Читать книгу "Фотоателье ненаступивших дней"

Глава 4. Снимок, которого не было

Вспышка ударила Илью в глаза, и несколько секунд он видел только белое пятно с красной каймой. Оно висело в темноте, куда бы он ни повернул голову. Так бывало после сотен рабочих снимков, если случайно посмотреть на лампу. Ничего мистического. Сетчатка получила слишком много света и теперь мстила. Фотоаппарат зажужжал.

Илья сидел на тёплом деревянном стуле и слушал, как внутри старого корпуса проворачиваются шестерёнки. Звук был неправильный. Такой аппарат не мог печатать фотографии. В него вставляли пластину или кассету, потом несли материал в проявочную, возились с растворами и температурой, следили за временем. Здесь же что-то щёлкало, тянуло и постукивало, как в дешёвом автомате моментальной печати. Из нижней части камеры показался белый край.

Сначала на сантиметр. Потом ещё. Илья встал. Фотография выползала медленно, без всякого уважения к тому, что происходило. Можно было представить, что камера устала и теперь нехотя высовывает язык. Он не прикоснулся к снимку, пока тот не вышел полностью и не упал на пол изображением вниз. Аппарат замолчал.

Лампы погасли. В фотоателье осталась только зелёная лампа на стойке и красный свет из проявочной. В этом освещении кожа на руках Ильи казалась чужой, серо-красной, уже снятой с кого-то другого. Он наклонился. Фотография была больше стандартной – примерно двадцать на тридцать, плотная, тяжёлая, без белых полей. Обратная сторона чистая. Ни марки бумаги, ни номера заказа, ни случайного отпечатка пальца.

Илья поднял её за край. На изображении пока ничего не было. Только молочно-серая поверхность, как у фотобумаги, которую рано вынули из раствора. Потом в центре проступило тёмное пятно. Илья подошёл к зелёной лампе.

Пятно медленно распадалось на линии. Сначала появились вертикали: окно, край шкафа, дверной косяк. Потом светлый прямоугольник стены. Тёмный стол. Человеческое плечо. Проявление шло прямо у него в руках.

Он видел это раньше, в детстве, когда отец водил его в фотокружок при Доме культуры. Бумагу опускали в ванночку, и пустота начинала вспоминать, что на ней было. Сначала тени, затем лица, потом мелочи. В этом и заключалась вся дешёвая магия фотографии: человек заранее знал, что изображение существует, но всё равно смотрел, как оно возникает, будто его создавали прямо сейчас. Здесь ванночки не было. Запаха проявителя тоже. На снимке появился мужчина.

Илья узнал себя сразу и не сразу. В первую секунду подумал: похожий человек. Потом увидел левую бровь, которая поднималась выше правой, когда он был доволен собой. Увидел маленький шрам возле виска, оставшийся после школьной драки, в которой он больше кричал, чем дрался. Увидел руки – свои, длинные, с обкусанной кожей возле большого пальца. Но мужчина на фотографии выглядел лучше.

Не красивее. Так было бы проще. Он выглядел так, будто имел право находиться в комнате, где стоял.

На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами. Не новая, не дорогая, просто хорошо сидящая. Волосы чуть длиннее, чем сейчас. Щетина аккуратная, а не вечерняя. На лице усталость человека, который сделал много нужного, а не много одинакового. Илья на снимке стоял возле книжного шкафа. На полках были книги.

Он поднёс фотографию ближе к лампе. На корешках повторялась фамилия:

Соколов.

И ещё раз:

Илья Соколов.

Названий было не разобрать. Только отдельные слова: «ночь», «живые», «время», «никто». Обложки разного цвета, формата, толщины. Не одна случайно изданная книга, которой человек потом мучает всех знакомых, а целая полка. Настоящая писательская полка, почти неприличная. Илья почувствовал, как внутри поднимается тёплая, мерзкая радость. Он оглянулся на пустой зал, будто кто-то мог заметить.

– Дешёво, – сказал он. – Очень дешёво.

