Читать книгу "Изъятые"

Алексей Небоходов
Изъятые

Глава 1. Незаметный человек

Нет ничего бессмысленнее ссор между теми, кто, казалось бы, должен любить друг друга. В домах, где не смолкают скандалы, вырастают дети, которые клянутся не повторять судьбу родителей – и с маниакальным упорством её воспроизводят. Общая, стыдливо замалчиваемая ненависть оказывается прочнее любой близости.

Максим понимал это задолго до того, как научился читать. Слышал по дрожи пола и хлопкам двери, когда ссора вот-вот перейдёт в тяжёлое молчание. В такие моменты их злость целиком доставалась ему – стоило взрослым перейти черту, и начинались крики, от которых перехватывало дыхание.

Он давно не верил, что родители способны разговаривать без угроз и издёвок. Мать, Елена, обсуждала всё в таком тоне – от цвета лака на ногтях до насмешек над зарплатой мужа. Отчим отмалчивался, прячась от скандалов на кухне за газетой. Максим не вмешивался – только тревожно прислушивался: угадывал настроение родителей по скрипу дверей, по звуку шагов, по запаху духов или перегара. Безошибочно знал, когда мать швырнёт банку кофе, и когда наступит молчание хуже любого крика.

По утрам казалось, что всё устаканилось: забывались вчерашние проклятия, за крепким чаем и растворимым кофе возвращалось обычное равнодушие друг к другу. Если он просыпался без синяков и чувства унижения – значит, ночь прошла. С детства он был уверен: так живут все, в сотнях таких же квартир Москвы каждый вечер звучат те же интонации и те же упрёки. Лёжа на узкой койке и глядя на серый рассвет, Максим ждал тишины – только после наступления шаткого «перемирия» можно выскользнуть из дому незамеченным.

– Опять за своё? Сколько можно?! – голос матери звучал устало и раздражённо, как всегда.

– А ты что хотела? Чтобы я молчал, когда деньги утекают неизвестно куда? – отчим неизменно говорил о деньгах. Деньги занимали его целиком – чужие долги, свои недополученные, вечная убеждённость, что ему причитается больше.

Максим встал с постели, стараясь не потревожить скрипучие пружины. Натянул потёртые джинсы и застиранный свитер – всё висело свободно на худом теле. Ему так и было нужно – не привлекать к себе внимания.

Квартира в Гольянове – типовая двушка в шестнадцатиэтажке – с каждым годом казалась всё меньше. Семь лет назад, после второго замужества матери, здесь пахло свежей краской, потолки были выше, кухня – просторнее. Теперь в квартире стало неуютно, и дело было не в мебели.

Он приоткрыл дверь своей комнаты-кладовки, где едва помещались кровать и стол. Половину пространства занимали коробки отчима с запчастями и журналами «За рулём».

В коридоре стоял дух вчерашнего борща и сигарет. Максим прошёл к ванной, ступая вдоль стены, где половицы меньше скрипели. Выучил квартиру наизусть – где скрипит, где заедает дверь, где гулко отдаётся шаг.

Ледяная вода ударила по ладоням. Умылся, стараясь проснуться окончательно – снилось опять одно и то же: техникум, все смотрят, а он не может вымолвить ни слова. В зеркале – бледное лицо с тёмными кругами под глазами и непослушными вихрами. Восемнадцать лет, а на вид – не больше пятнадцати.

Почистил зубы, вытерся полотенцем, пахнущим «Лотосом», и вышел. На кухне скандал утих, но в воздухе витало глухое недовольство. Звякали ложки о чашки, шуршали газетные страницы, бормотало радио.

– И что с ним делать? – донеслось до Максима, когда он застыл в проходе, прислушиваясь. – Сколько ни говори – всё без толку.

– А что ты хочешь? На нормальный институт не потянул, вот и пошёл в этот как его, – отчим демонстративно забывал название его техникума, хотя наверняка помнил прекрасно.

– Библиотечный, – устало подсказала мать. – Не самое плохое место. Работа чистая, не то что у тебя на заводе.

