Текст книги "Я – из контрразведки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-iz-kontrrazvedki-166079.jpg)
Автор книги: Алексей Нагорный
Жанр: Шпионские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– А ваша мать?
– Я никогда ее не видел. Она умерла сразу после родов. Она была молдаванка, ее звали Мария Негруце.
– Вы не похожи на молдаванина, хотя мне не раз казалось, что, когда вы волнуетесь, у вас появляется небольшой акцент.
– Это так. Я вырос среди молдаван.
– Сергей Георгиевич, займитесь Крупенским вплотную. Для начала нужно восстановить его путь от границы, выяснить, не он ли убил двух краскомов и Улыбченкову – с помощью Раабена, тогда он станет разговорчивей. Я уверен.
Крупенского поместили здесь же, на Лубянке, в одиночную камеру внутренней тюрьмы ВЧК. Марин решил побеседовать с ним в камере, не вызывая в кабинет. Когда начальник караула открыл окованную дверь, Марин увидел, что Крупенский безмятежно спит.
– Свободны, – отпустил Марин начальника караула и, дождавшись, пока Крупенский сел на койке и начал тереть покрасневшие глаза, сказал: – У тебя отменные нервы, Владимир, ты и в самом деле спал?
– Придуривался, – буркнул Крупенский. – Ты же знаешь: нервы у меня ни к черту. Не будь садистом, Сергей.
– Я просто хотел проверить, не закалился ли ты в аппарате господина Ладыженского, – пожал плечами Марин. – Вижу, что нет.
– Некогда было закаляться, ибо в аппарате Ладыженского я никогда не работал и даже ни разу не видел его. Меня затребовал Врангель и послал сюда Струве. Это всё.
– Так уж и всё? Да ты просто ангел, мой друг.
– Ты тоже не переменился, – нахмурился Крупенский.
– Возможно. По-прежнему веруешь искренне и горячо?
– А ты по-прежнему нигилист и декадент?
– Мы всё выяснили, ну и слава богу. Теперь по существу. Двоих в поезде и даму на Дмитровке ты уложил, или Раабен, или вы оба вместе?
– Раабена больше нет, так что отвечаю я один.
– Итак, тебя затребовал Врангель, а почему ты идешь через нашу территорию? Через Босфор ближе, это знает любой гимназист.
– Потому что я должен был кое-что проверить, кое с кем встретиться, кое-что наладить, – прищурился Крупенский.
– Точнее?
– Долго рассказывать. Ты прикажи выдать мне бумагу и чернила, я все подробно напишу.
– Хорошо. Ты получишь пачку прекрасной мелованной бумаги и самые лучшие фиолетовые чернила из секретариата товарища Дзержинского. А теперь объясни мне, чем вызвана твоя откровенность?
– А черт его знает, – вздохнул Крупенский. – Устал, все надоело, все равно расстреляют. Не веришь? Тогда слушай. В писании сказано: «Не мечите бисер перед свиньями, да не попрут они его ногами и, обратившись, не растерзают вас». Перевожу библейскую мудрость на язык фактов. Тебя, сына земского врача и крестьянки, приблизили, сделали равным Крупенские. А ты, как жид крещеный, как вор прощеный… – теперь Крупенский говорил напористо и зло.
– Пусть так, – согласился Марин. – Если ты убежден, что к красным меня привел голос крови, не буду тебя разочаровывать. Хотя уверен, что тебя к белым привели более прагматические побуждения.
– Мой маршрут через Харьков, – сказал Крупенский. – Дерзай, Сергей, и помни: возмездие впереди.
– А с чего ты, собственно, взял… – Марин с трудом скрыл смущение. Он вдруг отчетливо представил себе ситуацию и понял, что Крупенский прав: идти к Врангелю теперь придется ему, Марину.
– Не нужно, «товарищ», – тихо сказал Крупенский. – Нет ни одной контрразведки в мире, которая не воспользовалась бы аналогичной ситуацией, чтобы подставить противнику своего человека. Тебя пошлют вместо меня. Я настолько горячо желаю этого, что не скрою ничего, даже самой незначительной мелочи. Я расскажу все, и расскажу честно. И только для того, чтобы у товарища Дзержинского после тщательного анализа материала не возникло и тени сомнения и он тебя послал вместо меня.