На фотографии продолжали появляться детали. Большое окно выходило на город. Этаж высокий, возможно двенадцатый или пятнадцатый. Стекло отражало вечернее небо. На подоконнике стояли две чашки, одна с трещиной на ручке. Возле стены – письменный стол, заваленный листами. Не декоративный стол из мебельного каталога, а рабочий: кабели, ручки, кружка с засохшим кофе, раскрытый ноутбук.

На экране ноутбука был текст. Илья приблизил фотографию почти к лицу, но буквы расплывались. Видна только верхняя строка:

Глава 17.

Он усмехнулся. Даже выдуманная версия его жизни знала, что тридцать восемь страниц – это ещё не роман. Справа появилась женщина. Она стояла чуть позади Ильи, обняв его одной рукой за пояс. Лицо было повёрнуто к камере, волосы собраны небрежно, на ней – тёмное платье и тонкая цепочка на шее. Лена.

Не та Лена, которая три недели назад стояла возле крематория в старом сером пальто и говорила про коробки. Эта выглядела старше сегодняшней и моложе их расставания. Такое возможно только на хороших фотографиях и в плохой памяти. Возле глаз появились морщины. Волосы стали короче. Левая рука лежала у него на животе так естественно, будто делала это тысячу раз. На безымянном пальце – кольцо.

Илья долго смотрел на него. Кольцо было простое, серебристое. Никакого камня. Он почему-то сразу понял: Лена выбрала бы именно такое и потом всем рассказывала, что дорогие кольца – мещанство, хотя на самом деле ей просто нравились простые. Его собственная рука была спрятана за книгой. Кольца не видно.

– Удобно, – сказал он.

Голос прозвучал тихо.

Он хотел найти ошибку. Камера могла собрать изображение из его телефона, социальных сетей, старых фотографий. Лицо Лены – из галереи. Отца – оттуда же. Книги дорисовать. Квартиру взять из рекламы. Сейчас любой школьник на бесплатном сервисе делал изображения, где сидел рядом с президентом, летал на драконе или имел пресс вместо живота.

Но у камеры не было ни экрана, ни сети, ни электричества. И всё равно должен был быть трюк. Трюк всегда существовал. Просто иногда человек недостаточно хорошо понимал устройство. На фотографии проявился третий человек.

Он сидел в глубине комнаты за столом, боком к камере. Перед ним лежала газета. На носу очки. Домашняя клетчатая рубашка, которую Илья узнал по дырке на локте раньше, чем лицо. Отец. Илья перестал дышать.

Изображение ещё не набрало контраст, поэтому отец казался бледным, слегка прозрачным. Но лицо уже было его. С тяжёлыми веками, большим носом и седыми волосами, которые он расчёсывал назад, хотя спереди расчёсывать было почти нечего. На столе стояла синяя кружка с белой надписью «Лучший строитель». Отец никогда не был строителем. Кружку подарили на работе по ошибке, и он пользовался ею пятнадцать лет, потому что надпись раздражала Илью. Отец на снимке не смотрел в камеру.

Он читал. Живой человек занят своим делом. Самая убедительная подробность.

Если бы камера хотела обмануть Илью красиво, отец стоял бы рядом, положив руку ему на плечо. Улыбался. Гордился. Возможно, держал одну из книг сына. Но он сидел в стороне, в старой рубашке, читал газету и, судя по положению рта, был чем-то недоволен. Так он выглядел почти каждый день своей жизни.

Илья провёл большим пальцем по лицу на фотографии. Бумага была сухая и холодная. Он вспомнил отца в больнице.

Не последнюю ночь – туда память не шла. Предыдущий день. Отец лежал на высокой кровати, укрытый до груди. На тумбочке стояла бутылка воды. Илья принёс апельсины, хотя отец уже почти не ел, и долго перекладывал их из пакета в пластиковую миску, лишь бы не смотреть на его руки.

– Как работа? – спросил отец.

– Нормально.

– Пишешь?

– Когда успеваю.

– Значит, не пишешь.

– Тебе сейчас обязательно?

– А когда ещё?