– Работа для баб, – отрезал отчим, и Максим почувствовал, как щёки загорелись знакомым стыдом.

Мог бы стоять так и дальше, слушая, как его жизнь обсуждают, будто речь о неодушевлённом предмете, но время поджимало. Максим набрал полную грудь воздуха и открыл дверь в кухню, стараясь занять как можно меньше места.

– Доброе утро, – сказал он негромко, почти шёпотом.

Мать вздрогнула и повернулась к нему. На её усталом лице мелькнула короткая улыбка, напомнившая, что когда-то между ними было иначе – до переезда в эту квартиру, до второго замужества, до того, как она начала работать на двух работах и возвращаться домой с усталым, отсутствующим выражением лица.

– Доброе, Максим. Будешь завтракать? Я кашу сварила.

Отчим хмыкнул, не отрываясь от «Вечерней Москвы», развёрнутой во всю ширину стола, – каждое утро он прятался за заголовками о достижениях пятилетки и урожаях зерновых.

– Нет, спасибо, я уже опаздываю, – соврал Максим, хотя до занятий было ещё далеко. Торопливо отрезал кусок чёрного хлеба, посыпал солью и сунул в карман куртки, завернув в салфетку.

Мать вздохнула, но не стала настаивать. Между ними давно сложился молчаливый уговор: она не замечала, как сын избегает совместных завтраков, а он не слышал её плача по ночам.

– Шапку надень, – сказала она, когда Максим уже натягивал в коридоре старую ветровку, доставшуюся от двоюродного брата. – Холодно сегодня.

Он кивнул, не поворачиваясь, нашарил на полке серую шапку с растянутой резинкой и вышел, аккуратно притворив за собой входную дверь. Только на лестничной площадке Максим позволил себе выдохнуть.

Лифт, как обычно, не работал. Листок с надписью «НЕ РАБОТАЕТ» был прикреплён скотчем к створкам, но даже если бы и работал, Максим спускался бы пешком. В лифте можно встретить соседей, а это значит – необходимо здороваться, отвечать на вопросы, смотреть в глаза.

Спускался, перепрыгивая через ступеньку, огибая лужи у мусоропровода и задерживая дыхание на зловонных пролётах. Где-то гремела музыка, где-то плакал ребёнок, на третьем этаже вечно сонная соседка кормила стаю бродячих кошек, которые бросились врассыпную, едва заслышав шаги.

Промозглый октябрьский воздух ударил в лицо, когда Максим вышел из подъезда. Небо над Гольяновым было низким и серым. Деревья во дворе уже сбросили большую часть листвы, ветер гонял её по асфальту. Он натянул шапку пониже, накинул капюшон и двинулся к остановке.

Их район считался новым и перспективным – так, по крайней мере, говорила мать, когда они получили ордер на эту квартиру после семи лет ожидания в очереди. До этого ютились у бабушки на Преображенке, где отчим с матерью занимали отдельную комнату, а Максим обитал в бывшей кладовке – комнатушке без окон, с проёмами, заделанными фанерой и старыми газетами.

На деле «перспективный» район оказался бесконечными рядами однотипных шестнадцатиэтажек, между которыми не успели вырасти деревья, с грязными детскими площадками, поломанными качелями и отсутствием нормального магазина поблизости. До ближайшей станции метро приходилось долго трястись в переполненном автобусе, но Максим предпочитал выходить за пять остановок до конечной и идти пешком.

На остановке толпились люди – хмурые, в осенних пальто и куртках, переминавшиеся с ноги на ногу под порывами ветра. Женщина в красном платке прижимала к груди сумочку. Рядом мужчина в кепке сплюнул под ноги, бормоча что-то о расписании. Старушка с тяжёлыми авоськами теснилась между двумя мужчинами. Никакой очереди или порядка – только общее нетерпение в ожидании автобуса. Максим встал с краю, сгорбившись и прижав локти к бокам.

Когда автобус подошёл, толпа качнулась и бросилась к дверям. Максим не стал пробиваться, зная, что всё равно не успеет войти в первый рейс. Дождался следующего, забрался внутрь и занял место у окна. Стекло было мутным от конденсата, но если протереть его рукавом, можно было смотреть на медленно проплывающий город.

