Читать книгу "Кафе «Последний визит»"

Он поставил ложку и спросил, когда именно согласился на такую сумму. Фаина напомнила, что вчера он обещал помочь. Глеб попытался объяснить, что между словами «помогу» и конкретной цифрой существует некоторое пространство для переговоров. Фаина спросила, сколько он даст. Глеб подумал и назвал ровно десять тысяч. После этого даже он засмеялся.

Мне нравился Глеб. Это было легко. Он умел быть полезным без торжественных объявлений о собственной полезности. Подвозил Фаину, когда у той болела нога. Дал Льву помещение над цветочным магазином для репетиций, потому что оно всё равно пустовало. Когда у Эммы сломался наружный светильник, приехал вечером с лестницей и заменил его сам. Иногда приносил базилик, иногда цветы, которые уже нельзя было продать, но ещё можно поставить на стол. Рядом с такими людьми быстро начинаешь считать щедрость частью их конструкции, вроде роста или цвета глаз.

Фаина решила собирать деньги наличными. Лев предложил переводы: банк хотя бы всё запомнит. Фаина возразила, что банки и без того слишком много помнят. Деньги должны лежать в одном конверте, а перед ужином мы пересчитаем сумму, покажем расходы и остаток. Эмма вспомнила, как в прошлом году потеряла чек. Фаина уточнила – два. Эмма сказала, что один лежал в машине. Фаина ответила, что это и называется потерять, просто с уточнением географии.

Меня попросили назвать бюджет на продукты. Я посчитала в голове, потом ещё раз на бумаге. Около шестидесяти тысяч, если покупать нормальное мясо и не делать вид, что пятьдесят человек насытятся красивой сервировкой. Фаина сказала, что шестьдесят много. Я предложила уменьшить количество гостей. Нельзя. Тогда количество еды. Тоже нельзя. Я поздравила её с открытием экономики. Эмма сказала, что при необходимости закроет разницу сама. Фаина сразу возразила: ужин общий. Эмма заметила, что кафе тоже общее место. Фаина посмотрела на неё и спокойно ответила:

– Кафе твоё, – сказала Фаина и тут же пояснила, что имеет в виду только расходы. Эмма улыбнулась, хотя до этого собиралась что-то возразить. Ей стало немного обидно. Фаина повторила, что не хотела обидеть, и принялась проверять следующий столбец. Мы вернулись к продуктам.

Разговор продолжился, но я запомнила эту секунду. «Блюдце» было нашим местом только до тех пор, пока Эмма позволяла ему таким быть. Она могла дать кому-нибудь ключ, поменять меню, закрыться на неделю или завтра продать всё человеку, который сделает здесь салон тайского массажа. Мы называли кафе общим, потому что это было приятнее и обычно совпадало с реальностью.

В дверь вошла незнакомая женщина с мокрым зонтом и спросила, можно ли у нас просто кофе. Мы все посмотрели на неё так, будто она случайно попала на заседание тайного общества. Эмма сказала, что, разумеется, можно. Женщина оглядела нашу компанию и заметила, что обстановка выглядит так, будто вместе с капучино придётся вступать в кооператив. Глеб ответил: «Пока не обязательно».

На этом собрание закончилось само собой. Фаина собрала бумаги, дважды натянула резинку на папку и сказала, что завтра принесёт хороший конверт. Эмма предложила купить его самим, но выяснилось, что наши конверты слишком тонкие. На вопрос, имеет ли толщина значение, Фаина посмотрела на неё с почти физической жалостью. Через минуту она уже надевала пальто. Фунт проводил папку глазами, но второй попытки завладеть документами не сделал. Вероятно, решил, что некоторые человеческие вещи слишком скучны даже для уничтожения.

К вечеру кафе снова стало маленьким. Рубен ушёл около семи, Лев – позже. Я закрыла кухню, пересчитала заготовки на завтра, поставила замачиваться фасоль и услышала из зала короткий писк кассы. Потом ещё один. И ещё. Эмма стояла у стойки перед тремя чеками и тремя бутылками воды. На вопрос о срочном восстановлении водного баланса она ответила, что проверяет аппарат, и подвинула бумажки ко мне. На каждой были дата, цена и название воды. Я предположила, что вчера действительно мог быть сбой. Эмма согласилась, но продолжала смотреть на принтер даже после того, как выбросила чеки. Четвёртую бутылку брать не стала.

