Текст книги "Я – из контрразведки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-iz-kontrrazvedki-166079.jpg)
Автор книги: Алексей Нагорный
Жанр: Шпионские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Они расстались друзьями, и вот нет больше Никодима…
– Я съезжу туда, – сказал Марин дежурному.
Тот пожал плечами, но машину для Марина вызвал.
Когда последние мощенные булыгой улицы Москвы остались позади, за автомобилем потянулся вязкий шлейф пыли. Он возник сразу же за Калужской заставой и сопровождал Марина до самого Воронцова. В парк въехали со стороны старого Калужского шоссе, через готические ворота. Пыль улеглась, и яркие лучи солнца, дробясь в пожелтевшей листве, померкли. Наступила странная, непривычная, ничем не нарушаемая тишина. Фырканье и треск автомобильного мотора только подчеркивали ее. Свернули направо, к церкви и кладбищу. За вековыми деревьями стало еще тише, еще сумрачнее, и Марин вдруг понял, что приехал слишком поздно, похороны уже окончились. И в самом деле, когда автомобиль остановился неподалеку от алтарной апсиды, Марин увидел свежевыкрашенную ограду и за ней усеченную пирамиду из черного мрамора с крестом и золотую надпись, которую почему-то не прочитал, а увидел в ней всего лишь несколько слов, вдруг поразивших воображение: «…а служения его при сём храме было 55 лет».
– Служения, – вслух повторил Марин и вернулся к автомобилю. – Как же это просто и величественно сказано… В конце концов мы ведь тоже служим, и каким грандиозным замыслам? Мы служим, чтобы человек «вырвался», кажется, так говорил отец Никодим?
Подошел милиционер в пыльной поношенной форме, спросил:
– Вы откуда, товарищ?
– Из ВЧК, – сказал Марин. – Вы звонили?
– Не-е-ет, – протянул милиционер. – Это предсельсовета. От глупости, должно, вы уж его простите.
Марин с интересом посмотрел на милиционера, сказал:
– Пусть живет спокойно ваш председатель. Отец Никодим прожил хорошую жизнь, и нам ее ревизовать незачем.
Марин откозырял и сел в машину. Через час он уже входил в кабинет Артузова.
Начальник оперативного отдела ВЧК Артур Христианович Артузов выглядел очень молодо, гораздо моложе Марина. Разговаривал он с Мариным всегда подчеркнуто уважительно, любил его, ценил серьезный маринский опыт, еще дореволюционный. Мало у кого в ВЧК был такой опыт в ту пору.
– Садитесь, Сергей Георгиевич, – предложил Артузов, закуривая. – Мне звонили только что.
Марин улыбнулся:
– Председатель сельсовета из Воронцова?
– Он. Жаловался. Говорит: «Ваш работник поощряет опиум для народа». Отец Никодим, это что же, тот самый? Из Парижа?
– Тот самый. Удивительный был старик. Мир его праху.
– От меня только что ушел начальник иностранного отдела, – сказал Артузов. – Сообщение из Парижа вы потом прочтете. Там множество интереснейших подробностей о ближайших планах Врангеля. Пока главное: в Крым направлен бывший жандармский офицер, фамилия неизвестна. Офицер этот идет через нашу территорию. Смысл задания неясен. Мы прикидывали, похоже, что убийство двух краскомов в петроградском поезде – его рук дело, во всяком случае, исключить этого пока что нельзя. Вам нужно незамедлительно встретиться с вашими людьми и дать задание па розыск.
– Есть. – Марин встал. – Я пойду распоряжусь.
– Как тетушка? Спорим потихоньку? – улыбнулся Артузов.
– Нет, – рассмеялся Марин. – Мечем громы и молнии.
– Если бы все наши политические противники вели с нами только диалог, как ваша тетушка, – вздохнул Артузов, – мы бы занимались совсем другими делами. Вы бы, например, удивили мир какой-нибудь новой картиной, не правда ли?
– А вы?
– А я бы растирал вам краски, – улыбнулся Артузов. – Держите меня в курсе событий, нужно спешить.