В Москве октября 1982-го всё двигалось медленно и выглядело неотличимо. Люди в одинаковых пальто шли по одинаковым тротуарам мимо одинаковых витрин – однообразие, которое разбавляли только красные полотнища советских плакатов. Трамваи звенели на поворотах, дребезжа старыми бортами, автобусы выпускали клубы чёрного дыма, а редкие «Жигули» и «Москвичи» пробирались сквозь утренние улицы.

Максим прикрыл глаза. В кармане лежал хлеб, но есть не хотелось. В животе было тяжело – так бывало каждое утро перед техникумом. В библиотечном техникуме на Щёлковском шоссе учились почти одни девушки, да и персонал – от директора до уборщицы – все женского пола, разного возраста, разных характеров, но с одинаковым отношением к немногочисленным мужчинам, оказавшимся здесь. Материнская снисходительность, профессиональное превосходство и лёгкая ирония – всё это Максим чувствовал на себе ежедневно.

За окном менялся пейзаж: окраина уступала место районам, более близким к центру. Дома становились ниже, но солиднее, вдоль улиц появлялись старые деревья, среди типовых панельных построек попадались дореволюционные здания.

Максим вышел из автобуса за пять остановок до конечной, как и планировал. До техникума оставался ещё большой отрезок дороги, который он проходил пешком и который ценил больше всего – можно было идти одному, думать и ни с кем не разговаривать. Шёл скорым шагом, глядя под ноги, обходя лужи и не поднимая глаз на прохожих, будто если не смотреть на людей, они тоже тебя не заметят.

Тротуар был усыпан мокрыми жёлтыми листьями, которые прилипали к подошвам. Ветер усиливался, продувал куртку, и Максим всё глубже засовывал руки в карманы и втягивал голову в плечи. Миновал гастроном с очередью, вытянувшейся на улицу, – видимо, «выбросили» что-то дефицитное. Прошёл мимо книжного с томами классиков марксизма-ленинизма и детскими книжками в ярких обложках за стеклом. Свернул на Щёлковское шоссе, где шум машин стал громче, а воздух – тяжелее от выхлопных газов.

Чем ближе подходил к техникуму, тем неприятнее тянуло в животе. Он знал, что сегодня, как и прежде, будет сидеть в углу аудитории, стараясь быть незаметным. Знал, что девушки будут перешёптываться, бросая косые взгляды, а потом прыскать со смеху. Знал, что преподаватели будут вызывать его к доске чаще других – то ли из жалости, то ли из желания «расшевелить молодого человека». И знал, что слова снова откажут, когда придётся говорить перед группой.

Здание техникума показалось за поворотом – трёхэтажное, с облупившейся жёлтой краской. Максим на мгновение остановился, вдохнул поглубже холодный воздух и пошёл дальше, всё ниже опуская голову.

В коридоре стоял обычный гул женских голосов, который стих, едва Максим переступил порог. В наступившем безмолвии его шаги по вытертому линолеуму показались оглушительно громкими. Он сразу почувствовал на себе взгляды – десятки глаз, следящих за ним с тем особым вниманием, которое бывает у людей, готовящихся к развлечению за чужой счёт.

Стены были голыми, если не считать пятен от скотча и выцветших прямоугольников на месте стенгазет. Краска местами облупилась, обнажая предыдущий слой – грязно-зелёный, больничный. Потолок с трещинами и следами протечек был усеян тусклыми плафонами, от которых лица вокруг казались болезненно бледными.

Разговоры возобновились, но глуше, с теми осторожными интонациями, какие появляются у людей, обсуждающих того, кто рядом, но не слышит. Максим знал, что говорят о нём, хотя не мог разобрать слов. После года в техникуме каждый взгляд, каждый шёпот, каждый сдавленный смешок были ему понятны.

Группа девушек стояла у входа в аудиторию, где вот-вот должно было начаться занятие по истории библиотечного дела. Пять или шесть фигур в форменных тёмно-синих платьях с белыми воротничками, с комсомольскими значками на груди – полукруг, который расступился, когда Максим приблизился.