Я спросила, давно ли она знает Стаса. Лет пять, возможно больше. Раньше такого чека не было. Вообще такого чека она тоже якобы никогда не видела. Слово «якобы» я добавила уже про себя. Никаких доказательств у меня не было. Только вчерашняя слишком длинная пауза и сегодняшняя попытка заставить аппарат повторить ошибку.

– Жанн, только не надо пока делать из этого историю, – попросила Эмма, наливая себе воду из графина. Я зацепилась за «пока»: значит, история всё-таки может понадобиться? Эмма усмехнулась и напомнила, что знает людей. Я сама полдня возвращаюсь к чеку, хотя утверждаю, что думаю исключительно о супе.

Я добавила, что ещё о деньгах. Вот это хозяйке было понятнее: завтра Фаина собиралась начать сбор. Мы перестали обсуждать принтер, и Эмма убрала воду в холодильник. Ни одна из нас так и не объяснила другую бумажку, которую Стас унёс с собой. На улице было холоднее, чем утром. Я вышла из кафе, застегнула куртку и почти сразу достала телефон. Марина уже написала: ей нужно подтверждение.

Я посмотрела через окно. Эмма выключала свет над стойкой. Фунт сидел возле двери и наблюдал за мной через стекло. После закрытия «Блюдце» всегда уменьшалось. Без голосов оставались шесть столов, стойка, полки, стулья, несколько забытых салфеток и посуда, которую завтра снова наполнят людьми. Мне нравилось это место, но я не хотела однажды обнаружить, что нравиться и принадлежать – одно и то же. Я ответила Марине: первый проект беру, второй пока не обещаю. Она прислала: «Вот и отлично. Я уже думала, ты там вышла замуж за суп».

Я засмеялась. Через стекло Эмма показала на часы, намекая, что стоять под дверью собственного места работы после закрытия – странная привычка. Я махнула ей рукой и пошла домой. На следующее утро Фаина пришла с толстым коричневым конвертом. На лицевой стороне крупными буквами написала: «ОБЩИЙ УЖИН. НЕ ТРОГАТЬ». Потом некоторое время смотрела на надпись, будто та недостаточно учитывала человеческую природу, взяла ручку и добавила ниже: «ОСОБЕННО ГЛЕБУ».

Глава 3. Фаина уже прощалась

Фаина пришла в восемь сорок две и сразу положила коричневый конверт на стойку так, будто внутри лежали не деньги на ужин, а чья-то печень для пересадки. Надпись «ОБЩИЙ УЖИН. НЕ ТРОГАТЬ» она только что закончила. Приписка про Глеба тоже была на месте. Зато появился маленький красный кружок в правом верхнем углу. Я спросила, зачем он. Фаина ответила, что для контроля.

Я уточнила, что именно она намерена контролировать этим кружком. Фаина ответила: всё. Папку она уже раскрывала, и было понятно, что красный кружок – только начало утренних мероприятий. На этом объяснение закончилось. Я решила, что некоторым людям лучше не задавать уточняющие вопросы до первой чашки кофе. Потом они становятся бодрее и способны дать ещё более подробный ответ.

Сбор начался почти сразу. Нина Симонова принесла две тысячи ровно, в новом конверте из банка, словно платила нотариусу. Супруги с пятого этажа передали четыре и спросили, будет ли в этот раз музыка тише. Лев записывал фамилии, суммы и ставил галочки напротив тех, кто уже сдал. Фаина проверяла его записи поверх очков. Через пятнадцать минут выяснилось, что они по-разному пишут фамилию мужчины из второго подъезда. Фаина считала, что через «о», Лев – через «а». Сам мужчина в этот момент спокойно пил американо и сказал, что его фамилию всю жизнь пишут неправильно обеими способами, поэтому можно оставить как получится.

Фаина всё равно попросила паспорт. Мужчина перестал улыбаться, и только тогда она призналась, что пошутила. Ей, похоже, было приятно хотя бы на секунду добиться серьёзного отношения к фамилии. Лев рассмеялся, а она сверилась с хозяином фамилии и исправила букву.