Раабен вышел на Красную площадь. Над главным куполом Василия Блаженного с криком кружили бесчисленные стаи ворон. Купол был разбит во время октябрьских боев 17-го года прямым попаданием артиллерийского снаряда, и с тех пор среди его стропил и перекрытий обретались огромные московские вороны. Им теперь плохо жилось: не было лошадей, не было навоза. Раабен пожалел ворон и подумал, что автомобилей у советской власти тоже нет. За те пятнадцать минут, что простоял он у памятника Минину и Пожарскому в центре площади, ее пересек лишь один обшарпанный лимузин, затем прошла колонна рабочих с красным транспарантом: «Бей наймитов империализма!», потом прошагала рота красноармейцев, они пели: «Кто поцелован свободой, не будет рабом никогда».
Осень была теплой, деревья у кремлевских стен шелестели красно-желтой листвой, над потертым куполом Ивана Великого висело низкое, удивительно синее небо, а на верхушках башен распростерли бронзовые крылья императорские орлы. Два года жила Россия без императора, а вот орлы пока еще оставались. Советской власти было пока не до них. «Доброе предзнаменование, – подумал Раабен. – Вернется царь – и снова будут полковые праздники, трубачи играть станут, и подойдет к царскому креслу Дёжка Плевицкая и запоет, как бывало: „Не белы снеги“…» – Раабен даже прослезился от вдруг нахлынувших воспоминаний.
У часовни Иверской Божьей Матери, что притулилась слева от кирпичного музея императора Александра III, молились старухи. Безногий солдат на тележке стучал по брусчатке деревянной толкалкой и хрипел, закатывая ошалелые от спирта глаза: «Православные, не верьте жидам-комиссарам, не верьте дворянам, потому – они продали царя-батюшку временному правителю Сашке! Не верьте попам, они царствие божие под перины своих попадьев пораспихали! Подходи, православные, записывайся в мою ватагу, мать-перемать! Ноги поотрубаем, на тележки поместимся! В атаку – марш, марш, весь мир в полон возьмем и водкой зальемся!» – и плакал, растирая по грязному лицу обильные пьяные слезы.
Раабен подошел к часовне и купил желтую восковую свечу у монахини, отдал ей свой последний николаевский рубль. Приблизился к иконе, укрепил свечу на шандале, в нем уже догорал десяток таких же свечей, и, крестясь, пробормотал: «Пошли удачи и добра, Господи, пошли справедливости». Впереди лежала залитая солнцем Красная площадь. Недавнего солдата-калеку волокли – вели под руки двое в кожаных куртках. Солдат плакал и визгливо выкрикивал проклятья. Раабен угрюмо посмотрел ему вслед.
– Отвезут в подвал и шлепнут бедолагу, – с сожалением сказала старуха в лисьем солопе. – Нынче не церемонятся. Мандат у них нынче. Тьфу!
– Как вы сказали? – переспросил Раабен, вглядываясь в ее лицо.
– Ман-дат… На редкость неприличное слово, – поморщилась старуха. На вид ей было лет шестьдесят. «Немыта, нечесана, обозлена, – подумал Раабен. – Стара, конечно, ну и черт с ней. Мне приказано найти пристанище. Любовница мне не нужна».
– Неприличное? – переспросил он. – Хамское, скажите лучше. Мат, самый настоящий, я полагаю. Позвольте представиться: Раабен. Бывший дворянин, бывший ротмистр.
– Аносова, – кивнула старуха. – Знаете, за один прошлый год ЧК расстреляла десять, нет, одиннадцать человек. Верите мне?
– Конечно, военных, дворян? – горько усмехнулся Раабен.
– О да, – кивнула Аносова, – некоторые из них были в форме. Да-да, в форме. Они, знаете ли, отбирали вещи и деньги у этих… зарвавшихся красных мещан, и их поймали, увы! Вы петербуржец, чувствую по вашему выговору. Надолго в первопрестольную?
– Проездом, мадам. К сожалению, вокруг так небезопасно, а мне предстоит долгий путь. Понимаете?
– Так вы… – Она приложила палец к губам и сказала шепотом: – Понимаю, понимаю, молчу. Не угодно ли ко мне? Правда, мне нечем угостить. Впрочем, у Василия, кажется, есть это… как ее… с дурным запахом.
– Самогон, – подсказал Раабен.
– Именно! – обрадовалась Аносова. – Так не желаете ли?