Он намеренно замедлил шаг. Может быть, сегодня просто пропустят молча? Может быть, преподавательница истории уже внутри, и они не решатся? Но надеяться на это не стоило.

– Смотрите, как идёт, – громким шёпотом сказала Лариса, самая высокая и самая красивая девушка группы. – Вот так.

Она сделала несколько шагов по коридору, подражая походке Максима – ссутулившись, опустив голову, шаркая ногами. Остальные прыснули, прикрывая рты ладонями, но не слишком усердно – так, чтобы он точно услышал.

– А говорит как, помните? – подхватила Наташа, круглолицая отличница. – Я это если можно простите

Тон стал прерывистым – пародия на его манеру речи. Она запиналась, заикалась, старательно изображая ту мучительную неловкость, которая охватывала Максима каждый раз, когда приходилось отвечать перед группой.

Хохот стал громче. Кто-то из проходивших мимо старшекурсниц остановился посмотреть.

– Смотрите, наш библиотечный принц явился, – громко объявила Ирина, самая задиристая из них. Она носила волосы, неизменно собранные в хвост, который подпрыгивал в такт её словам. – Единственный мальчик на весь курс. Ой, девчонки, а вы знаете, что Маргарита Семёновна сказала о нём? Что он, может, и тихий, зато карточки каталожные так аккуратно подписывает – прямо находка.

Они захихикали, уже не сдерживаясь. Максим шёл мимо, не поднимая глаз, уставившись в трещины линолеума. Щёки горели, руки до боли сжимали потрёпанную сумку с учебниками. Между лопатками выступил холодный пот, рубашка прилипала к спине.

Аудитория, куда он вошёл, была пуста – до занятия ещё оставалось время. Вот почему Максим приходил раньше всех – чтобы занять место в самом дальнем углу, где стык двух стен создавал хотя бы видимость укрытия. До доски – через всю комнату, и всё же его вызывали отвечать чаще, чем любую из этих насмешниц.

Опустился на фанерный стул с потрескавшимся лаком и положил учебники перед собой, выровняв их края. Эта привычка – выстраивать вещи ровно – появилась ещё в школе, где аккуратность была единственным, за что не дразнили. «У тебя задатки идеального библиотекаря», – сказал как-то школьный военрук, и класс тогда долго смеялся, а Максим впервые подумал о библиотечном техникуме – месте, где, как ему казалось, ценят неприметных и аккуратных людей.

Аудитория постепенно заполнялась. Студентки входили группами по две-три, громко обсуждая новую песню «Boney M.», импортные сапоги, которые «выбросили» в ГУМе, или кого-то из общих знакомых. Рядом с Максимом никто не садился – вокруг него неизменно оставались свободные места. Он не знал, радоваться этому или огорчаться.

На стене висел портрет Крупской в тяжёлой раме, и её строгие зрачки были направлены прямо на Максима. Рядом – стенд с графиком дежурств, списком собраний и пожелтевшим листом с правилами поведения в общественных местах.

Маргарита Семёновна, преподавательница истории библиотечного дела, вошла в аудиторию своей обычной энергичной походкой. Ей было около пятидесяти – неизменный тёмный костюм с белой блузкой, маленькая камея на воротнике, седеющие волосы уложены в тугой пучок, очки в тонкой оправе то и дело сползали на кончик носа.

– Итак, сегодня мы продолжим изучение истории становления библиотечного дела в Советском Союзе в послевоенный период, – объявила она, раскрывая журнал. – Но сначала проверим домашнее задание. Сретенский, к доске.

Конечно. Так он и знал. Максим медленно поднялся, чувствуя, как немеют ноги. Путь к доске казался бесконечным. За спиной зашептались, чужие взгляды давили в затылок.

– Расскажите нам о роли передвижных библиотек в послевоенном культурном развитии сельских районов, – сказала Маргарита Семёновна, глядя на него поверх очков.