Мне нравилось наблюдать за ней в такие моменты. Она могла быть невыносимой, но её невыносимость редко была бессмысленной. Большинство людей хотят, чтобы всё как-нибудь получилось. Фаина хотела знать, почему получилось, кто отвечал, сколько осталось и куда положили чек. Когда-то это спасало зрителей от двойных билетов и пропавших мест в гардеробе. Теперь спасало дворовые ужины от ситуации, в которой двадцать семь человек приходят со сладким, а воды нет ни у кого. К десяти в конверте лежало двадцать восемь тысяч.

Фаина пересчитала их дважды, потом заставила Льва пересчитать третий раз. Лев сказал, что не понимает, почему его результат будет надёжнее её двух. Фаина объяснила: если ошибся один человек, это ошибка; если трое получили одну сумму, это уже бухгалтерия. Лев заметил, что людей здесь двое, а третий пересчёт выполняет он же. Фаина велела не мешать бухгалтерии. Маленькая бухгалтерия имеет право на повторение. Он пересчитал деньги ещё раз и отодвинул купюры подальше от кофейной чашки.

Я готовила соус и слушала их из кухни. В кафе постепенно появлялись обычные звуки: кофемолка, дверь, стук чашек, кто-то просил розетку, кто-то не мог решить между омлетом и кашей. Фунт нашёл солнечное пятно размером с полотенце и сумел лечь так, чтобы занять его целиком. Жизнь в «Блюдце» умела быстро делать странное обычным. Позавчера касса сообщила человеку, что он больше не вернётся, сегодня мы уже обсуждали количество складных стульев.

К одиннадцати приехал другой водитель вместо Стаса. Молодой, бородатый, очень серьёзный. Он принёс коробки с молоком и сразу предупредил, что на следующей неделе время поставки изменится. Я спросила, как его зовут. Он сказал: Антон. Я чуть не спросила, не хочет ли он случайно яичницу с беконом без бекона, но вовремя остановилась. Не всякая традиция заслуживает преемника. Перед уходом он поставил электронную подпись и спросил, где здесь обычно пил кофе водитель до него. Лев показал на второй стол у окна. Антон посмотрел туда.

– Хорошее место.

Я тоже посмотрела. Стол был занят женщиной в голубом пальто, которая ела творожную запеканку и ругалась по телефону с человеком по имени Вадим. Значит, место уже справилось с потерей. Меня это почему-то успокоило. После обеда Фаина вернулась с улицы мокрая и довольная. Она успела собрать ещё несколько взносов по соседним домам и теперь принесла наличные в пластиковом файле. Я спросила, почему не положила сразу в конверт. Она ответила, что не собирается ходить по улице с надписью «не трогать» на сумке. Иногда логика всё-таки побеждала её любовь к порядку.

Она уселась за стол возле кухни, вытащила деньги и позвала Льва. Они начали считать. Я в этот момент нарезала овощи и старалась не участвовать. Через несколько минут Фаина вдруг сказала: Фаина разглаживала купюру, когда вдруг сказала, что у неё тоже был такой чек. Я сперва подумала о конверте и переспросила. Да, чек с «Последним визитом», года два назад. Я отложила нож, Лев поднял голову. До сих пор я думала, что мы вместе столкнулись с невозможной вещью, а оказалось, часть присутствующих уже успела о ней забыть.

На вопрос, почему она молчала, Фаина напомнила, что я работаю здесь всего полгода. До меня тоже кое-что происходило. Эмма, конечно, знает: сама стояла за кассой. Именно это спокойное «конечно» заставило меня выйти из кухни и сесть напротив. Вчера Эмма совсем иначе отвечала на мои вопросы.

Я вышла из кухни и села напротив. Лев остался рядом с листом, где уже лежала ручка. Он тоже слушал, хотя старался выглядеть человеком, который просто считает деньги. Плохо получалось. Даже Фунт поднял голову, но у него, скорее всего, закончился солнечный свет.

Фаина сложила купюры в стопку и попыталась уверить нас, что ничего интересного в той истории не было. Я попросила всё-таки предоставить мне право решить это самостоятельно. Два года назад кафе попрощалось с ней на бумаге, а сегодня она сидела здесь и собирала деньги на общий ужин. Хотя бы эту часть хотелось понять. Она вздохнула. Не раздражённо. Скорее так вздыхают люди, которых заставляют рассказывать историю, давно потерявшую для них остроту.

Это случилось в четверг. Тогда по четвергам Фаина проводила у нас игры. Собиралось человек десять, иногда двенадцать. Эмма начала отдавать им дальний стол бесплатно, пока однажды не появилась компания, готовая праздновать день рождения с нормальным чеком, алкоголем и заказом на весь вечер. Эмма попросила Фаину перенести встречу. Фаина перенесла. Через неделю повторилось.