– Сочту за честь, мадам.
– Меня зовут Нэлли Ивановна, – улыбнулась старуха.
– Евгений Климентьевич, – поклонился Раабен.
Она жила совсем рядом, на Никольской. Дом был в стиле модерн, в пять этажей. Аносова толкнула парадную дверь, она поддалась с трудом, скрипя. Из верхней филенки вывалились остатки стекла, нижние словно и родились без стекол. Старуха зло пнула осколок, и он со звоном врезался в ступеньку лестницы.
– Вот, не угодно ли? По утрам в этих дырах так страшно завывает ветер, когда это только кончится? Господи… – она торопливо перекрестилась.
На лестничной площадке валялись грязные тряпки и обгорелые бумаги.
– Анархия, – развела руками Аносова. – Мы с мужем продали наше имение в Туле, знаете, там в Епифанском уезде есть село Буйцы. Может, изволили слышать?
– Сожалею. Не довелось.
– Ну, не суть, – поморщилась она. – Мы имение продали, а этот доходный дом купили. – Она обвела глазами мраморную лестницу. – Думали, сами поживем и других облагодетельствуем. Так нет же! Революция, изволите ли видеть. Ну и в позапрошлый год моего Егора сгноили в тюрьме!
– За что же?
– Какая-то еврейка стреляла в ихнего Ленина. Так, верите ли, они объявили красный террор.
– Какой? – изумился Раабен.
– Красный, – повторила она. – Так говорили между собой комиссары при аресте несчастного Егора Францевича. Я слышала собственными ушами. – Она приложила к глазам мятый платочек. – А теперь мой дом экпроприировали… И я живу вместе с дворником, в его каморке. Прошу. – Она распахнула двери квартиры и крикнула: – Василий, голубчик, выйди, у нас гость.
– Дворник? – вопросительно взметнул брови Раабен. – Но-о-о… Как же так… Удобно ли мне?
– А вы предпочитаете чекиста? – кольнула его сузившимися зрачками Аносова. – Знаете, что я вам скажу? На мой вкус старорежимный дворник куда как лучше советского «товарища». Верьте мне на слово!
– А-ах, мадам, – поморщился Раабен. Его совсем не привлекало пить с дворником. Но в конце концов она была хозяйкой и могла делать, что хотела. Да и время теперь черт те какое… Он передернул плечами и добавил: – Я буду счастлив познакомиться со старорежимным дворником «товарищем» Василием. Чего уж там… Дворники всегда были опорой режима, не так ли?
Если бы бедный Раабен только догадывался, если бы он только подумать мог, как недалека от истины его не слишком веселая шутка.
Вышел бородач лет пятидесяти, в потертой ливрейной куртке с галунами, с красными воспаленными не то от бессонницы, не то от пьянства глазами; сказал хриплым басом:
– Наше почтение, господа. Прикажете очищенной?
– Да ведь у нас самогон, – удивилась старуха.
– Отчего же, – улыбнулся Василий. – Для хорошего человека можем и… очищенную представить. Только сбегать надо.
– Далеко ли? – спросил Раабен.
– Недалече, ваше благородие, – сощурился Василий, – напротив, там деверь мой проживает. Так он еще дореволюционный запас имеет. Вам, как человеку надежному, могу доверительно сообщить.
– Откуда? Помилуй бог, – наивно изумился Раабен.
– А видите ли, он торговлишку ставил, а тут царя-батюшку и поперли, – сказал дворник, – а запасец остался.
– Ты, братец, священное имя государя всуе не поминай, – строго сказал Раабен. – Ступай, у меня мало времени.
– Ступай, ступай, – подтвердила Аносова, – а я пока закусочку приготовлю. Вы как насчет соленых грибков? Правда, дрянь одна на дне банки осталась, но все же…
– Господи, – прослезился Раабен, – грибочки… Я помню, во время коронации государя, на торжественном обеде в Кремле…
– Неужто вы, голубчик, сподобились? – изумленно перебила старуха. – Неужто и коронацию видели?