Максим открыл рот, но не смог произнести ни слова. Всё, что знал наизусть, – а он неизменно тщательно готовил домашние задания, потому что это было единственное, в чём он не подводил, – не шло дальше горла. Он стоял у доски, чувствуя жар в щеках, онемение в пальцах, сжимавших мел.

– Мы вас слушаем, Сретенский, – в тоне Маргариты Семёновны звучало нетерпение.

Где-то сзади хихикнули. Кто-то шепнул что-то соседке, и та фыркнула.

– П-передвижные библиотеки, – наконец выдавил Максим, – стали важным важным звеном в

Но дальше ничего не получалось. Стоял, глядя в пол, и молчание длилось невыносимо долго. В голове было пусто, хотя ещё вчера вечером он мог без запинки рассказать всё от начала до конца.

– Садитесь, Сретенский, – вздохнулаМаргарита Семёновна. – Опять не готовы.

– Я готовился, – пробормотал Максим так тихо, что она даже не услышала.

– Кто может рассказать то, что не смог Сретенский? – преподавательница обвела аудиторию взором. Руки поднялись повсюду. – Иванова, пожалуйста.

Наташа Иванова, та самая круглолицая отличница, которая пародировала его в коридоре, вышла к доске уверенным шагом, с видом человека, знающего себе цену. Она начала отвечать – громко, чётко, без запинок, и Максим, опустившись на свой стул в углу, подумал, что таким и должен быть настоящий библиотекарь – раскрепощённым, общительным, способным выступать перед людьми.

Остаток занятия прошёл незаметно. Максим конспектировал лекцию Маргариты Семёновны, не вдумываясь в смысл. Мысли были далеко – он представлял себя в библиотеке, среди книг, которые никогда не издеваются, не шепчутся за спиной и не насмехаются над теми, кто не может быстро подобрать нужные слова.

К концу учебного дня он чувствовал себя вымотанным до дна. Впереди оставалось ещё одно – комсомольское собрание в актовом зале. Обычно Максим пропускал подобные мероприятия под любым предлогом, но сегодня явка была обязательной – сама директриса предупредила всех об этом на прошлой неделе.

Актовый зал был самым большим помещением в здании. Потёртые бархатные кресла стояли ровными рядами перед сценой, на которой располагался длинный стол под зелёным сукном. За столом сидели директор техникума Анна Николаевна, грузная женщина в тёмно-синем костюме, и Олег Петрович, преподаватель общественных наук, единственный мужчина в педагогическом составе, не считая пожилого завхоза, который, строго говоря, к педагогам не относился.

В зале собрались все учебные группы техникума – около двухсот человек, почти сплошь девушки. Гул стоял такой, что Максим, проскользнувший на дальнее место в последнем ряду, поморщился. Слишком много людей, слишком много лиц.

– Товарищи! – Анна Николаевна постучала карандашом по стакану, призывая к порядку. – Объявляю комсомольское собрание открытым! У нас сегодня важная задача – нам нужно выбрать нового секретаря комсомольской организации техникума, так как товарищ Антонова заканчивает обучение в этом году.

Светлана Антонова, высокая блондинка из выпускной группы, поднялась на сцену. Её туфли на каблуках громко стучали по деревянному настилу.

– Товарищи, – начала она отрепетированным официальным голосом, – за два года работы секретарём комсомольской организации я старалась оправдать ваше доверие. Мы провели много мероприятий, собирали макулатуру для подшефной школы, участвовали в субботниках...

Она говорила ещё долго о своих достижениях, а затем перешла к сути:

– Теперь мне нужно сосредоточиться на дипломной работе, поэтому я слагаю с себя полномочия секретаря. Нам нужен человек, который продолжит нашу комсомольскую работу.

В зале затихли. Всем было ясно: руководство техникума уже решило, кто станет секретарём, а собрание – лишь формальность. Анна Николаевна встала, расправила плечи и оглядела притихший зал.

– Товарищи, слово имеет Катя Лукина, у неё есть предложение по кандидатуре.

Из-за кулис вышла Катя – первокурсница с идеально выглаженным воротничком и комсомольским значком на груди. В руках у неё подрагивал листок бумаги. Она поднялась на сцену и, оглядев зал, заговорила:

– Товарищи, есть мнение избрать секретарём Сретенского Максима.