В третий раз она сказала, что больше ничего переносить не будет. Эмма ответила, что кафе должно зарабатывать. Фаина сказала, что тогда пусть зарабатывает без неё. Лев спросил, сразу ли она ушла. Фаина посмотрела на него с недоумением: сначала доела пирог, за который заплатила. Потом попросила счёт и увидела надпись. Эмма тоже увидела, но обе были так злы, что обсуждать кассу не стали. Фаина уже решила больше не возвращаться, и бумага лишь подтвердила её намерение.

Она не приходила тридцать один день. Лев удивился такой точности. Фаина объяснила, что помнит дату, а не считает дни отсутствия. Её в тот месяц можно было встретить через квартал, в другой кофейне, и она никому не собиралась объяснять, почему поменяла привычный маршрут.

Месяц она действительно не заходила. Кофе покупала через квартал. Настольные игры перенесли домой к одной из участниц, но там были дети, телевизор и муж, который на третий четверг начал подозревать, что настольные игры придумали специально против него. Потом Эмма позвонила. Не извинилась. Спросила, можно ли поговорить. Фаина ответила, что разговаривать умеет.

Они встретились не в кафе, а на лавке во дворе. Эмма предложила закрепить за играми каждый второй четверг после семи. Без переносов ради больших компаний. Если кафе понадобится пространство для заранее забронированного события, предупреждать за неделю и оплачивать другое место неподалёку.

Я спросила, достаточно ли было одного звонка, чтобы она вернулась. Фаина напомнила про договорённость: появился определённый вечер, который Эмма больше не могла отменить ради выгодного заказа. «Не просто вернулась. Условия изменились». Она сказала это, продолжая разглаживать деньги, и я подумала, что четверг в расписании для неё значил больше, чем любые извинения.

Я вспомнила Стаса. Его маршрут изменился. Он действительно больше не оказывался рядом. Никакой загадочной смерти. Никакого проклятия. Обычная работа, другой район, другой завтрак. Лев решил, что чек, выходит, ошибся. Фаина возразила: в тот день она действительно больше не собиралась сюда приходить. Вернулась, потому что договорилась с Эммой, а без звонка продолжала бы пить плохой кофе через квартал. Лев посмотрел на меня, ожидая поддержки. Я сама ещё не понимала, что из этого следует, но Фаинино объяснение было хотя бы похоже на прожитый ею месяц.

Когда ей напечатали тот чек, она действительно больше не собиралась приходить. Если бы никто ничего не изменил, так бы и вышло. Потом появилось новое соглашение, новый четверг, новая причина войти в дверь. Чек не отменили. Фаина по-прежнему помнила тот чек, но по четвергам снова приходила.

Я спросила о других случаях. Фаина покосилась на Эмму, занятую заказом торта, и сперва сказала, что ничего не знает. Пришлось напомнить, с какой точностью она помнит чужие фамилии. За несколько лет, признала Фаина, разговоры бывали. Сама следила за двумя посетителями: один больше не появился, другая пришла месяца через три. Почему, она не выясняла.

– Не устраивай допрос, Жанна. Я не полиция чеков, – сказала Фаина и подвинула Льву список взносов. Он усмехнулся, но взял ручку. История явно окончилась для рассказчицы раньше, чем для слушателей; дополнительных сведений из неё уже было не вытянуть.

Мне хотелось спросить ещё, но Эмма заметила нас и подошла. Фаина сразу подвинула деньги ближе к себе. Я уже знала: если человек пытается закончить неприятный разговор, лучший способ – открыть таблицу. Подошедшей Эмме Фаина назвала сумму – пятьдесят четыре тысячи. Лев поправил: пятьдесят шесть, последние две принесли Климовы. Пришлось ещё раз пересчитать купюры. Получилось по-Львовому. Фаина согласилась, не особенно огорчившись; зато у меня наконец появилась возможность сказать Эмме, что я слышала о прежнем чеке.

Хозяйка посмотрела на меня, потом на Фаину. Я напомнила вчерашний ответ: раньше ничего такого не видела. Эмма попыталась уточнить, что говорила только о Стасе. Но я спрашивала и вообще. Фаина отложила деньги, а Эмма посмотрела на стойку, словно могла найти там подтверждение собственных слов.