Илья сказал, что зайдёт завтра. Не зашёл. Позвонили утром. На фотографии отец был жив и не знал ничего об этой больнице. Возможно, больницы в той жизни вообще не существовало. Возможно, там он умер бы позже, умнее и удобнее для сына. В проявочной капнула вода.

Илья вздрогнул и чуть не выронил снимок. Он положил фотографию на стойку, отступил, посмотрел издалека.

Композиция была слишком правильной. Он и Лена на переднем плане, отец сзади, книги, квартира, вечернее окно. Всё, что Илья когда-то хотел, аккуратно поместилось в один кадр. Даже желания у него оказались стандартными. Успех. Женщина. Живой отец. Хорошая недвижимость.

Ни яхты. Ни Нобелевской премии. Ни голых актрис в ванной. Он мечтал скромно и всё равно ничего не получил. На краю фотографии проступила ещё одна деталь: рамка на стене. В ней висел журнальный портрет Ильи. Под портретом крупный заголовок, который можно было разобрать:

«ГЛАВНЫЙ РУССКИЙ РОМАНИСТ ПОКОЛЕНИЯ»

Илья рассмеялся. Смех получился коротким и неприятным.

– Ну конечно.

Вот оно. Вот где камера переборщила. Не просто писатель. Не просто книги. Обязательно главный. Обычной удачи ему было мало даже в фантазии. Ему требовалось, чтобы остальные знали своё место.

Он наклонился к снимку. В журнальной рамке Илья был в чёрной водолазке. Он ненавидел водолазки. В них голова выглядела насаженной на туловище.

– Плохая работа, – сказал он камере.

Аппарат молчал. Илья достал телефон и сфотографировал снимок. На экране появилось белое поле. Он попробовал ещё раз, изменив угол. Белое поле. Включил вспышку. Белое поле с ярким пятном.

Он положил фотографию на стол, навёл камеру так, чтобы в кадр вошли лампа, стойка и часть снимка. Всё вокруг отобразилось. На месте фотографии лежал пустой белый прямоугольник. Илья открыл галерею. Три изображения. На каждом – стол и белое пятно.

Он снял видео. На экране фотография снова исчезла, хотя в реальности лежала перед объективом.

– Старый фокус, – сказал он.

Никакого старого фокуса он не знал. Илья взял снимок и направился к выходу. На стойке что-то щёлкнуло. Кассовый аппарат ожил. Круглые клавиши сами опустились одна за другой. Внутри зазвенел механизм. Из узкой щели выползла бумажная лента.

Илья остановился. Аппарат напечатал чек и отрезал его. На бумаге было несколько строк:

ФОТОАТЕЛЬЕ «МЕЧТА»

ПОРТРЕТ ЖЕЛАЕМОГО – 1

ПРОЯВКА – ВЫПОЛНЕНА

К ОПЛАТЕ: НЕ ОПРЕДЕЛЕНО

Ниже:

ПРАВИЛА ПОЛУЧАТЕЛЬ УЗНАЕТ ПОСЛЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ.

– Нет.

Илья выдернул чек. Бумага была тёплой.

– Сначала правила.

Кассовый аппарат не ответил. У него был разум продавца: после оплаты претензии не принимаются. Илья смял чек и бросил на стойку. Потом передумал, разгладил и сунул в карман. Пусть будет. У человека должно оставаться доказательство, что он не сошёл с ума бесплатно. Когда он вошёл в коридор, за спиной погасла зелёная лампа.

Дверь фотоателье закрылась сама. Илья не обернулся. В «Точном кадре» часы показывали 19:34. Он достал телефон. На телефоне было 20:11.

Настенные часы отставали или телефон спешил. Илья проверил компьютер. 20:11. На кассовом аппарате – 20:11. Только часы над входом показывали 19:34, и секундная стрелка не двигалась. Он снял их со стены, вынул батарейку, вставил обратно. Стрелка дёрнулась и пошла.

20:12. Илья посмотрел на фотографию. Она не изменилась. Лена обнимала его. Отец читал газету. На полке стояли книги. Он включил рабочий компьютер и запустил сканер.