– Договаривай, я не совсем понимаю, чего ты добиваешься.
– А все просто, как апельсин. Тебя разоблачат и шлепнут. По-моему, так у вас именуется расстрел? И я буду отомщен.
– Наивно, господин Крупенский.
– Не так наивно, как вам кажется, товарищ Марин… Вы ведь здесь думаете, что наша контрразведка держится исключительно на терроре, не так ли? Тебя разубедят, мой милый. Тебе предстоят очень интересные встречи, с очень интересными людьми. А теперь оставь меня, я должен молиться.
– Прощай, – направился к дверям камеры Марин.
– Я близок к падению, и скорбь моя всегда передо мной, – забормотал Крупенский, – а враги мои живут, укрепляются и воздают мне злом за добро. Не оставь меня, Господи Боже мой, не оставь…
Марин жил в одной квартире со своей теткой по отцу – Алевтиной Ивановной. Было ей далеко за шестьдесят. В свое время она окончила Бестужевские курсы и поддерживала связь с либералами из окружения Сытина, но после октября 17-го года резко изменила свое отношение к революции и все время язвительно бурчала. Ей казалось, что большевики не только узурпировали государственную власть, но и развязали самые темные инстинкты масс, вывели на поверхность всю накипь, и не просто вывели, а дали ей, этой накипи, простор и волю и благословили на самые мерзкие дела. Марин, прекрасно понимая, что ни взглядов Алевтины Ивановны, ни убеждений ему не изменить, тем не менее горячо спорил с теткой. Во-первых, потому что считал своим долгом большевика всегда давать отпор любым нападкам на его партию и ее программу, а во-вторых, потому что горячо и искренне любил Алевтину Ивановну и в глубине души все еще надеялся на чудо: а вдруг он найдет-таки тот решительно неотразимый довод, который собьет ее с позиций и заставит взглянуть на события совсем с иной точки зрения. Она была единственной его родственницей, единственным родным человеком. Так уж сложилось, что не было у него жены – той неповторимой и единственной женщины, как он думал, которая встречается только раз в жизни и освещает эту жизнь ярким и негасимым светом. Не было у него такой женщины, не встретилась она ему.
– Я приготовила пирог, – сказала Алевтина Ивановна, – из ржаных корок, отрубей и мучной пыли. Я вытряхнула ларь.
– А как вы его подняли? – наивно спросил Марин.
– А я его разбила топором, на дрова, – объяснила Алевтина Ивановна. – Там на дне образовался слой лежалой муки, я его соскребла ложкой. Чувствуешь запах? – она потянула носом.
– Что-то горит? – спросил Марин.
– Фи, вы совершеннейший моветон, мон шер… Как только тебя терпели в обществе? Это дореволюционный запах ржаного хлеба, дурачок. – Она ушла на кухню и тут же вернулась, неся на подносе огромную лепешку почти черного цвета. – Сейчас мы отправимся в прошлое. Там были магазины, мануфактура и обилие «жратвы», как это теперь называют… Счастливое время.
– Под влиянием вашей сентенции, тетя, я нахожу, что эта чернота, – он ткнул вилкой лепешку, – пахнет трюфелями.
– Не юродствуй, мой друг, ты помнишь у Блока, в «Двенадцати»? «Большевики загонят в гроб»! Он великий поэт, не чета этому вашему, как его? Босой, грязной, нищий… О, господи!
– Бедный, тетя, Демьян Бедный, – уточнил Марин.
– Вот-вот! Не забыл? «Роняет лес багряный свой убор»… А теперь? «Ой, Ванюша, ой, Ванёк, ой, куда ты?» Я тебе вот что скажу: этические начала, как учит Платон, необходимы любому государству, иначе воцарятся произвол и беззаконие. Что и видим. Твоя «чрезвычайка»…
– Доводы должны быть не от эмоций, а от разума, – вздохнул Марин. – Организация, в которой я работаю, называется «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем, спекуляцией и преступлениями по должности».