– Значит, неправильно поняла, – сказала она. Меня это разозлило. Я слышала вопрос, который задала сама, и помнила ответ. Напомнила про вечернюю проверку ленты. Эмма объяснила, что проверяла кассу; прежняя история случилась давно, два года назад, и ничего не прояснила.

Фаина попросила не нападать: тогда Эмма тоже ничего не знала. Я ответила, что сейчас говорю не о её знаниях. Можно не понимать, почему печатаются слова, и всё-таки честно сказать, что уже видел их. Эмма наконец согласилась: такое бывало несколько раз. Число она не помнила. На Фаинин взгляд она устало провела рукой по волосам.

– Именно поэтому я не хотела вчера это обсуждать. Мы ничего не знаем. Один человек получает чек и больше не приходит. Другой возвращается. Какой вывод ты хочешь?

– Никакого вывода я не хочу. Мне не нравится, когда мне врут там, где можно сказать «не знаю». – Я говорила тише, чем раньше, потому что у раздачи появился посетитель. Эмма кивнула и взяла у него пустую чашку. Она больше не настаивала, что я неправильно её поняла.

Почему она соврала, я тогда не поняла. Возможно, потому что одно дело – ошибка принтера, другое – странность, которая живёт в твоём кафе несколько лет и иногда возвращается. Про некоторые вещи легче не рассказывать новому человеку, пока он не стал достаточно своим. Или пока не выяснилось, что он уже спрашивает.

Я вернулась на кухню. Злость была небольшая, почти бытовая, но цепкая. Та самая, которая не мешает работать, зато делает нож острее, шкаф громче, а чужое «ничего страшного» особенно раздражающим. Рубен пришёл часа через полтора, увидел, как я режу морковь, и спросил, с кем сегодня воюет наш гарнир. Я ответила, что всё нормально, но пришлось всё-таки рассказать про Эмму. Он не удивился: Фаинину историю знал. Меня задело, что знали все, кроме меня, хотя на вопрос, зачем было рассказывать новому повару о старой ссоре, ответить не получилось. Рубен прислонился к столу, ожидая, пока я перестану бить ножом по доске.

– Это случилось два года назад, задолго до твоего прихода. Никто не ходит и не рассказывает новым сотрудникам: вот огнетушитель, вот поставщик, а ещё касса иногда печатает загадочную хрень.

Я сказала, что подобное вступление сделало бы инструктаж веселее. Рубен уточнил, соврала ли Эмма прямо, и нахмурился, когда я подтвердила. Возможно, не хотела пугать. Я попросила хотя бы дать мне возможность испугаться после правды, а не вместо неё. Он посмотрел на меня и заметил, что злюсь я явно не на кассу. Спасибо, доктор; мне и самой это постепенно становилось понятно.

Я ждала, что Рубен начнёт объяснять Эмму, но он больше ничего не сказал. Взял доску и встал рядом. Я подвинула к нему контейнер, чтобы не тянуться через мой нож. Он взял несколько морковок и присоединился к нарезке. Минут десять мы работали молча, потом Рубен спросил, подтвердила ли я первый проект Марине. Подтвердила. Он одобрил: деньги хорошие. Я зачем-то стала оправдываться, что из кафе насовсем не ухожу, хотя он этого и не спрашивал. Рубен напомнил мне об этом, и я была вынуждена согласиться. За похвалу за то, чего не сделал, он поблагодарил отдельно.

К вечеру, после Глебова взноса, сбор дорос до семидесяти четырёх тысяч. Он принёс свои десять ровно и торжественно положил купюры на стол перед Фаиной. Она проверила сумму. Глеб спросил, неужели ему не доверяют. Фаина ответила, что доверяют, но пересчитывать всё равно будут. Он попытался превратить это в шутку про арифметику человеческих отношений. Фаина уже внесла сумму в строку и попросила его не мешать: одна купюра прилипла к другой, и начинать подсчёт заново ей не хотелось.

Не хватало ещё восьми тысяч. Две семьи обещали принести утром. Фаина хотела закончить сбор сегодня, но согласилась подождать до следующего дня. Для неё перенос срока на двенадцать часов выглядел почти нравственным компромиссом. Около восьми Лев закрыл входную дверь на несколько минут, чтобы они спокойно пересчитали всё ещё раз. Эмма была в кабинете с бухгалтером по телефону. Я закончила горячую часть кухни, но осталась делать заготовки: завтра утром должен был приехать поставщик раньше обычного, а к Марине на проект мне нужно было уйти через несколько дней, поэтому хотелось заранее привести всё в порядок.