Старый планшетный «Эпсон» гудел так громко, будто внутри работала стиральная машина. Илья положил снимок изображением вниз, закрыл крышку и нажал «Предпросмотр». Лампа двинулась. На мониторе появился серый прямоугольник. Не белый – серый, с шумом, мелкими точками и царапинами, как пустой скан. Он увеличил контраст. Ничего.

Поменял режим с цветного на чёрно-белый. Ничего. Положил рядом обычную фотографию мужчины с разбитой губой и запустил скан снова. Мужчина появился. Рядом с ним – пустое серое место. Илья открыл крышку. Оба снимка лежали рядом.

– Значит, не свет, – сказал он.

Ему стало легче от того, что он произнёс техническую фразу. Техническая фраза всегда делала мир терпимее. Если определить тип неисправности, проблема уже не выглядит проклятием. Она становится заявкой в сервис. Он попробовал копировальный аппарат. Вышел белый лист. Сканирование через телефон.

Белый экран. Профессиональная камера со штатива. На дисплее снимок был виден до нажатия кнопки. После спуска – исчезал. Илья посмотрел на сохранённый файл. На столе лежала обычная фотография мужчины с разбитой губой. Рядом – ничего.

Сама бумага тоже исчезла. Он поднял снимок в воздух и сделал фотографию снова. В сохранённом изображении его рука держала пустоту. Пальцы были сжаты так, словно он показывал размер рыбы. Илья сел.

Ему захотелось позвонить кому-нибудь. Не Лене. Не Тамаре Викторовне. Арсену, возможно. Сказать: приходи, смотри. Потом услышать, что Арсен видит обычную фотографию или не видит вообще ничего. Любой вариант был плохим.

Он достал визитку фотоателье. На обороте появилась новая надпись:

СНИМОК ПРИНАДЛЕЖИТ ТОЛЬКО СНЯТОМУ.

Ниже, другим почерком:

НЕ ПОКАЗЫВАЙТЕ ТЕМ, КОГО ХОТИТЕ СОХРАНИТЬ.

– Очень своевременно.

Он сунул визитку обратно в карман. Фотография лежала на столе. Лена на ней смотрела прямо на Илью. Когда он стоял слева, взгляд казался направленным влево. Перешёл вправо – глаза не последовали за ним. Обычный портретный эффект. Мона Лиза для людей с ипотекой.

И всё-таки что-то изменилось. Отец опустил газету. Совсем немного. Теперь были видны глаза. Илья замер.

Он помнил снимок точно. Отец смотрел вниз, в страницу. Сейчас его взгляд был направлен в сторону сына на фотографии. Не на Илью, стоящего возле стола. На другого Илью. Того, который написал книги.

– Хватит.

Он перевернул снимок изображением вниз. На обороте появилась строчка:

ДОСТАТОЧНО ПОЛОЖИТЬ ПОД ПОДУШКУ.

Илья прочитал дважды. Ниже медленно проступили ещё слова:

ПРОСНУТЬСЯ МОЖНО ТАМ, ГДЕ ВЫ УЖЕ СЧАСТЛИВЫ.

– Я и так просыпаюсь там, где уже всё испорчено.

Надпись не отреагировала. Он взял маркер и написал рядом:

КАК ВЕРНУТЬСЯ?

Чернила впитались. Несколько секунд ничего не происходило. Потом его вопрос побледнел, будто бумага высосала краску. Вместо него появилась новая фраза:

УСНУТЬ С ФОТОГРАФИЕЙ В РУКАХ.

Илья написал:

НА СКОЛЬКО?

Ответ:

НЕ БОЛЕЕ СЕМИ ДНЕЙ.

ЧТО БУДЕТ ПОТОМ?

Фотография молчала. Он повторил вопрос. Сильнее нажал маркером, почти прорвав бумагу. Его слова исчезли. Ответа не было.

– Разумеется.

У любой услуги самым крупным шрифтом пишут выгоду и самым мелким – последствия. Он написал:

КАКАЯ ЦЕНА?

Бумага долго оставалась чистой. Потом появилась одна строка:

ЦЕНА ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ПОСЛЕ ПРОЯВКИ.