– Ешь, христопродавец, – почти ласково сказала Алевтина Ивановна. – Твоя «организация» «ликвидирует» лучших людей России.
– Факты?
– О «ликвидации»?
– О «лучших людях», – уточнил Марин.
– Изволь. Лучший русский историк последнего времени – Николай Михайлович Романов. Еще?
– Тетя, это несерьезно. Романовых нужно было вырвать с корнем, и мы их вырвали. А какой Романов историк, извините, это спорно, тетя.
Алевтина Ивановна взметнула сухонькие ручки:
– У вас, конечно, будут лучшие историки, художники, поэты. Они со временем расскажут такое, что нам, современникам, и не снилось. Бог с тобой, Сережа. Я сшила тебе первые в твоей жизни короткие штанишки. И если бы я знала, кем ты станешь… А отец мечтал… Ладно, пустой у нас разговор. Знаешь, я давно уже тебя спросить хотела… Ты о Володе Крупенском ничего не имеешь? Ты бы навел справки о нем. Все-таки это твой товарищ. Может быть, ему трудно и плохо теперь и ты бы мог ему помочь. Ты же добрый, Сережа. Зачем ты напускаешь на себя эту черствость, этот революционный пафос, употребляешь какие-то жуткие слова?
– Тетя. – Марин встал из-за стола. – Пирог из остатков прежней жизни был прекрасен. Что касается Володи Крупенского – идет борьба, тетя, уж простите за банальность. В этой борьбе не будет победителей и побежденных тоже не будет. Кто-то просто исчезнет: либо мы, либо они. Надеюсь, что они. Белые.
– Значит, Володя… – Алевтина Ивановна недоговорила.
– Я думаю, что он у белых, тетя. Это все, что я могу вам сказать. И заметьте: это только мое предположение.
– В ту минуту, когда тебе придется решать его судьбу, вспомни, что он твой брат, – сказала она упрямо, и голос ее дрогнул.
– Во Христе?
– Не юродствуй. Ты обязан их семье, всем. Если он…
– Если он попросит кусок хлеба, – холодно перебил ее Марин, – я ему отдам свой. Если он выступит с оружием в руках против революции, я его расстреляю.
Она ничего не ответила и молча вышла из комнаты. Марин долго еще сидел у стола и сосредоточенно мял в пепельнице давно погасший окурок. Он думал о том, что Россия раскололась; не разделилась на два враждующих лагеря, а раскололась, безнадежно и безвозвратно. Брат поднял меч на брата, и отец проклял сына. Что ж… Он был уверен в своей правоте, в своей правде, но как заставить поверить в эту правду других? Многих и многих других?
Фотиева подошла к письменному столу и аккуратно поставила на край белую чашку с выщербленным краем. На блюдце серели два невзрачных кусочка сахара.
– А вы уже, конечно, пили чай? – с едва заметной иронией спросил Ленин.
– Конечно, Владимир Ильич, – серьезно ответила Фотиева, – пока у вас сидел господин Уэллс, я выпила ровно одну чашку. Мне передали из секретариата письмо с Украины, оно с грифом «секретно» и адресовано лично вам. Слово «лично» дважды подчеркнуто. Вскроете сами?
– Принесите, пожалуйста, – кивнул Ленин.
