Читать книгу "Изъятые"

– Забирай своего выродка и проваливай! Сколько можно? Третий десяток пошёл, а он всё в куклы играет!

– Ему восемнадцать, – возразила мать вполголоса. – И он не играет в куклы. Он учится.

– Учится! – отчим громко фыркнул. – Пальцем не пошевелит по дому, только жрёт да спит! А теперь ещё этот его комсомол! Скоро заставят меня его содержать до старости!

Максим не стал слушать дальше. Прошёл мимо кухни в свою комнату, больше похожую на кладовку, отгороженную от остального пространства тонкой, почти картонной дверью. Здесь едва умещались узкая кровать, шаткий шкаф и маленький столик со стопкой книг. Обои, когда-то голубые с белыми цветами, выцвели и местами отошли от стены. Лампочка под потолком была обёрнута газетой, чтобы не слепила, и давала тусклый желтоватый свет.

Он сел на кровать, не раздеваясь, положил рядом папку с отчётами. Плач матери доносился глухо, через перегородку. Следовало пойти на кухню, вмешаться, защитить её. Но от этого стало бы только хуже – выпив, отчим становился жестоким, и однажды, когда Максим попытался заступиться, получил удар в солнечное сплетение.

Он лёг на кровать, не снимая ботинок, и уставился в потолок. Перед глазами стояло лицо Марии – холодное, властное, безупречное. В его воображении она смотрела иначе. Не с презрением, не с раздражением, а с чем-то другим. С уважением? С одобрением? С тем выражением, которое бывает, когда человек оправдывает ожидания?

Он представил: идеально оформленные отчёты на её столе. Её брови, приподнятые от удивления. Голос: «Хорошая работа, Сретенский. Я в тебе не ошиблась». А в ответ – твёрдый тон, спокойный и ровный голос, прямая спина. Как у человека, знающего себе цену.

За перегородкой что-то с грохотом упало, потом раздались тяжёлые шаги отчима, хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Только приглушённые всхлипы матери за стеной.

Максим перевернулся на бок, подтянул колени к груди и смежил веки. Сон не приходил. Лицо Марии возвращалось снова и снова. Он уже не думал о похвале за отчёты – теперь в его фантазиях она улыбалась ему, едва заметно, и эта улыбка меняла её черты до неузнаваемости. Будто наяву он видел, как она наклоняется к нему через стол, как её рука случайно касается его руки, как она говорит что-то, предназначенное только для него.

Так он и заснул – не выпуская из рук папку с перепечатанными записями, и ему снилось, что завтра всё будет по-другому.

Глава 2. Восхождение

Красивая женщина в утренней постели – зрелище, перед которым отступает всё остальное. В предутренней полутьме, когда уходящая ночь уступает место первому свету, женское тело – без макияжа, без постороннего взгляда – выглядит почти совершенным. Ресницы едва подрагивают на щеках, дыхание ровное, грудь вздымается в устойчивом ритме. За окнами ещё не проснулся город, слабо светятся огни на горизонте, и только запах духов на подушке напоминает, что в этой квартире, подчинённой холодному порядку, кто-то действительно живёт. Ни отвисших щёк, ни поблекших губ – здесь всё было иным, чем в семьях, где женщина растворяется в детях, быте и тревоге о завтрашнем дне.

Мужчины, побывавшие в этой спальне, уносили с собой лишь воспоминание о свежести белья и неестественной тишине, но никогда – ощущение близости.

Будильник зазвенел, как и каждое утро в жизни Марии Шлацкой. Веки разомкнулись мгновенно, без сонной растерянности – даже во сне она оставалась начеку. Неяркое октябрьское солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, обрисовывая контуры спальни – просторной, с дорогой мебелью и полным отсутствием личных вещей.

Мария села на край кровати, провела ладонью по шёлковому покрывалу – тёмно-синему, югославскому. Три года назад выбрала его в специальном магазине для номенклатуры на Кузнецком мосту. Продавщица улыбалась, рассказывая о югославском шёлке, а покупательница считала про себя месяцы, которые потребуются для оплаты. Но ни разу не усомнилась в покупке – это был не предмет быта, а подтверждение достигнутого.