Та же формулировка, что в прейскуранте. Илья почувствовал злость. Не страх, а именно злость клиента, которому сообщают дополнительные условия после подписания договора. Эта реакция была привычнее и потому приятнее.

Он несколько раз провёл маркером по фотографии. Чернила не оставили следа. Попробовал порвать край. Бумага согнулась, но не надорвалась. Ножницы соскользнули, будто он резал тонкий металл. Илья положил снимок под лезвие резака. Рукоять опустилась на сантиметр и остановилась.

Он надавил обеими руками. Механизм скрипнул. Лезвие не пошло дальше.

– Хорошая бумага, – сказал он.

Убрал фотографию. На ней отец снова читал газету. В 20:40 в наружную дверь постучали. Илья дёрнулся. За стеклом стояла Лена.

Она была в сером пальто. В руках – две картонные коробки, поставленные одна на другую. Верхняя закрывала ей лицо до носа. Илья быстро сунул фотографию в ящик стола и повернул ключ. Только потом открыл дверь.

– Ты что здесь делаешь?

– Добрый вечер.

– Я спросил.

– Я видела свет.

– И решила принести мне чужие вещи на работу?

– Они твои.

Лена прошла внутрь, не дожидаясь приглашения, и поставила коробки на стойку. Пальто расстегнулось. Под ним был тёмно-зелёный свитер и джинсы. Никакого платья. Никакого кольца. Волосы длиннее, чем на фотографии, и собраны в хвост. Настоящая Лена выглядела хуже.

Не потому что стала некрасивой. Потому что существовала при плохом свете, устала тащить коробки и была на него зла. Фотография не предусмотрела ни одного из этих обстоятельств.

– Что здесь? – спросил Илья.

– Твои рукописи, книги, какие-то письма. Отец хранил. Я забрала, чтобы там не потерялось.

– Ты зачем вообще поехала без меня?

– Потому что с тобой можно ждать до следующей смерти.

Она сняла перчатки.

– В квартире холодно. Холодильник отключён. На кухне запах. Нужно решать, что вывозить.

– Я решу.

– Когда?

– На выходных.

– Ты так говорил в прошлые выходные.

Илья посмотрел на ящик стола.

– Я был занят.

– Чем?

– Работой.

Лена оглядела пустой центр.

– Я вижу.

Серый фон висел криво. Из-за него выглядывал край замурованной двери. Лена подошла ближе.

– Что у вас там?

– Ничего.

– Там дверь.

– Служебное помещение.

– Ты всегда так врёшь, будто заполняешь анкету.

Она взялась за край ткани. Илья перехватил её руку. Слишком резко. Лена посмотрела на его пальцы, потом на лицо.

– Убери.

Он отпустил.

– Там пыль и плесень.

– Хорошо.

Она отступила.

Между ними осталось метра два и десять лет. Илья вдруг увидел, насколько фотография была подлой. На снимке Лена прижималась к нему так, словно эти десять лет просто вырезали и выбросили. Ни её нового мужчины, если он существовал. Ни его молчания. Ни похорон. Ни разговоров возле чужих дверей.

– Ты звонила зачем? – спросил он.

– Я уже не помню.

– Смешно.

– Нет. Просто устала.

Она провела ладонью по лицу.

– Отец оставил тебе ключи от гаража. Они в верхней коробке. Ещё документы на квартиру. Не потеряй.

– Я не ребёнок.

– Ты не ребёнок, Илья. Дети хотя бы плачут, когда им плохо.

– Началось.

– Нет, не началось. Я принесла коробки и ухожу.

Она надела перчатки.

– Лена.

– Что?

Он хотел спросить: ты когда-нибудь представляла, что мы не расстались? Или: если бы можно было вернуться, ты бы вернулась? Или просто: у тебя кто-то есть? Вместо этого спросил:

– Ты волосы подстригать собираешься?

Она несколько секунд смотрела на него.

– Вот поэтому у нас ничего и не получилось.

– Я просто спросил.

– Я знаю.

Лена ушла. Дверь закрылась. За стеклом она поправила шарф, достала телефон и быстро пошла к остановке. Илья вернулся к столу. Открыл ящик. Фотография лежала изображением вверх.

На снимке Лена всё ещё обнимала его. Но теперь её лицо было повёрнуто не к камере, а к нему. Она смотрела на Илью с такой смесью нежности и восхищения, какую настоящая Лена не показывала даже в первые годы. Отец за столом улыбался. Илья закрыл ящик. Потом снова открыл.

– Сволочь.

Не камера. Не фотография. Он сам.

До дома он нёс снимок между двумя листами картона, чтобы не помять. В метро держал папку на коленях обеими руками. Напротив сидел мужчина в дорогом пальто и читал книгу. Илья посмотрел на обложку. Молодой автор с хорошей фотографией на клапане, большая фамилия, наклейка литературной премии. Он захотел, чтобы книга оказалась плохой. Не прочитал ни страницы, но захотел.

Потом вспомнил собственную полку на фотографии и почувствовал почти физическую обиду. Почему у неизвестного мужчины книга уже есть, а у него – тридцать восемь страниц и файл с идиотским названием? Дома он поставил коробки Лены у стены. Не открыл. Фотографию положил на кухонный стол.

Разогрел вчерашние пельмени. Достал пиво. Сел напротив снимка. Комната на фотографии была больше всей его квартиры. Даже письменный стол там выглядел так, будто за ним удобно проваливать сроки. Илья ел и рассматривал детали.

На полке стояла премия. Стеклянная, без названия. На подоконнике лежал паспорт. Красный. На стене висела фотография моря. Возле письменного стола – детский рисунок. Он приблизил снимок.

На рисунке были три фигуры: высокая, средняя и маленькая. Значит, ребёнок. Камера решила добавить ещё и ребёнка, но не посадила его в кадр. Возможно, спал. Возможно, находился в школе. Возможно, его вообще не существовало, а рисунок просто выполнял роль подтверждения полноценной жизни.

Илья не знал, хотел ли детей. Когда Лена спрашивала, он отвечал: не сейчас. Потом она перестала спрашивать. Потом ушла. Удобный способ принимать решения – ждать, пока решение примет другой. Он нашёл в ящике лупу. Под ней детали стали чётче.

На корешке одной книги он разобрал название:

«Фотоателье ненаступивших дней».

Илья отложил лупу. Посмотрел на снимок без неё. Название исчезло в общей массе букв. Он снова приблизил. Точно оно.

Его фамилия. Его книга. Название места, в котором он только что находился. Илья почувствовал холод в животе.

Если эта жизнь была вариантом того, что могло произойти, значит, в ней он тоже нашёл фотоателье. Написал о нём. Возможно, всё сделал иначе. Возможно, не стал фотографом на документы. Возможно, камера показывала не желание, а инструкцию. Он перевернул снимок. Надписи исчезли. Осталась только одна:

ДОСТАТОЧНО ПОЛОЖИТЬ ПОД ПОДУШКУ.

Время было 23:46. Илья принёс фотографию в спальню. Положил на тумбочку. Лёг. Выключил свет. Через минуту включил обратно и убрал снимок в кухонный ящик. Вернулся в кровать.

Пять минут смотрел в потолок. За стеной соседи спорили из-за денег. Женщина говорила, что он снова потратил всё. Мужчина отвечал, что это его деньги. Ребёнок плакал в другой комнате. Настоящая семейная жизнь существовала рядом и звучала хуже любой мечты. Илья встал.

Достал фотографию. Вернулся в спальню и положил её под подушку изображением вниз.

– Только посмотреть, – сказал он.

Как будто заключал договор с подушкой. Лёг на бок. Потом на спину. Край снимка давил через ткань в затылок. Илья поправил его, устроил ровнее. Закрыл глаза.

Он ждал вспышки, шума, провала, ощущения падения. Ничего не происходило. Просто темнота. Просто соседский ребёнок перестал плакать. Просто холодильник включился на кухне. Последней мыслью было, что утром он почувствует себя идиотом. Утром рядом с кроватью стоял отец.

– Ты долго ещё будешь валяться? – спросил он. – У тебя интервью в одиннадцать.