По залу прошёл шёпот. Анна Николаевна кивнула. Максим, сидевший в дальнем ряду, вздрогнул – сердце в груди заколотилось часто и больно. Он с недоумением смотрел на Катю, которая уже спускалась со сцены, не глядя по сторонам.

– Отличная кандидатура! – хмыкнул кто-то рядом, и по рядам прокатился сдержанный гогот.

– Сретенский! – подхватила ещё одна девушка, делая вид, будто впервые слышит это имя.

Анна Николаевна поднялась, ища взглядом молодого человека:

– Товарищ Сретенский, вы согласны?

Все обернулись к Максиму. Он открыл рот, но слов не было. Внутри всё сжалось, тело онемело, губы не слушались.

– Молчание – знак согласия, – сухо констатировала директриса. – Кто за избрание товарища Сретенского секретарём комсомольской организации техникума, прошу поднять руки.

Руки взлетели по всему залу. В улыбках читалась насмешка: одни делали вид, что восторгаются, другие – что просто участвуют в бессмысленном спектакле.

– Единогласно, – провозгласила Анна Николаевна. – Поздравляю, товарищ Сретенский. После собрания получите у товарища Антоновой документы.

Оставшуюся часть заседания Максим почти не слышал. Сидел, сжав колени, чужие голоса доносились глухо, как из-за стены. Объявили что-то ещё, зачитали какую-то бумагу... Он поднял глаза, когда уже все расходились.

У выхода его ждали девушки, которые раньше не замечали его в проходе. Подошли со смехом, похлопали по плечу.

– Поздравляем, товарищ секретарь! – Лариса подняла воображаемый бокал.

– Да, теперь ты большой человек, – добавила Ирина, и всё это было настолько натянуто, что Максиму стало тошно.

– Будешь теперь каждый день в райком мотаться? – спросила Наташа. – Говорят, там строго.

– И отчёты писать, – подхватила Лариса, усмехаясь.

Их было слишком много – лица, интонации, фальшивое оживление. Максим попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.

– Т-товарищ Антонова ждёт, – наконец выдавил он и, протиснувшись мимо девушек, поспешно пошёл к выходу из зала. За спиной веселились.

В галерее было тише и прохладнее. Максим прислонился к стене и закрыл глаза. Внутри боролись два чувства. Первое – неожиданная, почти болезненная радость. Его выбрали. Его! Впервые в жизни куда-то выбрали. Пусть даже на должность, которую никто не хотел, но всё же это было чем-то. Чем-то настоящим.

Однако второе чувство подавляло первое – ясное, ледяное понимание, что его выбрали не из уважения и не потому, что разглядели в нём способности. Его выбрали, потому что он был удобен: безропотный, покладистый, неспособный отказать. На него можно было свалить всю работу и ответственность, от которой остальные отказались.

– Эй, секретарь! – окликнула его Светлана Антонова. – Идём, я покажу тебе наше комсомольское хозяйство.

Максим обернулся. Светлана стояла у небольшой двери с табличкой «Комсомольское бюро». Она казалась единственным человеком, который не насмехался над ним открыто, хотя в её взоре читалось, скорее, облегчение человека, избавившегося от надоевших обязанностей, чем подлинная доброжелательность.

Он глубоко вдохнул и направился к ней. Выбора у него не было. Как и прежде.

Здание райкома комсомола стояло на площади – четырёхэтажное, с высокой лестницей, ведущей ко входу и выцветшими знамёнами, вяло колыхавшимися на осеннем ветру. Максим остановился у подножия ступеней, посмотрел наверх и почувствовал, как учащается сердцебиение. Вчерашнее назначение секретарём, насмешливые поздравления и папка документов, полученная от Светланы Антоновой, казались нереальным сном.

По обе стороны от входа располагались массивные колонны, а между ними – гипсовый Ленин с вытянутой рукой. Максим поправил свой единственный приличный пиджак, вспомнив, как накануне до позднего вечера гладил рубашку и выбирал между коричневым и тёмно-зелёным галстуком – остановился на последнем. Задержал дыхание, выдохнул и поднялся по ступеням. С каждой подниматься было всё труднее, увереннее не становилось.