Двадцать минут назад ушел Герберт Уэллс. Он был доброжелательно настроен к России, к русской революции. Он не лицемерил, когда сказал, что во всех нынешних бедах страны виноваты отнюдь не коммунисты, а Врангель, Колчак и прочие бандиты, – так он их назвал, – прочие бандиты и тупые буржуа. Что ж… Многое Уэллс подметил очень верно. Например, то, что сегодня Россией управляет самое бесхитростное и самое дилетантское правительство в мире. Конечно, откуда взять ума, когда все с нуля, все заново. А вот, пожалуй, о самом неприятном Уэллс сказал вскользь: делопроизводство в учреждениях ведется плохо и расхлябанно, живое дело повсюду тонет в грудах окурков. Образно, но поверхностно. А в чем главное? – Ленин задумчиво помешивал остывший чай. Сахар таял медленно. Наверное, в нем было много примесей. Вдруг вспомнилась большая и светлая столовая в симбирском доме, традиционное вечернее чаепитие: чай разливала мама. Иногда к приезду Саши из Петербурга на середину стола ставили большую, ослепительно-белую сахарную голову: Саша очень любил чай именно с таким сахаром. Это было почти 40 лет назад… – Так в чем же главное? Бесконечные ошибки в выборе лиц. Огромное количество прекрасных революционеров, но совершенно негодных администраторов, совершенно негодных… Дело подменяется болтовней. Язык у большинства подвешен очень хорошо. Именно поэтому уже успели сделать тысячи ошибок и потерпеть тысячи крахов. И самое страшное: огромное количество сладенького коммунистического вранья, комвранья. Тошнехонько от этого, убийственно! А ведь если это не прекратить, партия может попасть в очень опасное положение, положение зазнавшейся партии. Это положение глупое, позорное и смешное. Неудачам и упадкам многих политических партий предшествовало такое состояние – зазнайства. Этого нельзя допустить. Нет, не постановления и приказы – умелые работники… Только они решат исход дела. Все остальное: и декреты, и ведомства – просто-напросто дерьмо.
– Вот письмо, – напомнила Фотиева.
Ленин вскрыл конверт. На листке, вырванном из ученической тетрадки, разбежались торопливо выведенные слова: «Товарищ Ленин! Мы, группа коммунистов, сотрудников особого отдела Южной армии, считаем своим партийным долгом сообщить вам, что начальник особого отдела Рюн разложился и не имеет права долее оставаться на своем ответственном посту. Рюн пьянствует, нарушает революционную законность, без проверки и следствия расстреливает арестованных. Просим принять срочные меры. Аналогичное письмо нами направлено товарищу Дзержинскому. По поручению коммунистов отдела – Оноприенко».
– Товарищ Фотиева, попросите товарища Дзержинского немедленно приехать ко мне, – сдерживая волнение, сказал Ленин. Он помрачнел, сощурил глаза, через лоб пролегла резкая складка.
Фотиева направилась в соседнюю комнату. Там были телефоны и коммутатор.
– Лидия Александровна, – остановил ее Ленин, – когда я был в ссылке в Шуше, я удивлялся весьма низким урожаям в этом краю. Оказывается, крестьяне никогда, заметьте, со времен царя Гороха, ни разу не вывозили навоз на поля. Они не знали, что навоз – удобрение. Они были искренне убеждены, что такая дрянь уже ни на что не годна. И вот навоз столетиями выбрасывался за околицу и образовал вокруг села топкий и непроходимый ров. Как научить наших людей вообще и наших администраторов, в частности, самым элементарным вещам?
– Я думаю, что здесь нужна разъяснительная работа, – сказала Фотиева, – меры воспитательные, я думаю.
– Воспитательные… – подхватил Ленин. – Прекрасная мысль, но при наших проклятых обломовских нравах нужно все время следить, подгонять, проверять и бить в три кнута. Глаз себе не засоряя и фразами не отговариваясь. Знаете, уважаемая Лидия Александровна, по моему глубочайшему убеждению, любое зло нужно разоблачить и выставить на позор! Нужно вызывать мысль, волю, энергию для борьбы со злом. Ошибки нельзя скрывать. Кто их скрывает – тот не революционер.
Дзержинский приехал через 30 минут. Ленин тепло и дружески поздоровался с ним, подвел к карте:
– Феликс Эдмундович, вы были начальником тыла на юге. Ваше мнение о состоянии дел.
– Дела не блестящи, Владимир Ильич. Фронты захлестнула стихия. Может быть, теперь, когда комфронтом назначен Михаил Васильевич Фрунзе…
– Уверен, – перебил Ленин. – В армии Фрунзе наведет должный порядок, и если нам суждено разбить Врангеля, это сделают наши южные армии под командованием Фрунзе. На врангелевском фронте умирают теперь десятки тысяч рабочих и крестьян. Там разыгрывается последняя отчаянная борьба.
– Враг вооружен гораздо лучше нас, Владимир Ильич.