– Мадам, – закатил глаза Раабен, – как сейчас вижу: через всю Красную площадь – огромный помост! По нему дефилирует вся августейшая семья! Потом – собор! Митрополит Петербургский вручает государю корону! Государь возлагает ее на себя! Вторую корону возлагает на императрицу сам митрополит! А потом я стою в Грановитой палате в карауле и после торжественного обеда, когда августейшие особы удалились, гофмаршал приглашает охрану к столу. Какие были грибочки, мадам! Во мне пела каждая струна сердца. Мы были великой державой, мадам, а что теперь?
– Вы ели за одним столом со шпиками охранки… Фи! – сказала она. – Впрочем, каких только сюрпризов не подносит нам жизнь…
– А с кем мы теперь сплошь и рядом едим за одним столом… – вздохнул Раабен.
– Вы правы, – кивнула она и улыбнулась, – вы даже не представляете, насколько вы правы, Евгений Климентьевич.
Раабен молча улыбнулся в ответ и подумал, что приказ Крупенского устроиться он выполнил как нельзя лучше.
Василий тем временем вышел из парадного и пересек Никольскую. В доме напротив он поднялся на третий этаж, позвонил в дверь, на которой была укреплена металлическая табличка «Присяжный поверенный Нахамкес Я. П.». Дверь открыла горничная в кружевном фартуке. Василий кивнул ей и прошел коридором в дверь налево. Там за письменным столом, на котором стоял вычурный телефонный аппарат, сидел полный молодой человек.
– Нэлли привела офицера, – подобрался Василий, – на вид лет пятьдесят, выправка, гвардейский жаргон и прононс. Не исключено, что это один из тех двоих, с петроградского поезда…
– Утром было еще одно убийство, на Малой Дмитровке, – сказал молодой человек. – Я позвоню, вызову наряд. Когда он отойдет от квартиры, мы его возьмем. Полагаю, на допросе он выложит все.
– Предлагаю другой вариант, – сказал Василий. – Я за ним посмотрю. Он сейчас подопьет и станет менее зорким, а там решим.
– А я уже решил, – спокойно возразил молодой человек, – будет, как я сказал.
– Товарищ Нахамкес!
– Товарищ Васильев! Запомните: моя фамилия Ивченков, а во-вторых, своих решений я не отменяю никогда.
– Товарищ Нахамкес, – упрямо повторил Васильев, – я настаиваю на своем предложении. Офицер перспективный, а главное, нам нужен его сообщник. Ваше упрямство может все испортить, вы же знаете. Если я настаиваю – решаем мы вместе. Таков приказ руководства.
– Я доложу товарищу Артузову, – покраснел Ивченков-Нахамкес. – Я не могу работать с неинтеллигентным человеком. Кто вы? Вы даже не рабочий, я даже не знаю, кто вы такой, в конце концов.
– Катя, дайте мне бутылку «Смирновской», – крикнул Василий. – Товарищ Ивченков, я всю жизнь рабочий и в ВЧК нахожусь по личной инициативе товарища Артузова. И в партии – с октября пятого года. Мое прошлое безупречно.
– А мне ваше прошлое внушает сомнение. Мы посоветуемся…
– Со-о-ветуйтесь. Я работал для революции еще тогда, когда вас на свете не было.
– Вот ваша водка, – горничная протянула Васильеву завернутую в газету бутылку. – Товарищи, сейчас не время, прошу вас!
Ивченков снял трубку телефона:
– Коммутатор Главтопа, – сказал он негромко. – Кто это? Это ты, Грязнов? Это Ивченков, – он засмеялся и посмотрел на Васильева. – Есть партия сырых березовых. Я предлагаю законтрактовать, а вот Васильев против. Что говорит? Говорит, что надо, мол, подумать, то-се… Что? Понял… – он убито опустил трубку на рычаг.
– Что решили? – Васильев сунул бутылку в боковой карман.
– По-твоему решили, – буркнул Ивченков, – в авторитете ты.
В ВЧК Марин работал с декабря 18-го. С революцией его связывали не только личные убеждения, но и семейные традиции: отец Марина – военный врач, статский советник по чину – был большевиком, с первых дней войны находился в военно-полевых госпиталях, на фронте. Врачебную работу он активно сочетал с пропагандой среди солдат. В 16-м контрразведка арестовала его. Он был обвинен в шпионаже в пользу немцев и приговорен военно-полевым судом к расстрелу. Приговор привели в исполнение через час после вынесения. Марин даже не знал, где могила отца…
С самого утра он внимательнейшим образом анализировал сообщение из Парижа. Оно содержало массу удивительнейших подробностей, некоторые из них просто-напросто ошеломляли. Находясь на краю гибели, будучи блокированным красными армиями в Крыму и прилегающих территориях, уже не представляя долговременной угрозы для советской власти, Врангель тем не менее планировал именно долговременную, рассчитанную на десятилетия внутреннюю и внешнюю политику своего правительства. Это было не логично и не объяснимо. Законы о земле и о порядке государственного управления, привлечение к работе в госаппарате наиболее значительных, авторитетных деятелей прежнего режима, концессии западным монополиям на право разработки природных богатств Крыма на много лет вперед, оживленная торговля и обмен с Турцией, Францией, Соединенными Штатами Америки – все это было совершенно непонятно. Марин пошел к Артузову и поделился своими сомнениями.
– Думаю, не так все просто, – прищурился Артузов. – Вам кажется, что он агонизирует, а он намерен жить еще сто лет…
Артузов долго молчал.
– Я вот что скажу, Сергей Георгиевич. Вы видите, и это правильно, что барон на краю пропасти, но вы забываете о наших собственных трудностях. Смотрите: Гражданская война продолжается четвертый год. Народ устал. Всюду недостатки, недохватки, а то и просто голод. Пилсудский, слава богу, только что отпустил тиски, а если он снова возьмет нас за горло? И Врангель снова двинется в наступление? И мы не успеем покончить с ним до зимы? Мы выдержим еще одну зиму? То-то… Не так все радужно и у нас, не так все безнадежно и у него… Вы проверили сообщение Васильева и Нахамкеса? Кто такой этот Раабен?
– Бывший кирасирский офицер. В контрреволюционной деятельности не замечен, выехал вчера из Петрограда в Москву дневным поездом.
– Один?
– У него был попутчик.
– А-га, значит, это они… И в поезде, и на Малой Дмитровке они… Мне звонил начальник уголовного розыска, оба убиты из одного и того же револьвера. О Раабене все?
– Нет. Я тщательно проверил. Такая фамилия встречается в связи с екатеринбургскими событиями 18-го года. Некий Раабен Алексей – преподаватель Академии Генштаба (она в тот год находилась в Екатеринбурге), принимал активное участие в подготовке освобождения бывшего царя и его семьи.
– А какое отношение имеет этот Алексей к нашему Раабену?
– Они оба Климентьевичи.
– Братья?
– Думаю, что да. И в связи с этим еще кое-что. Заговор был организован военным контролем так называемой Сибирской армии.
– Что это такое?
– Псевдоним контрразведки. Она себя скомпрометировала зверствами и грабежами. И командующий армией приказал именовать ее впредь военным контролем. Заговор этот лопнул. Комендатура Дома особого назначения его вовремя раскрыла и ликвидировала. В списках участников я нашел своего однокашника по Академии художеств – Крупенский Владимир Александрович. Мы с ним росли вместе.
– Почему вы о нем вспомнили? К делу он вряд ли имеет отношение, слишком опосредствованные связи.
– Вы никогда не интересовались проблемами предчувствия, интуиции?
– Проблемами? По-моему, это из области мистики. Нет?
– Артур Христианович, поштудируйте Фрейда, это австрийский психиатр. Вы читаете по-немецки? Я вам дам.
– И что же Фрейд?
– Принципиально он не отрицает предчувствия. Это сверхподсознание, темные, неконтролируемые глубины мозга. Знаете, говорят иногда: «Меня что-то гнетет, я что-то предчувствую».
– Очень понятно объяснил. Спасибо.
– Напрасно улыбаетесь. Я предчувствую…
– Что?
– Свою встречу с Крупенским.
– Ага! – обрадовался Артузов. – Ну, раз так – возьми руководство операцией на себя. Рад, что наши желания совпали.
В дежурной части Марина ожидало сообщение Нахамкеса и Васильева, которые вели наблюдение за Раабеном. Он только что вошел в гостиницу «Боярский двор». Она помещалась совсем рядом с Лубянкой, на Старой площади, возле церкви Грузинской Божьей Матери. Марин позвонил в комендантский отдел и вызвал к подъезду дежурный наряд для задержания Раабена и второго агента, буде он окажется. Сели в мощный трехтонный «фиат» – единственный грузовик ВЧК, который мог вместить сразу всю команду – двадцать пять человек. Предстояла перестрелка. Опыт свидетельствовал, что белогвардейские эмиссары, как правило, не сдаются без боя. Кроме того, нужно было надежно перекрыть все пути отхода, а для этого, по условиям местности, двадцати пяти человек было, что называется, в обрез. И тем не менее Марин был уверен в успехе. В свое время, когда он учился в Академии художеств, в классе Ефима Ефимовича Волкова, он часто ловил себя на мысли, что вершины профессии все время ускользают от него. Он горячился, проклинал свои не слишком зоркие глаза и не очень умелые руки – так ему казалось. Он свято исповедовал только одну истину: в любом деле надо достигать вершин. Он бесконечно штудировал натуру, ночи напролет просиживал в академической библиотеке, стремясь постичь секреты мастеров Возрождения, голландцев XVII века и новые веяния барбизонцев и импрессионистов. Он выходил из библиотеки с распухшей головой, с красными глазами, перебирал свои этюды и с ужасом думал, что дальше провинциального учителя рисования никогда не двинется. Его работами давно уже восхищались и профессора, и ученики академии, а ему все казалось плохо, слабо. Ефим Ефимович, видя его мучения, говорил: «У вас блистательная рука, мой милый. Вы чувствуете цвет и тон, как никто, и вы однажды подниметесь до высот Рюисдаля или Коро, а может быть, и гораздо выше их».
Несколько дней назад пришло письмо из Петрограда. Бывший однокашник сообщал, что Ефим Ефимович Волков скончался от голода и болезни и похоронен по церковному обряду на болотистом Смоленском кладбище. Мы все уходим понемногу…
…«Фиат» миновал памятник гренадерам Плевны. Сквозь грязные стекла часовни пробивались красноватые отблески лампад. Через минуту остановились у Владимирских ворот Китай-города. Дальше нужно было идти пешком. Марин распределил обязанности, и люди разошлись. Двоих он взял с собой. Один из них – усатый матрос с маузером-раскладкой через плечо вдруг спросил:
– Товарищ Марин, а как вы понимаете те-екущий момент?
Одергивать товарища матроса было совершенно бесполезно. Время митингов еще не прошло. Марин не раз убеждался, что эти митинги начинались подчас в самые неподходящие моменты. Вот и теперь, заберется матрос на подоконник первого этажа в ближайшем доме и заорет, закатывая глаза: «То-о-ва-ри-щи!» И, не задумываясь о том, что крайне важная операция может быть безнадежно провалена, произнесет страстную речь о текущем моменте. Марин не раз говорил об этих странностях становления с руководителями ВЧК. Дзержинский сказал: «Это, конечно, плохо, но у нас в основном работают преданные революции люди, которых мы сами воспитываем. По-моему, здесь нужен такт, выдержка и время. Лишняя романтика уйдет сама по себе, а неорганизованность должны изжить мы с вами. Согласны?» Марин тогда согласился и поэтому теперь не стал отчитывать матроса, а только спросил на ходу:
– А вы как его понимаете, этот текущий момент?
– А я так понимаю, – остановился матрос, поглаживая полированную кобуру маузера. – Что Парижская коммуна погибла только потому, что рабочие французы не создали по нашему образцу карающий орган диктатуры пролетариата. Буржуазию надо было передушить всю поголовно. ЧК им надо было сделать, вот что.
Марин тоже остановился и с интересом посмотрел на собеседника:
– Одной диктатурой удержать власть нельзя, необходим высокий опыт, лучший опыт прошлого, понимаете?
– Ка-ак? – опешил матрос.
– А вот так, – помрачнел Марин. – Учиться нам всем надо, дорогой товарищ, и вам, и мне, и всем остальным. Если перестать учиться, безнадежная отсталость грозит любому человеку, особенно политическому деятелю, вождю, потому что в этом случае он привыкнет повторять одни и те же слова и в конечном счете за этими словами окажется пустота.
– А-га, – кивнул матрос. По его вытаращенным изумленным глазам Марин понял, что семя упало не на благодатную почву.
– Ладно, – сказал матрос, – я в бюре поговорю, чтобы с тобой провели беседу. Я слыхал, что ты оперативник что надо, а вот в смысле политики и текущего момента у тебя в голове труха. И пусть тебе вправят мозги. Это надо же! – Он хлопнул себя по ляжкам.
Марин только рукой махнул. Что поделаешь, таков этот пресловутый «текущий момент». Матрос, конечно, предан революции до мозга костей, но он безграмотен, увы… А что же тогда сказать не о тупых, не о безграмотных? О тех, которые рвутся к власти, расталкивая всех вокруг себя локтями, и не только локтями? О тех, кто, достигнув желаемого положения, заняв вожделенный пост, сразу же забывает не только о том, что нужно учиться, учиться и учиться, но и о самых простых заповедях коммуниста и человека, о тех бесконечных карьеристах и проходимцах, которые лезут в правительственную партию, как мухи на мед, и заслуживают только одного – немедленного расстрела?!
Доказательно и четко сказал об этом Ленин…
Впереди со звоном хлопнула огромная стеклянная дверь. Это был вход в гостиницу «Боярский двор». До революции во всех московских справочниках она фигурировала на первом месте как самая дорогая, комфортабельная. Номера заливал электрический свет, в ванных плескалась горячая вода, и стоила эта райская жизнь от двух рублей и выше. Теперь же выбитые стекла в парадном были заменены грязной фанерой, и рукописный плакат извещал всех жаждущих о том, что «местов нет». Поднялись на третий этаж. Старший наряда доложил вполголоса:
– Оне занимают 321-й нумер. Который его снял – Русаков фамилия – никуда не выходил. Второй пришел час назад. По концам коридора и на черной лестнице я поставил людей, а под окнами два человека: мало ли что…
– Хорошо, – одобрил Марин. – Нужно войти в номер. Как это сделать? – Он всегда вовлекал сотрудников в обсуждение творческой стороны любой операции. Это нравилось. Марина за это любили все, кому хоть раз довелось с ним работать.
– Можно, конечно, и вломиться, – старший с сомнением оглядел массивную дверь 321-го номера, – но лучше войти тихо.
– Допустим, – сказал Марии, – вы добудете у портье вторые ключи, станете открывать. Они все равно услышат, откроют стрельбу.
– Верно, – кивнул старший. – Тогда я спущусь вниз и протелефонирую в нумер. Скажу, мол, так и так, техник, мол, с телефонной станции. Проверка, мол, необходимо посмотреть аппарат.
– Лучше найти щитовую, – сказал матрос, – и вырубить свет на этаже. Они выскочат, тут мы их и цап-царап.
– Выскочат и другие, – возразил Марин. – В перестрелке могут пострадать посторонние люди.
– А в нумерах никого нет, – сказал старший. – Я проверял.
– Ищите щитовую, – сказал Марин.
Через минуту свет на этаже погас, а еще через несколько секунд в дверях 321-го номера щелкнул замок и послышался раздраженный голос Раабена:
– Черт знает что такое, тьма египетская. Человек! Че-ло-ве-ек! – заорал он. – Лампу! Хозяина сюда, черт бы вас всех побрал! Товарищ Русаков, я спущусь вниз, здесь никого нет.
– Вернитесь в номер, – услышал Марин и вздрогнул: голос говорившего был удивительно знаком – низкий, глуховатый, бархатистый. «Сахарный баритон», – вдруг вспомнил Марин. Это был голос Крупенского, Володьки Крупенского – сердцееда и дамского угодника… «Вот тебе и предчувствие… – ошалело подумал Марин. – Не может быть»…
– Товарищ Русаков, тогда я найду кого-нибудь здесь, на этаже, или разживусь хотя бы свечой, – возразил Раабен.
Он двинулся по коридору. Марин сделал знак своим. Когда Раабен проходил мимо холла, в спину ему уперлось дуло маузера.
– Стоять, – шепотом приказал матрос. – ЧК!
Раабен сделал было движение, но матрос надавил ему стволом между лопаток, и Раабен сник.
– Вернитесь и скажите товарищу Русакову, что свечи вы не нашли, – предложил Марин.
Раабен послушно двинулся назад и в дверях номера обернулся:
– Хамы-ы, – простонал он и начал оседать.
Марин подхватил его сразу же обмякшее тело, остальные ворвались в номер. Русаков стоял у огромного окна и смотрел с недоумением.
– Сопротивление бесполезно, – сказал Марин. – Здравствуй, Володя.
Матрос так вытаращил глаза, что Марину захотелось ткнуть в них пальцами, чтобы вернуть на место.
– Это как же? – только и спросил матрос.
– Мы были знакомы до революции, – объяснил Марин.
– Да-а, – протянул Крупенский. – Значит, ты теперь в «чрезвычайке»?..
– А ты – в белой контрразведке?
– Этот готов, – старший наряда кивнул в сторону Раабена.
Вспыхнула лампочка под потолком, и Марин увидел, что Раабен лежит на спине, раскинув руки, закусив уголок воротничка рубашки.
– У него там циан, – сказал Крупенский. – Оружия у меня нет. Та-ак ты теперь в «чрезвычайке»? – снова протянул он, и было видно, что он никак не может не только понять, но и просто осмыслить этот факт.
Артузов с трудом скрывал изумление: Раабен вышел на связь с Крупенским!
– Знаете, Сергей Георгиевич, я начинаю верить в предчувствие, предопределение и переселение душ. Факт налицо.
– Попробуем осмыслить этот факт, – сказал Марин. – Вот что дал обыск, – Марин положил на стол шелковку Крупенского.
– Крупенский Владимир Александрович… – начал читать Артузов, разглаживая лоскуток на стекле стола, – состоит на службе в ассоциации бывших офицеров императорской гвардии, что подписями и печатью удостоверяется. Маклаков, Ладыженский. – Артузов поднял голову. – Это служба разведки Врангеля, ее центр на набережной Вольтера, у моста Дизар. Руководит этой организацией очень серьезный человек, в недавнем прошлом сотрудник особого отдела департамента полиции, создатель порнографической картотеки. В ней он собрал все – от акварелей екатерининского времени до новейших скрытых снимков, сделанных в лучших публичных домах Москвы, Киева и Петербурга.
– Не понимаю, в чем тут серьезность? – усмехнулся Марин.
– А вы подумайте, – спокойно сказал Артузов. – Дело Ладыженский затеял новое, архизавлекательное, особенно для начальства, приобрел этим особую у него популярность и быстро начал продвигаться по служебной лестнице. А использовалась картотека самым примитивным образом: лицо, которое намечалось для вербовки, обрабатывалось агентом с помощью этих открыток. Возникало желание осуществить увиденное на практике. Агент вел ничего не подозревающего человека кутить, там его скрытно фотографировали, а потом следовал обычный шантаж: либо мы ваше «художество» покажем жене и детям, а также начальству, либо вы будете нам «освещать» интересующее нас лицо.
– И все же, в чем его серьезность? – Марин закурил.
– Ладыженский работал с Малиновским, – хмуро сказал Арбузов, – этот мерзавец был его личным агентом.
Теперь Марин понял все. У эсеров был Евно Азеф – двойник, служивший и революции и полиции, у большевиков – Малиновский. Возглавляя думскую фракцию большевиков, Малиновский состоял одновременно секретным сотрудником особого отдела департамента полиции. «Портной» – так он подписывал свои агентурные донесения.
– Расскажите о Крупенском, – попросил Артузов.
– В свое время мой отец служил врачом в лейб-гвардии Волынском полку, – начал Марин. – Командиром одной из рот был капитан Крупенский Александр Петрович, бессарабский помещик, крупный землевладелец. Человек широких взглядов, умный, добрый, он близко сошелся с отцом. Выйдя в отставку, уговорил отца уехать в Бессарабию, всегда помогал нашей семье. В восемьдесят пятом году отец женился и купил дом в Бельцах, на самом берегу Днестра. Деньги на покупку также ссудил Александр Петрович. Что касается Владимира… мы родились в одно лето, росли вместе. Практически я жил все время в Кишиневе, в доме Крупенских. Учили нас одни и те же учителя, потом мы ходили в одну гимназию, она была на Александровской улице – лучшая гимназия города. Владимир хорошо рисовал, у меня тоже получалось. Было решено отправить нас в Петербург, в Академию художеств.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?