У тяжёлых дубовых дверей на мгновение замер, потом решительно потянул за бронзовую ручку. В вестибюле пахло мастикой, табачным дымом, бумажной пылью и дешёвым одеколоном. Каждый шаг гулко отдавался в мраморном пространстве, а со стен смотрели портреты членов Политбюро.

Стойка вахтёрши – сухонькой старушки с причёской из шестидесятых – находилась слева.

– Здравствуйте Мне к товарищу Шлацкой, я из библиотечного техникума, по отчётам, – запнувшись, выговорил он.

– Третий этаж, кабинет 316. Лестница туда, – показала старушка пальцем, не отрываясь от своих листков.

Максим пробормотал «спасибо» и направился к лестнице, стараясь не оглядываться на людей с папками и портфелями, которые проходили мимо туда и сюда – твёрдо, уверенно, словно имели на это право.

На третьем этаже коридор, выкрашенный в бледно-зелёный цвет, вёл к двери с табличкой «316». В приёмной с такими же зелёными стенами и стеклянным шкафом сидели трое: секретарша за столом с печатной машинкой, юноша в кителе речного училища и девушка с толстой подшивкой газет. Максим втиснулся на крайний стул для посетителей. Секретарша с кокетливо заколотой чёлкой лениво листала какой-то журнал, только время от времени коротко бросала: «Следующий!»

Юноша вскочил и зашёл к товарищу Шлацкой, затем и девушка вошла, и в комнате снова воцарилось молчание. Ладони у Максима были мокрые – он промокал их платком, сглатывал сухость во рту и перебирал записи, которые аккуратно переписывал накануне допоздна. Машинально считал потолочные плитки и прислушивался к тиканью настенных часов, пока дверь не приоткрылась – его очередь.

– Сретенский? – прозвучало из кабинета, с лёгким раздражением. – Вы там уснули, что ли?

Он вскочил так резко, что едва не выронил бумаги, двинулся к двери, переступил порог и остановился.

Кабинет оказался просторнее, чем ожидалось. Широкое окно выходило на площадь, впуская осенний свет. В углу стоял фикус в массивной керамической кадке. На стенах – портреты Ленина и Брежнева, между ними – карта района с разноцветными флажками. На длинной тумбе у перегородки – графин с водой и два стакана.

Но всё это он заметил краем глаза. Взгляд сразу нашёл женщину за письменным столом.

Секретарь райкома комсомола Мария Шлацкая сидела с прямой спиной, и в одной этой осанке было и строгое воспитание, и врождённое самообладание. Ей было около тридцати, но выглядела моложе – может быть, из-за ухоженной кожи и отсутствия тех морщин усталости, которые Максим привык видеть на лицах окружающих женщин. Тёмные волосы, подстриженные под аккуратное каре, не требовали ни шпилек, ни заколок. Тёмно-синее платье строгого кроя подчёркивало фигуру с безупречной точностью – ни одной лишней складки, ни одного случайного сантиметра ткани.

Но главным были черты лица – холодные, с чуть заострённым подбородком, высокими скулами и чётко очерченными губами, которые, казалось, никогда не знали широкой улыбки. Она не была красива в общепринятом смысле – слишком жёсткие линии, слишком ледяные глаза, – но рядом с ней невозможно было оставаться спокойным. В ней чувствовалась власть и полная уверенность в себе, и это действовало сильнее красоты.

– Вы так и будете стоять в дверях? – спросила Мария, и в интонации прозвучало раздражение, будто он уже успел её разочаровать.

– П-простите, – Максим сделал несколько шагов вперёд и остановился напротив стола.

– Сретенский, так? Из библиотечного? – она не смотрела на него, занятая документами.

– Да. То есть, да, Мария Станиславовна. Я принёс отчёты, которые вы просили.