– Это так, но на нашей стороне порыв масс, беззаветная вера в революцию. Только учтите: она не вечна, товарищ Дзержинский, эта вера. Ее нужно постоянно питать и поддерживать, и не словами, заметьте, а делами, делами прежде всего. Вот читайте. – Он протянул Дзержинскому письмо армейских чекистов. Дзержинский прочитал и положил листок на стол.
– Я не получил такого письма, но это и понятно: думаю, что товарищи послали его по каналам ВЧК, а Рюн, судя по всему, не дремлет.
– В прошлом году мы обменялись письмами с товарищем Лацисом, – Ленин открыл ящик письменного стола и достал конверт. – Он написал мне, что на Украине, к сожалению, собралось немало не очень надежных и не очень способных сотрудников. Он утверждает, что забирать при аресте что-либо кроме вещественных доказательств запрещено, но наш человек рассуждает: я разве не заслужил тех брюк и ботинок, которые до сих пор носили буржуа? Ведь это моим трудом добыто, значит, я беру свое и греха тут нет. Отсюда частые поползновения, не пугают даже расстрелы. Смерть стала слишком обыкновенным явлением. – Ленин опустил листок и посмотрел на Дзержинского. – Вы знаете, что я ему ответил? Я ответил, что чрезвычайные комиссии на Украине были созданы слишком рано. Они впустили немало примазавшихся, попутчиков и просто случайных людей. Вы отлично понимаете, что это значит, и я вам вот что скажу: если по такому делу виновные не будут раскрыты и расстреляны, неслыханный позор падет не только на вашу комиссию, товарищ Дзержинский, он падет на всех нас, большевиков.
Дзержинский снял трубку телефона:
– Я должен распорядиться.
– Конечно, – кивнул Ленин. – Отдайте необходимые распоряжения немедленно!
– Коммутатор ВЧК, начальника кадров, – попросил Дзержинский. – Товарищ Голиков, здесь Дзержинский. Приготовьте все о начальнике особого отдела Южной армии Рюне и проверьте, не поступало ли на мое имя письмо из этого отдела.
– Мы говорили о Фрунзе. – Ленин прошел по кабинету и сел на стул рядом с Дзержинским. – Все согласны, что нужно незамедлительно подготовить и провести самое широкое наступление против Врангеля. С ним нужно покончить до зимы. Мы не имеем права обрекать народ на ужас и страдания еще одной зимней кампании. Между тем вам не хуже, чем мне, известно, что территория, занятая на Украине Красной армией, засорена бандитами, врангелевские агенты почти открыто формируют так называемые повстанческие отряды. Все это означает только одно: особый отдел ВЧК не выполняет прямых своих функций.
И снова снял трубку телефона Дзержинский:
– Коммутатор ВЧК… Начальника оперативного отдела. Артур Христианович, здесь Дзержинский. Пожалуйста, и как можно скорее: офицер, отличное реноме, это для легенды. Кандидатуру нашего товарища согласуйте с Голиковым и Менжинским. – Дзержинский положил трубку. – История с Рюном, если толковать ее широко, это важнейший практический вопрос, – продолжал он. – Речь идет о нашей чести, нашей чистоте. Владимир Ильич, вы можете не сомневаться: мы примем все зависящие от нас меры.
Дзержинский ушел. Ленин долго стоял у карты. Фотиевой, которая вошла в кабинет и остановилась на пороге, показалось, что Ленин изучает положение на фронтах. А он думал совсем о другом… Что дело, которому он отдал всю жизнь целиком, без остатка, только начинает набирать силы и темп и набирает оно эту силу и этот темп очень медленно и очень трудно. Сколько препятствий, сколько самых неожиданных подводных камней, а ведь для того, чтобы их обойти или уничтожить, нужна не просто сила, которой пока не так уж и много, нужен опыт, совершенно невероятный объем знаний и практики. Со вторым легче, а вот знаний… Пока они у очень и очень немногих. И пока у очень и очень немногих из числа руководящих работников есть искреннее стремление эти знания пополнять. Большинство, к сожалению, талдычит о революционном опыте, о том, что нужно учиться у революции… Верно, конечно, но только при одном непременном условии: изучить и взять на вооружение лучший, передовой опыт и знания старого мира, весь запас, обогатить себя всем запасом знаний, которые выработало человечество. Только тогда ты коммунист, только тогда ты можешь вести за собой массы, без этого же все твои призывы – только лозунги, говорильня, пустые заклинания, как и деньги, не поддержанные, не обеспеченные экономикой, суть грязные разноцветные бумажки… Ленин повернулся, увидел Фотиеву:
– Лидия Александровна, сколько у нас в аппарате Совнаркома и ЦК коммунистов с высшим образованием?