Фаина раскладывала семьдесят четыре тысячи по номиналу, Лев сверял лист. Меня позвали для третьего пересчёта. Я заметила, что у них и без меня работает бухгалтерия, но Фаина настояла: теперь сумма крупнее. Пришлось вымыть руки, досуха вытереть и подойти к столу, пока печёные перцы остывали на кухне.

Они разложили купюры по номиналу. Пять тысяч, две, одна. Никакой мистики. Деньги вообще выглядят удивительно скучно для вещи, из-за которой люди регулярно портят друг другу жизнь. Я пересчитала. Семьдесят четыре.

– Совпало.

Фаина удовлетворённо кивнула. Лев записал сумму и время. Потом они сложили деньги в коричневый конверт. Фаина провела языком по клапану, заклеила и дополнительно наклеила поверх широкую бумажную полосу. На ней Лев написал: Сверху Лев написал: «74 000. Среда, 20:17». Фаина заставила его расписаться, затем подписалась сама и протянула ручку мне. Я спросила, не нужна ли заодно кровь. Кровь не понадобилась, а подпись – да: считала вместе со всеми. Я поставила фамилию рядом с чужими и вернула ручку. Полоска закрыла клапан, подписи заходили на край конверта.

Так на конверте появились три фамилии. Фаина убрала его в нижний ящик шкафчика возле кабинета Эммы. Общую связку держали под кассой, и каждый из работников знал, где её взять. На вопрос о сейфе Фаина ответила, что утром бухгалтер заберёт документы и освободит место. Пока там лежали толстые папки, а завтра к сбору должны были добавить ещё восемь тысяч. Пересчитают всё и уберут окончательно. Она закрыла шкафчик, вынула ключ и положила на общую связку в ящик под кассой. Лев проверил дверцу, потом то же самое сделала она. Только после второй проверки можно было продолжать вечер.

Через десять минут оба ушли. Фаина забрала папку, Лев накинул куртку и напомнил, что утром придёт к девяти. Эмма всё ещё разговаривала по телефону в кабинете. В зале оставались двое посетителей, потом один. Последний мужчина допил чай, заплатил и ушёл в девять сорок. Я закрыла дверь. Фунт сидел у батареи.

Из кухни пахло печёным перцем и моющим средством. Я включила музыку очень тихо, потому что после целого дня человеческих голосов громкая музыка ощущалась ещё одним человеком, которого забыли выгнать. Эмма вышла из кабинета около десяти и удивилась, что я ещё делаю соус. Я не хотела начинать с него утро; завтра поставщик приезжал рано. Она собиралась домой и спросила, закрою ли одна. Я пообещала по возможности не уходить через окно. Эмма улыбнулась, взяла пальто и остановилась возле шкафчика уточнить, сколько убрали.

Я назвала семьдесят четыре тысячи и сообщила, что пересчитали трижды, под Фаининым надзором. Эмма всё равно дёрнула дверцу. Они с Фаиной в этом смысле были почти родственницами. Уже у входа хозяйка задержалась и сказала, что с чеками не хотела мне врать. Я ответила, что получилось. Она согласилась и объяснила, что не любит, когда из непонятной мелочи вырастает целая история.

С улицы в дверь заглянул прохожий: хотел ещё кофе. Эмма покачала головой, показала на часы и повернулась ко мне. Я попросила идти домой, пока мы снова не открылись. Она напомнила не засиживаться, проверила, взяла ли телефон, и вышла. Дверь я закрыла за ней, а потом вернулась к соусу.

Почти одна. Фунт открыл глаза, убедился, что человечество снова сократилось до приемлемого количества, и пришёл на кухню. Я дала ему немного корма. Он понюхал, посмотрел на меня с выражением, будто ожидал большего от нашей дружбы, и всё-таки начал есть. В десять двадцать я выключила печь. В десять тридцать протёрла последний стол. В десять сорок две вынесла мусор. Вернулась через служебную дверь, закрыла её и проверила ручку. Шкафчик с деньгами стоял в трёх метрах от меня. Я его даже не открывала. Зачем?