Протянул папку, стараясь, чтобы рука не дрожала. Мария взяла её, не поднимая глаз, и начала перелистывать страницы. Длинные пальцы с коротко подстриженными ногтями без лака двигались стремительно и точно.

Максим стоял, не зная, куда деть руки. Сунуть в карманы – неуважительно, сложить на груди – развязно, оставить опущенными по швам – глупо. В конце концов он сцепил их за спиной, чувствуя, как рубашка прилипает между лопатками.

Шлацкая продолжала просматривать страницы, время от времени хмурясь или приподнимая бровь. Наконец подняла глаза – серые, оценивающие – и Максим невольно отступил на полшага.

– Что это? – Мария слегка приподняла папку.

– Отчёты о проведённых мероприятиях за прошлый квартал и план на следующий, – ответил он, удивившись твёрдости собственного голоса.

– Я вижу, что это отчёты, – в тоне появилось презрение. – Я спрашиваю, что это за почерк? Вы в каком веке живёте? В техникуме печатной машинки нет?

– Есть, но она она сломана, – соврал Максим. На самом деле машинку просто никто не хотел ему доверять.

Мария захлопнула папку.

– Перепиши и принеси завтра. И приведи себя в порядок, – она оглядела его с головы до ног. – Ты представляешь целый техникум. Выглядеть должен соответственно.

Это «ты», произнесённое с холодным превосходством, задело его сильнее любого прямого оскорбления. Лицо Максима залила краска – от шеи до висков. Глаза защипало. Он опустил голову.

– Я я перепишу.

– Всё свободное время будешь проводить здесь, – продолжала она, уже отложив папку и взявшись за другие бумаги. – Совещания по средам и пятницам. Сбор членских взносов каждое первое число месяца. Учёт посещаемости комсомольских собраний. Стенгазета ежемесячно. Работа с трудными подростками. Отчётность, учёт, планирование. Справишься?

Она задала этот вопрос так, будто заранее знала ответ.

– Да, Мария Станиславовна, – ответил Максим, и сам удивился, услышав свой голос. – Я справлюсь.

– Посмотрим, – она снова подняла глаза, и на этот раз в них мелькнуло что-то похожее на любопытство. – Иди. Завтра в это же время. И записи чтобы были напечатаны.

Он кивнул, забрал папку и двинулся к выходу – ноги не слушались. Уже у порога услышал:

– И галстук смени. Этот выглядит так, будто ты украл его у своего деда.

Максим не обернулся. Закрыл за собой дверь, вышел из приёмной под любопытным взглядом секретарши и привалился к стене в пустом коридоре, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он стоял, прижав папку к себе, пока не выровнялось дыхание.

И здесь, в гулком пространстве райкома, понял – с той ясностью, которая не оставляет места для сомнений: он одержим этой женщиной. Это было не просто влечением, хотя и оно присутствовало – жгучее, болезненное. Это было чем-то другим. Годы отвержения, насмешек и одиночества, вся его жизнь, в которой никто и никогда не смотрел на него всерьёз, – всё это вдруг сосредоточилось в одной точке: в отчаянной тоске по женщине, более недоступной, чем кто-либо из тех, кого он знал.

Максим спускался по лестнице, не замечая окружающих. В голове билось одно: завтра он снова её увидит. Завтра будет шанс – на что? Он и сам не знал. Доказать, что чего-то стоит? Увидеть в её глазах что-то, кроме ледяного презрения?

Домой он вернулся поздно. Провёл весь вечер в районной библиотеке, забившись в дальний угол читального зала: перепечатывал отчёты на старой пишущей машинке, которую библиотекарша – давняя знакомая матери – разрешила ему использовать. Пальцы, непривычные к клавишам, то и дело попадали не на те буквы, и приходилось начинать страницу заново.

Дверь в квартиру не поддавалась – замок заедал. Он с трудом дважды повернул ключ, прежде чем тот наконец щёлкнул. Из кухни сразу донеслись знакомые звуки: звон разбитой тарелки, грубый голос отчима, приглушённые всхлипывания матери. Максим проскользнул в прихожую, осторожно прикрыв за собой дверь. Уже почти миновал кухню, когда оттуда раздалось: