя. Шею нельзя. Нос уменьшать нельзя. Лицо должно соответствовать внешности, хотя за одиннадцать лет работы Илья понял: именно это требование люди считали самым оскорбительным.

– Сделайте ещё раз.

Он поправил высоту стула. За спиной женщины висел серый матовый фон. Нейтральный, без пятен и складок. Илья иногда ему завидовал. Серый фон никому ничего не обещал, поэтому к нему почти не было претензий.

– Плечи опустите.

– Они опущены.

– Тогда не поднимайте сильнее.

Женщина опустила их на три миллиметра и стала выглядеть так, будто её приговорили к чему-то неприятному, но не неожиданному. Илья попросил чуть повернуть голову, вернул её обратно, поймал линию глаз и нажал кнопку. Женщина моргнула, возмутилась, почему он вообще фотографировал, если видел, что она моргает, и потребовала третий кадр. На третьем ей не понравилась злость. На четвёртом она сочла себя слишком серьёзной. На пятом согласилась чуть улыбнуться, но так, чтобы паспортная система не заметила.

– Вот этот, – сказала она наконец.

– Хорошо.

– Только шею подправьте.

– Шею нельзя.

– Почему шею нельзя? Шея же не лицо.

У Ильи зазвонил телефон. На экране появилось имя Лены. Он перевернул аппарат экраном вниз.

– Потому что она ваша, – сказал он.

Женщина замолчала. Илья понял, что получилось грубее, чем собирался, и почти сразу понял второе: собирался именно так. Центр изготовления документов «Точный кадр» занимал первый этаж старого административного здания между аптекой и мастерской по ремонту телефонов. Четыре рабочих стола, три принтера, ламинатор, касса, пластиковая пальма и запах бумаги, курток, нагретого пластика и кофе, который Илья заваривал утром, забывал выпить и находил вечером под серой плёнкой. На стеклянной двери белыми буквами было написано: «ФОТО НА ДОКУМЕНТЫ. КСЕРОКОПИЯ. ПЕЧАТЬ. ЛАМИНИРОВАНИЕ. СКАНИРОВАНИЕ. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ФОТОГРАФИЙ». В слове «ламинирование» кто-то ногтем соскоблил две буквы, и услуга теперь выглядела незаконной.

В очереди сидел курьер с квадратным рюкзаком и пожилая женщина, прижимавшая прозрачную папку с документами так, словно там лежало сердце и его могли потребовать для копии. Из подсобки вышла Тамара Викторовна – невысокая, плотная, с короткими волосами цвета варёной моркови. Она красила их сама и называла оттенок медным. Медный оттенок получался у старых труб. У Тамары Викторовны выходило предупреждение.

– Илья Алексеевич, у вас очередь.

– Я вижу.

– Если видите, почему человек сидит?

– Потому что ждёт.

– Не умничайте с утра.

– Уже половина третьего.

– Тем более.

Она заглянула на экран, где женщина в белой водолазке требовала оставить от неё только официально допустимые части. Тамара Викторовна напомнила о проверке в пятницу. Четвёртый день подряд. Все согласия разложить по датам, чеки подколоть, пустые поля в базе заполнить, а Коле запретить сохранять файлы как «мужик один», «баба синяя кофта» и «ребёнок орёт». Если это увидят, платить будут из зарплаты.

– У Коли нет зарплаты, из которой можно заплатить, – сказал Илья.

– Есть. Маленькая, но есть.

Из подсобки что-то упало.

– Всё нормально! – крикнул Коля.

Тамара Викторовна закрыла глаза.

– Вот именно поэтому я и переживаю.

Она ушла выяснять, что именно нормально. Илья отправил фотографии на печать. Принтер втянул лист, задумался и зашуршал. Внутри что-то щёлкнуло. Илья иногда представлял, что там сидит маленький злой человек и с утра решает, кому испортить заказ. Телефон снова завибрировал. Лена.

Он видел её последний раз три недели назад на похоронах отца. Она пришла раньше него, стояла у входа в крематорий и держала бумажный стаканчик. На ней было серое пальто, которое Илья помнил ещё по их совместной жизни. Пальто пережило их отношения, пандемию, несколько периодов, когда Лена резко меняла себя, и по-прежнему пахло тем же дешёвым яблочным шампунем. Она обняла Илью, а он подумал не об отце в соседнем помещении, а о том, что Лена всё ещё моет волосы этой дрянью. Стыдно стало позже, уже дома, когда он ел холодные пельмени над раковиной.

Три недели после похорон люди звонили чаще, чем за предыдущие три года. Сначала спрашивали, как он держится. Потом – разобрал ли вещи. Потом – что будет с квартирой. Звонки становились деловыми, будто смерть отца была ремонтом, который затянулся и мешал соседям. Лена звонила насчёт ключей, коробки с книгами и документов. Илья почти не слушал. Ему хотелось курить, хотя он бросил восемь лет назад, и ударить двоюродного брата Мишу, который возле гроба сказал: «По крайней мере, не мучился долго». Как будто отец выиграл скидку на смерть.

Курьер сел перед камерой. Ему нужна была виза в Китай, но агентство сказало «три на четыре». Илья открыл требования, попросил снять куртку, потом выяснилось, что под ней ничего нет, потому что в машине было жарко. Пришлось застегнуть молнию ниже, убрать волосы со лба и выдать одноразовую расчёску. Курьер спросил, нет ли лака для волос.

– Это фотоцентр.

– Мало ли.

Потом пришла мать с пятилетней девочкой, которая оторвала лист от пластиковой пальмы. Мать сказала: «Это ребёнок». Илья ответил, что пальма тоже не настоящая. Девочка сообщила, что пальма страшная, и мать неожиданно засмеялась. На секунду её лицо стало нормальным – не красивым, не правильным, просто живым. Илья успел подумать, что именно в этот момент её и стоило бы фотографировать. Потом лицо снова закрылось.

В пятнадцать двадцать пришёл мужчина с разбитой губой. В пятнадцать сорок пожилая пара принесла снимок умершего сына и попросила убрать с заднего плана чужую руку. В шестнадцать десять женщина в форме железнодорожницы сканировала диплом девяносто восьмого года и повторяла, чтобы Илья не потерял оригинал, хотя диплом всё время лежал перед ней. К пяти часам он начал чувствовать собственное лицо. Вежливость, если держать её слишком долго, тоже становилась мышечной судорогой.

В такие часы центр становился особенно похож на маленькую фабрику удостоверенной личности. На одном столе лежали копии свидетельств о рождении, на другом сохли фотографии на пропуск, у кассы женщина спорила, почему ламинирование справки стоит дороже самой справки, а принтер время от времени втягивал бумагу под углом и возвращал её с мятым краем. Илья знал, сколько секунд нужно дать листу остыть, чтобы нож резака не смазал краску, знал, какая бумага начинает желтить через год, какие пластиковые конверты трескаются зимой и почему фотографию на иностранную визу лучше делать до обеда, пока человек ещё не успел поссориться с консульством у себя в голове.

Ему нравилась эта часть работы, хотя он никогда не признавался. Не люди – порядок. Точное расстояние от макушки до края, правильный размер лица, четыре фотографии из одного файла. В профессии было утешение: требования существовали до клиента и переживали его недовольство. Если голова должна занимать определённый процент кадра, никакие разговоры о внутренней красоте не меняли число. Иногда Илье казалось, что он остался в «Точном кадре» именно поэтому. Здесь можно было сделать правильно хотя бы прямоугольник бумаги.

Коля любил другую часть – людей. Он мог запомнить имя ребёнка, который приходил полгода назад, спросить у старушки, как прошла операция, дать курьеру зарядку и потом удивляться, почему за смену не успел половину заказов. Илья считал это профессиональным дефектом. Тамара Викторовна – угрозой производительности. Клиенты – хорошим сервисом. В результате Коля получал больше чаевых всех, хотя официально чаевые у них не существовали. Лена прислала сообщение: «Надо решить по квартире. И коробки твои у меня. Не исчезай, пожалуйста».

Фраза «не исчезай» показалась наглой. Илья никуда не исчезал. Каждый день приходил к десяти, включал свет, протирал объектив, проверял бумагу, фотографировал чужие лица, вечером покупал еду, которую можно разогреть в одной тарелке. По субботам ехал в квартиру отца, открывал окна и стоял посреди комнаты, не понимая, с чего начинают разбирать жизнь умершего человека. Потом закрывал окна и уезжал. Исчезают эффектно: оставляют письмо, пустую квартиру, долги, женщину с вопросами. Илья просто старался не занимать много места.

На ноутбуке лежал роман, начатый семь лет назад. Файл назывался «Новый роман окончательный 4». До него существовали «Новый роман», «Новый роман 2», «Новый роман точно» и «Новый роман точно новый». Во всех было тридцать восемь страниц. Иногда менялось имя героя. В первой версии Андрей, во второй Кирилл, в четвёртой Илья решил не выпендриваться и назвал Максимом.

Первые двадцать страниц он знал почти наизусть. Герой возвращался после похорон матери в квартиру детства, находил там старый радиоприёмник и понимал, что прожил не свою жизнь. Сейчас Илья уже видел, насколько это было старательно. Радиоприёмник гудел символически, чашка трескалась символически, соседка смотрела символически. Даже пыль лежала так, будто заранее прочитала синопсис. На двадцать девятой странице появлялась женщина, очень похожая на Лену, только терпеливее. На тридцать восьмой начинался разговор, который должен был изменить всё. Семь лет Илья не мог решить, что именно.

Иногда он открывал файл, менял три слова и закрывал с ощущением работы. Иногда читал интервью настоящих писателей и раздражался на их дисциплину. Кто-то вставал в шесть утра, кто-то писал по тысяче слов в день, кто-то признавался, что первую книгу переписывал восемь раз. Илья предпочитал считать, что у него другая природа таланта: текст должен созреть. Слово «созреть» удобно тем, что у него нет срока годности. Отец однажды спросил:

– Ты его вообще закончишь?

– Закончу.

– Когда?

– Когда будет готов.

– У тебя холодильник десять лет гудит и всё ещё не готов сломаться.

Отец смеялся после этой фразы. Кажется, смеялся. Илья помнил, как поднимались плечи, как он запрокидывал голову, но сам звук всплывал плохо. Три недели назад он был уверен, что восстановит голос отца до каждой хрипотцы. Теперь память уже экономила на деталях.

Он открыл последнюю фотографию в телефоне. Отец сидел на кухне в майке, держал кружку и смотрел в сторону. Фокус ушёл на сахарницу. Отец получился мягким, почти прозрачным, сахарница – чёткой, белой, бессмертной. Илья приблизил лицо двумя пальцами. Изображение рассыпалось на квадраты.

– Илья Алексеевич, вы работаете или наследство делите? – спросила Тамара Викторовна.

Возле входа ждала старуха. Маленькая, сухая, в коричневом пальто и фиолетовом платке, с протёртым паспортом в руках.

– Мне менять.

– Садитесь.

Она медленно сняла пальто, сложила на соседнем стуле и осталась в сером шерстяном жакете. На груди была маленькая брошь в виде птицы. Илья опустил стул почти до конца, но старуха всё равно не доставала ногами до пола.

– Очки нужно снять.

– Я без них ничего не вижу.

– Смотреть надо прямо в объектив. Видеть там нечего.

Она сняла очки. Глаза сразу стали меньше и беззащитнее. Илья поправил лампу, попросил голову чуть левее, потом вернул назад. Старуха втянула щёки, когда закрыла рот.

– Не напрягайтесь.

– Я не напрягаюсь.

– Тогда просто дышите.

Вспышка осветила лицо. Илья сделал второй кадр и позвал к монитору. Старуха надела очки и долго смотрела на себя. Не спрашивала про морщины, подбородок, цвет кожи. Просто смотрела.

– Это не я, – сказала она.

Илья устал. Болела поясница, во рту стоял вкус холодного кофе, принтер требовал заменить картридж, Лена снова написала, Тамара Викторовна кому-то объясняла, что «срочно» – это в течение часа, а не пока человек стоит над душой.

– К сожалению, вы.

Старуха не обиделась. Сняла очки, протёрла их краем жакета.

– Нет, молодой человек. Я не в том смысле. Я внутри себя совсем другая.

Илья хотел ответить, что все внутри себя другие. Красивее, моложе, смелее. Внутри себя люди пишут книги, уходят от нелюбимых, не боятся звонков, вовремя приезжают к отцам в больницу и всегда находят правильные слова возле гроба. Потом садятся перед камерой, и от всего этого остаются только глаза, нос, подбородок и нейтральный фон. Он ничего не сказал.

– Печатайте, – попросила старуха. – Какая есть.

Когда она ушла, Илья отправил снимок на принтер и услышал за спиной тихий шорох. Серый фон едва заметно качнулся, хотя окна были закрыты и никто к нему не прикасался. В нижнем углу, возле самого пола, проступило тёмное влажное пятно. Оно медленно расползалось по ткани, как изображение на старой фотобумаге.

Глава 2. За серым фоном

Пятно росло без спешки. В шесть вечера занимало угол размером с ладонь, к закрытию добралось почти до сиденья стула. Оно не текло и не капало. Просто ткань темнела снизу, словно за ней стоял человек и медленно вставал.

– Тамара Викторовна.

Начальница считала кассу в подсобке и разговаривала сама с собой: двести, четыреста, опять не сходится, кто принял наличные без чека, восемьсот.

– Тамара Викторовна.

– Если опять картридж, он заказан.

– У нас стена течёт.

– Стена не может течь.

– Тогда течёт воздух рядом с ней.

Она вышла с калькулятором и пачкой купюр, потрогала мокрый край двумя пальцами, растёрла влагу и понюхала. Тамара Викторовна нюхала всё подозрительное: воду из кулера, новые картриджи, кассовые ленты. Однажды понюхала клиента, когда тот утверждал, что не пил.

– Труба.

– Здесь нет труб.

– Везде есть трубы.

Коля вылез из подсобки с коробкой бумаги. Ему было двадцать три, но выглядел он на любой возраст от шестнадцати до тридцати пяти в зависимости от сна. Сегодня не спал. На футболке было написано «НЕ СЕГОДНЯ», и Тамара Викторовна каждый раз воспринимала это лично.

– Потоп? – спросил он.

– Снизу, – сказал Илья.

– Так не бывает.

– Спасибо. Теперь воде станет стыдно.

За серым полотном стояла широкая металлическая рама, прикрученная к стене. Её собрали ещё до появления Ильи и никогда не снимали. Тамара Викторовна решила отодвинуть конструкцию немедленно, потому что в пятницу проверка, а проверка в её мире объясняла всё: зачем мыть пластиковую пальму, переписывать журнал огнетушителей и запрещать Коле календарь с голой женщиной в подсобке.

Коля принёс пакет инструментов. В нём лежали молоток с треснувшей ручкой, две отвёртки, плоскогубцы, канцелярский нож и велосипедный ключ. Из соседней мастерской пришёл Арсен – худой, бородатый, с руками человека, который всю жизнь разбирает вещи дороже его месячной зарплаты. Он посмотрел на пятно и сразу сказал:

– Не труба.

– Почему? – спросила Тамара Викторовна.

– Здесь труба не идёт.

– Вы телефоны чините.

– А дом телефоны держит.

Она не стала спорить: человек с нормальной ножовкой временно становился экспертом по архитектуре. Первый болт сорвался внезапно. Коля ударился локтем о стену и выругался. Тамара Викторовна напомнила, что в рабочем помещении такие слова недопустимы, хотя сама пользовалась ими, когда налоговая программа не принимала пароль. Второй крепёж пришлось пилить. Илья держал раму, Арсен работал, Коля светил телефоном, Тамара Викторовна руководила с безопасного расстояния. Когда конструкцию наконец оттащили, рулон перекосило и серое полотно накрыло Колю с головой.

– Держите! – крикнул он из ткани.

– Что? – спросила Тамара Викторовна.

– Меня хотя бы.

Они оттащили фон почти на метр. За ним не было трубы. Была дверь. Илья первым заметил, что пыль вокруг косяка лежит странно. На стене – толстая, сероватая, годами не тронутая. На самой ручке почти никакой. Он провёл пальцем по металлу и увидел чистую полосу. Арсен заметил тоже, но ничего не сказал. Коля посветил телефоном на нижний край: вода, из-за которой всё началось, не стекала по дереву. Дверь была влажной изнутри, будто за ней существовал другой климат.

– Может, техпомещение, – сказал Коля.

– В техпомещении должна быть техника, – ответила Тамара Викторовна.

– Там может быть очень старая техника.

– Тогда особенно должна быть в документах.

Она произнесла «в документах» с такой верой, с какой другие люди произносят «у Бога». Если вещь отсутствовала в папке, Тамара Викторовна считала, что вещь ведёт себя незаконно.

Узкая, деревянная, выкрашенная той же серой краской, что стена. Её не просто закрыли фоном: по краям замазали, сверху посадили металлические профили. Нижняя половина потемнела от влаги. Пятно на ткани совпадало с дверью точно, будто та оставила собственный отпечаток. Все замолчали.

– Что это? – спросила Тамара Викторовна.

– Дверь, – ответил Коля.

– Я вижу.

– Вы спросили.

Тамара Викторовна ушла за техническим паспортом. На плане помещение «Точного кадра» было прямоугольником. Вход, зал, подсобка, туалет. За стеной с фоном шла лестничная клетка соседнего подъезда. Никакой двери.

– Тут стена, – сказала она.

Коля постучал по дереву. За ним была пустота.

– Не очень.

Арсен повернул план боком.

– Раньше могла быть комната под лестницей.

– Тут места нет.

– Значит, мало.

– Не бывает помещения, которого нет.

– Сегодня у нас день открытий, – сказал Илья.

Ручка не повернулась. Вытянутая замочная скважина была под большой старый ключ. Тамара Викторовна сразу запретила трогать замок. Завтра позвонит собственнику, составят акт, выяснят. Сегодня надо вернуть фон на место и закрыться.

– А вода? – спросил Илья.

– Высохнет.

– Она уже одиннадцать лет сохнет.

– До пятницы высохнет.

Из-за двери донёсся щелчок. Не шаг, не стук. Так работал старый выключатель. Коля отступил.

– Там кто-то есть.

– Мышь, – сказала Тамара Викторовна.

– Мыши свет включают?

– Ты видел свет?

– Нет.

– Значит, не включают.

Они начали ставить раму обратно. Получалось плохо. Один профиль выгнулся, рулон пошёл складкой. Тамара Викторовна объявила, что завтра Коля придёт в девять и исправит. Коля напомнил, что работает с десяти. Она сказала: «Завтра – с девяти». Арсен забрал ножовку и ушёл без прощания. Человек, которого бесплатно втянули в чужую проблему, имел на это право.

Пока они пытались вернуть фон на место, дверь исчезала и появлялась за серой тканью в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Илья несколько раз ловил себя на желании проверить ручку, но Тамара Викторовна буквально поставила ведро с водой у порога, чтобы он не подошёл незаметно.

– Это что, сигнализация? – спросил он.

– Психологический барьер.

– Для кого?

– Для человека, который не уважает таблички.

Коля предложил написать на ведре «НЕ ВХОДИТЬ». Тамара Викторовна сказала, что если дверь не уважает технический паспорт, табличка её тоже не остановит. Первый раз за день все трое засмеялись. Смех быстро закончился, потому что из-за двери в этот момент снова донёсся механический щелчок. Перед уходом Тамара Викторовна сказала Илье:

– Вы последний. Семь минут. К двери не подходить.

– Почему думаете, что подойду?

– Потому что делаете вид, будто вам всё безразлично. Такие всегда лезут первыми.

– А вы?

– Мне не безразлично. У меня проверка.

Она ушла вместе с Колей. Центр опустел. Илья выключил наружную вывеску. В стекле отразились столы, лампы и криво висящий серый фон. Дверь была видна только полосой между тканью и шкафом.

Он сел за компьютер. Телефон показывал сообщение Лены: «Завтра буду у твоего отца в семь. Приезжай. Одной мне неловко разбирать его вещи». Илья напечатал «Не смогу», стёр. Напечатал «Буду», тоже стёр. За фоном заработал мотор. Ж-ж-жик. Пауза. Щелчок. Так тянула плёнку старая камера.

Илья подошёл. Дверь была холодной, но сухой. Он дёрнул ручку. Заперто. В его ключах подходящего не было. Тогда он полез в подсобку, вскрыл слабый замок пластиковой картой и нашёл жестяную коробку, где Тамара Викторовна хранила ключи от давно исчезнувших замков. На дне лежал длинный тёмный ключ с выцветшей картонкой. На ней проступали три буквы: «ФОТ». Ключ вошёл сразу. Замок повернулся мягко, будто им пользовались вчера. За дверью начинался коридор.

Не ниша под лестницей. Настоящий узкий коридор уходил в темноту метров на десять, хотя по плану там не могло поместиться и двух. Стены были выкрашены тёмно-зелёной масляной краской, под потолком тянулся провод в тканевой оплётке, на полу лежала чёрно-белая плитка. Илья включил фонарик на телефоне и сделал шаг.

На стенах висели пустые рамки. Некоторые сохраняли следы старых снимков: светлее прямоугольник картона, тёмная полоска у края, ржавый гвоздик. На одной раме под стеклом застрял волос. Илья остановился и посветил. Волос был короткий, седой. Он тут же разозлился на себя: седых волос в старом помещении может быть сколько угодно. Мир не обязан отправлять ему отца через каждую щель. Коридор заканчивался дверью с матовым стеклом. Над ней – деревянная вывеска, золотые буквы почти стёрлись:

ФОТОАТЕЛЬЕ «МЕЧТА»

Ниже:

Снимаем жизнь такой, какой она могла бы быть.

Илья поднял телефон выше. За матовым стеклом вспыхнул свет. Кто-то внутри нажал на спуск.