– Я никогда не считала, – смутилась Фотиева, – думаю, что очень и очень мало, Владимир Ильич.
– Я тоже так думаю. Выясните, пожалуйста, сколько.
– Хорошо. – Фотиева ушла.
Умер Свердлов. Давно уже нет Бабушкина, Баумана и десятков, десятков других верных товарищей, неповторимых друзей. Не за горами расставание. Кто поведет этот корабль дальше? Партию уже сейчас раздирают противоречия и неурядицы, поднимает голову оппозиция и просто всякая нечисть. Сколько раз бывало так, что последователи, отказавшись от революционной сущности учения, самому мыслителю пели бесконечную и нудную аллилуйю, превращали его в безвредную, никому не нужную икону. Подобной метаморфозы может избежать только идейно крепкая, монолитная партия единомышленников, не безликий коллектив, ведомый сильной личностью, а гранитный конгломерат борцов, в котором личность – каждый. Правомерны ли эти сомнения? Любые сомнения правомерны. Но нужны они только для одного: проверять ими текущую работу, исправлять огрехи и недостатки, прямые упущения и даже провалы политики, ибо, если эти провалы вовремя вскрыты и не затушевываются ради дешёвого престижа, они не страшны.
На заседании коллегии ВЧК решался вопрос о принятии самых срочных, самых неотложных мер в связи с резкой активизацией антоновских банд в Тамбове. Пользуясь слабостью местного чекистского аппарата, а подчас и прямым бездействием властей, антоновцы захватили несколько фабрик и усилили террор против местного населения. После доклада командующего внутренними войсками республики Корнева выступил Дзержинский. Он отметил слабость советских войск на антоновском фронте, особенно слабость кавалерии, и зачитал записку Ленина, в которой тот предлагал незамедлительно направить на антоновский фронт архиэнергичных людей. Мог ли кто из присутствующих думать тогда, что до полной и окончательной ликвидации антоновщины пройдет еще долгих два года. Потом перешли ко второму вопросу и рассмотрели доклад особоуполномоченного ВЧК Лукашова о положении на Северном Кавказе. Лукашов доносил, что руководство Кавказского бюро ЦК личные взаимоотношения сплошь и рядом ставит выше интересов дела, а в борьбе с инакомыслящими товарищами пользуется недозволенными методами. Дзержинский зачитал доклад Лукашова, потом – опровержение Сталина, который требовал предать Лукашова суду за дезинформацию, и, наконец, выводы специальной комиссии, которая признавала оценки Лукашова справедливыми.
– От этого вопроса только один шаг до его обратной стороны, – сказал Дзержинский. – Я имею в виду кадровый вопрос. В центральном аппарате ВЧК и его периферийных органах есть примазавшиеся и просто откровенные карьеристы и проходимцы. Я хочу предупредить членов коллегии, что чистка должна быть беспощадной, а реакция на любое беззаконие – незамедлительной. И так называемых «мелочей» в этом вопросе нет. С завтрашнего дня я предлагаю в те часы, когда население обращается в нашу приемную, посадить у окошечек начальников отделов и их заместителей – все руководство.
– Есть элементарная логика, расчет, – возразил кто-то. – Часы, потраченные руководителем на сидение у окошечка, обернутся невосполнимыми потерями на незримом фронте, на фронте борьбы.
– Сказано красиво, – кивнул Дзержинский. – Но тогда потрудитесь подсчитать дивиденды от несомненного укрепления престижа советской власти, в случае если коллегия примет мое предложение. Или никто из присутствующих не слышал о бонзах? «Зажравшихся» советских вельможах? Почитайте сводки по этому вопросу, и все это вы увидите. Мы должны дорожить чистотой и незапятнанностью наших рядов… И мнением народа о нашем руководстве, а стало быть, мы должны поднимать престиж руководства, и не словами, а делом.
Заседание окончилось. Все разошлись, только начальник особого отдела Менжинский и начальник оперативного отдела Артузов остались в кабинете Дзержинского. Вечерело. Откуда-то издалека донесся звонок трамвая и, вторя ему, затянул свою бесконечную песню басистый заводской гудок.
– Это у Гужона, – сказал Менжинский.
– Да бог с вами, Вячеслав Рудольфович, – улыбнулся Артузов. – Это гораздо ближе, это Трехгорка.
– Вы несомненный знаток Москвы, – без тени иронии произнес Менжинский. – Где Гужон, а где Трехгорка? – Короткими жестами он обозначил точное местонахождение обоих предприятий.
– Помиритесь, – предложил Дзержинский, – скажем, на том, что это на электрической станции.
Погас свет. Все рассмеялись. Дзержинский пожал плечами:
– Все очень просто, вы забыли взглянуть на часы. До окончания заводских смен час с лишним. Что-то на станции.
Секретарь внес керосиновую лампу.
– Давайте посумерничаем, – предложил Артузов.
Лампу погасили. Дзержинский спросил:
– Ваше мнение о письме из Харькова?
– Это серьезно, – сказал Артузов.
– Я знаю Оноприенко, – поддержал Менжинский. – Вполне уравновешенный и здравомыслящий человек, преданный товарищ, проверен в деле. Нужно принимать меры решительные, самые решительные…
– Давайте подумаем, – сказал Дзержинский. – Ситуация достаточно деликатная. Украинская республика формально не входит в состав РСФСР. По соглашению с украинским правительством мы должны известить их о предстоящей проверке, то есть предать все дело огласке. Между тем я ознакомился с личным делом Рюна, – Дзержинский начал перелистывать папку. – Только на протяжении 19-го года его работу трижды проверяли специальные комиссии, один раз по жалобе арестованных, – и все впустую. О чем это говорит? – Дзержинский начал говорить торопливо: слова обгоняли слова, словно он боялся, что вдруг не успеет высказать главную свою мысль – это случалось с ним всегда, когда он начинал волноваться и любой ценой стремился подавить это волнение. – Только о том, что либо Рюн и в самом деле не виновен, либо он умело прячет концы в воду.
– Я верю Оноприенко, – повторил Менжинский.
– Я тоже, – кивнул Дзержинский, – но нам нужны доказательства. Уверен, что официально мы их не получим. Рюн хитер, изворотлив, в конце концов он профессионал.
– Проведем особую инспекцию, – предложил Артузов.
– Иного выхода все равно нет, – поддержал Менжинский. – Командование Южного фронта в стадии формирования, партийные организации только налаживают работу, да и прав Феликс Эдмундович: в этом деле нужен специалист.
– И политически зрелый работник, – сказал Дзержинский. – Предлагаю обсудить кандидатуру товарища Марина. Мои доводы: огромный стаж конспиративной работы, прекрасно разбирается в людях, авторитетен, заслуживает стопроцентного доверия.
– По-моему, его лучше направить к Врангелю вместо Крупенского, – сказал Артузов. – Опытен, смел, находчив. А для проверки Рюна мы подумаем о другом человеке.
– Дорогой Артур Христианович… – вздохнул Менжинский. – А ведь нет «другого». Есть только Марин – на таком уровне. Пока он. Можно сказать – один. Потом появятся не хуже. Но пока… – он развел руками.
– Что вы предлагаете? – спросил Дзержинский.
– К Врангелю путь один – через Харьков. Там Марин проведет проверку Рюна и двинется в Севастополь. Я понимаю – для одного человека много, – улыбнулся Менжинский. – Но у нас нет другого выхода. Ведь мы решили, что и Рюн не лыком шит. Об этом говорят факты. – Он постучал пальцем по обложке личного дела Рюна.
– Марин справится, – уверенно сказал Артузов, – он и профессионал и политик. Если хотите, мы можем устроить ему экзамен.
– Хм, хотим, – сказал Дзержинский. – Вызовите его, расскажем ему о предложениях шведов и американцев.
С точки зрения Запада Россия агонизировала: бездействующий транспорт, минимум работающих электростанций, заводы, на которых кустарным способом изготавливали зажигалки и горелки для примусов, разоренное сельское хозяйство и несколько поутихший, но все еще свирепый и крайне опасный политический и уголовный бандитизм, и голод, голод, которому не предвиделось конца. По Христовым заповедям, России следовало протянуть руку дружбы и помощи. Вместо этого ее границы пересекали бесконечные потоки террористов и диверсантов. «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень, и когда попросит рыбы – подал бы ему змею?» В России умирали от голода дети и старики. А там, на Западе, до них никому не было дела, ибо там, на Западе, уже устали повторять, что все люди мира – братья во Христе. А в многочисленных залах и хранилищах Московского Кремля и Эрмитажа лежат несметные сокровища: Рубенс, Ван-Дейк, Рублев, Леонардо да Винчи, золото и серебро величайших мастеров готики и Возрождения, драгоценные камни, равных которым не знали ни августейшие особы, ни сталелитейные и нефтяные магнаты. Почему бы все это не прибрать к рукам всего лишь за кусок хлеба? Какие-то второстепенные вещи в самые трудные месяцы 18-го и 19-го Советское правительство все же вынуждено было обменять на хлеб и консервы. Высокопоставленные барышники из Лондона и Вашингтона не сомневались в успехе и теперь, осенью 20-го года…
Марин вошел в кабинет Дзержинского. Он был уверен, что речь пойдет о плане проникновения в ставку Врангеля, а разговор пошел совсем о другом.
– Сергей Георгиевич, – сказал Дзержинский, – у республики нет самого необходимого: от сахара и соли до станков и паровозов, нет хлеба…
– Все это можно получить на Западе. Шведы и американцы предлагают обмен, – сказал Менжинский. – Нужно учесть, что мы готовим наступление на Врангеля.
Дзержинский подошел к Марину вплотную.
– Переброска войск потребует огромного количества подвижного состава, особенно паровозов, а их-то… у нас в обрез.
– Что они хотят взамен? – спросил Марин.
– Рубенса, Ван-Дейка, английское серебро XVI века из Оружейной палаты и многое другое. Вы специалист, вы окончили Академию художеств, ваше мнение?
– Нет.
– Почему?
– Вы же сами сказали, что я специалист. Какой же русский художник согласится на грабеж? Феликс Эдмундович, здесь должен решать не специалист, а политик.
– Ну вот и решайте.
– Трижды нет.
– Аргументируйте.
– Врангель – противник очень серьезный: боевой генерал, стратег, политик, популярен в армии, пользуется поддержкой Антанты, однако лично у меня нет сомнения: до зимы Врангеля не станет.
– А если нет? – спросил Менжинский.
– А если нет, – повторил Марин, – он получит сокровища Кремля и Эрмитажа без нашей с вами помощи. Повторяю: я лично такой поворот исключаю. Революция – факт необратимый, Вячеслав Рудольфович. Ни Колчак, ни Деникин ничего не изменили, ничего не изменит и Врангель, а если так, не позднее 30-го года у нас будут тысячи паровозов и миллионы тонн собственного хлеба. К сожалению, ни Рубенс, ни Ван-Дейк не родятся заново, чтобы заново наполнить наши музеи шедеврами. Разрешите вопрос?
Дзержинский молча кивнул, и Марин спросил:
– Какова цель этого экзамена, Феликс Эдмундович?
– Просьба Владимира Ильича Ленина, – сказал Дзержинский, – он дал ВЧК личное поручение. Это задание мы решили доверить вам. Расскажите о Крупенском.
– Он учился в мастерской Бруни, только не Федора Антоновича – автора медного змея, а…
– …а Николая Александровича, – перебил Менжинский. – Эти подробности вы, пожалуйста, опустите. Человеческая и политическая сущность Крупенского?
Марин с трудом скрыл удивление. Об эрудиции Менжинского ходили легенды. Начальник особого отдела ВЧК изучал древних философов на китайском и японском, свободно читал, писал и разговаривал еще на семнадцати языках европейских и азиатских.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?