Ноги ощутили прохладу паркета. Встала, потянулась, подошла к окну. С двенадцатого этажа дома на Ленинском проспекте город тонул в дымке – далёкий и неважный. Внизу суетились люди, маленькие и незначительные, спешащие на работу, в магазины, детские сады.

Сорок минут на сборы – ни минутой больше, ни минутой меньше. В ванной, выложенной бледно-голубым кафелем, сначала горячий душ, затем холодный. Привычка, ставшая за годы частью дисциплины. Намылила губку мылом из Праги, методично прошлась по всему телу. Тридцать лет – опасный возраст для женщины в подобном положении: молодость – уже не оправдание для ошибок, поддерживать красоту всё труднее, а конкурентки, вчерашние выпускницы институтов, становятся всё моложе и наглее.

В большом зеркале отражалась фигура – стройная, с высокой грудью и тонкой талией. Обернувшись махровым полотенцем, вернулась в спальню. На стуле висел костюм – сдержанный, тёмно-серый, с юбкой чуть ниже колен. Белая блузка застёгнута до последней пуговицы. Стандарт советской деловой женщины – но на ней всё выглядело дороже, значительнее, властнее.

В маленькой кухне, отделанной светлым пластиком, закипал чайник. Двухкомнатная квартира – непозволительная роскошь для обычного одинокого человека, но для секретаря райкома комсомола с перспективой перехода в партийные структуры – необходимый минимум. Заварила чай, намазала тонкий слой масла на чёрный хлеб, добавила сыр и ела медленно, читая вчерашнюю «Правду», разложив её перед собой на столе.

Сосредоточиться не получалось. В памяти всплыл вчерашний день – сутулая фигура нового комсомольского секретаря из библиотечного техникума по фамилии Сретенский. Быстрый испуганный взгляд, скользнувший по ней и тут же уткнувшийся в пол, дрожащие пальцы, протягивающие неряшливо составленные отчёты. Мария поморщилась: всегда одно и то же – присылают неудачника, который еле связывает два слова, и приходится делать двойную работу, проверяя каждую запятую.

Она принялась за макияж, присев за туалетный столик перед трюмо в золотистой раме. Столик когда-то принадлежал актрисе Малого театра, о чём с придыханием сообщил антиквар, у которого его удалось купить на сэкономленные от загранкомандировок деньги. Пудра, тени, тушь – всё импортное, добытое через знакомых или в спецраспределителях. Наносила выверенными движениями: немного румян на скулы, тонкая стрелка подводки, придающая глубину глазам. Не слишком ярко – партийная эстетика требовала сдержанности, но и не бледно: это выглядело бы признаком слабости.

Расчёсывала волосы медленно, размеренно – сто раз, как советовала статья в журнале «Работница», который читала в детстве, сидя на продавленном диване в родительской гостиной.

Провинциальный городок в двухстах километрах от Москвы, панельная пятиэтажка с облупившейся краской. Четверо на тридцати восьми квадратных метрах – она, младший брат, мать и отец. Тесная кухня с вечно шумящей газовой колонкой, коридор, заставленный банками с огурцами и помидорами, которые мать заготавливала на зиму.

Отец приходил поздно, от него пахло машинным маслом и водкой. Инженер на местном заводе, когда-то подававший надежды, но спившийся от безысходности. Мать работала в заводской бухгалтерии, вечно усталая, с потрескавшимися от бытовой химии ладонями и постоянной головной болью. Каждую лишнюю копейку она складывала в жестяную коробку из-под печенья, прятала за шкафом, шёпотом пересчитывала, думая, что дети не видят.

Маша – тогда все звали её именно так – сидела за кухонным столом и делала уроки под тусклой лампой, пока родители ссорились в соседней комнате. Брат плакал, забившись в угол, а она считала примеры по математике, стараясь не слышать пьяных криков отца и тихих рыданий матери.

– Никогда, – прошептала она однажды ночью, лёжа на раскладушке, – никогда я не буду так жить.

В четырнадцать лет поняла, что красота действует на людей. Учителя ставили оценки выше заслуженных, соседский мальчишка носил её портфель до дома, продавщица в булочной давала свежие булочки из-под прилавка. Это и радовало, и настораживало.

В семнадцать Маша уехала в Москву поступать в институт. Конкурс был огромный, но подготовилась она блестяще – ночи напролёт занималась, отказывая себе в танцах, свиданиях, кино. На экзамены пришла в единственном приличном платье, перешитом из маминого выходного наряда. И поступила – не потому, что была красивой, а потому, что была умной, целеустремлённой и готовой работать на износ.

Мария тряхнула головой, проведя щёткой по волосам в последний, сотый, раз, закрепила короткое каре невидимками над ушами. Отражение в зеркале – холодное и собранное, каким и должно быть у человека на подобной должности. Ничего от провинциальной девочки, считавшей копейки на хлеб.

Надела серьги – скромные, но из настоящего серебра – и встала. Костюм сидел безупречно. Туфли на среднем каблуке – достаточно высоком, чтобы подчеркнуть стройность ног, но не настолько, чтобы выглядеть вызывающе. В прихожей взяла кожаную папку с документами и вышла, тщательно заперев замки.

Внизу ждала служебная «Волга» с водителем. Райком располагался в двадцати минутах езды, но статус обязывал пользоваться служебной машиной. Водитель, молчаливый мужчина средних лет, почтительно склонил голову, открывая дверцу.

Утренние улицы наполнялись транспортом и прохожими. Мария смотрела в окно и думала о том, что большинство из них так и проживёт всю жизнь в привычном укладе – работа, дом, магазинные очереди, коммунальные квартиры. Как её родители, как тысячи других, довольствующихся малым и не мечтающих о большем.

В райкоме было привычно шумно – разговоры, телефонные звонки, аромат кофе из приёмной первого секретаря. Поднялась на третий этаж, коротко поприветствовала секретаршу и прошла в угловой кабинет с видом на площадь и памятник Ленину.

Села за стол, включила настольную лампу – осенняя погода была мрачной, и света из окна не хватало. Телефон зазвонил сразу.

– Шлацкая слушает, – произнесла без малейшей утренней задумчивости.

– Мария Станиславовна, это Новиков из городского комитета. По поводу сводного отчёта о сборе макулатуры

День начался. Один звонок сменялся другим, посетители входили и выходили, принося бумаги на подпись, задавая вопросы, ожидая указаний. Она говорила чётко и по существу, ни одного лишнего слова. Подписывала, просматривала сводки, делала пометки в ежедневнике.

Молоденькая сотрудница, недавно принятая в штат, вошла с папкой и замерла у порога.

– Проходите, не стойте столбом, – бросила Мария, не отрываясь от бумаг.

– М-мария Станиславовна, вот материалы по соцсоревнованию, которые вы просили.

Взяла папку, пробежала глазами первую страницу и нахмурилась.

– Перепечатайте. Три опечатки на первой странице. И используйте официальный бланк, а не обычную бумагу.

Девушка торопливо кивнула, покраснев, и поспешила к выходу.

– И причёску поправьте, – добавила начальница вслед. – Вы работаете в райкоме, а не в парикмахерской.

Когда створка за сотрудницей захлопнулась, Мария откинулась на спинку кресла и прикрыла веки.

Общежитие института. Шесть кроватей в комнате, вечно занятый туалет в конце коридора, очередь к плите на общей кухне. Холод зимой, когда батареи едва теплились, и духота летом, когда открытые окна не спасали от жары.

Она подрабатывала уборщицей по вечерам, а по ночам учила конспекты, сидя в кровати с фонариком под одеялом, чтобы не мешать соседкам. Стипендии хватало на хлеб и молоко, иногда – на сыр. О новых сапогах или платье можно было только мечтать.

На втором курсе заметила, что секретарь комсомольской организации факультета, Игорь Соколов, смотрит на неё иначе, чем остальные – не с грубым вожделением, а оценивающе, с холодным и расчётливым вниманием.

Подошёл после собрания, предложил проводить до общежития. Потом были встречи в библиотеке, разговоры о политике, о будущем страны, о карьере в партийных структурах. Игорь был старше, заканчивал аспирантуру и имел связи в горкоме.

– У тебя большое будущее, Маша, – сказал он однажды, когда они сидели в кафе-мороженом на Арбате. – Ты умна, красива, и главное – у тебя есть характер. Таким, как ты, открыты все двери.

– Не все, – возразила она, думая о том, как накануне отказалась от приглашения однокурсниц в ресторан, потому что не было ни подходящего платья, ни денег на ужин.

– Все, – настаивал он, накрывая её ладонь своей. – Просто нужно знать правила игры.

В следующую субботу они пошли в ресторан «Прага». Игорь заказал коньяк, шампанское, блюда, которых она никогда раньше не пробовала. Говорил о своих связях, о перспективах, о том, как важно иметь покровителя в начале пути.

После ресторана привёз к себе – отдельное жильё, подарок родителей-профессоров. В прихожей достал из кармана пиджака маленькую коробочку.

– Это тебе, – сказал, протягивая флакон французских духов.

Мария смотрела на подарок и понимала – это не жест симпатии, а предложение сделки. Духи пахли терпко и незнакомо, и этот аромат ей понравился.

В ту ночь она сделала выбор. Без сожалений, без романтических иллюзий. Чистый расчёт: молодость и красота в обмен на его связи и возможности. Игорь был первым – но далеко не последним.

Через три месяца Маша получила должность в комсомольском комитете института. Через год перешла в райком. Игорь Соколов остался в прошлом – его сменил заместитель председателя исполкома района, человек влиятельный, но женатый, что делало их отношения одновременно более скрытными, но и более выгодными...

Телефонный звонок вернул Марию в настоящее. Сняла трубку, выслушала сообщение о предстоящем заседании и сделала пометку в ежедневнике.

Ближе к полудню она открыла ящик стола и достала подшивку с надписью «Библиотечный техникум». Внутри – документы за последний квартал: планы мероприятий, сводки о проведённой работе, списки комсомольского актива.

Просмотрела бумаги, кривясь от небрежных формулировок и очевидных ошибок. Предыдущий секретарь комсомольской организации техникума, похоже, относилась к обязанностям без особого рвения. А теперь на её место назначили этого как его Сретенского. По лицу видно – из тех, кто боится собственной тени.

Впрочем, может, оно и к лучшему. Такие тихони обычно исполнительны до фанатизма. Главное – сразу задать тон, показать, кто здесь решает. Вчера, кажется, он всё понял.

Мария собрала документы обратно в подшивку. После обеда предстояла поездка в техникум – плановая проверка комсомольской работы. Представила серые стены, книжную пыль и запах мастики для пола, молчаливых девушек в одинаковых платьях с белыми воротничками.

И его – нового секретаря комсомольской организации, который вчера провожал её растерянным взором провинившегося школьника. Что ж, посмотрим, как он справился с заданием. Впрочем, она не питала особых иллюзий. Такие, как Сретенский, редко оправдывают даже скромные ожидания.

Чёрная «Волга» притормозила у обшарпанного крыльца техникума. Мария поправила воротничок блузки, оглядела серое здание – на фоне октябрьского неба оно казалось ещё более унылым. Водитель поспешил распахнуть дверцу, и каблуки секретаря райкома комсомола звонко застучали по асфальту.

Всякий раз, посещая подобные учреждения, Мария испытывала раздражение и превосходство одновременно. Техникум напоминал о том, чем она могла бы стать – рядовым специалистом с зарплатой в сто двадцать рублей, стоящей после работы в очередях за колбасой и мечтающей о югославских сапогах. Осознание этого заставляло выпрямлять спину ещё сильнее, а походку делало ещё увереннее.

Несколько студенток у входа мгновенно замолчали при появлении гостьи. Мария уловила настороженные переглядывания, суетливое одёргивание форменных платьев, неловкие попытки пригладить волосы. Прошла мимо, не задерживаясь.

– Мария Станиславовна, добро пожаловать! – навстречу спешила директор техникума Анна Николаевна, женщина в массивных очках и с небрежно собранными на затылке волосами. – Мы уже всё подготовили, актовый зал ждёт.

– Надеюсь, на этот раз без накладок, – последовал сухой ответ, без замедления шага.

– Конечно-конечно, всё будет как положено, – директриса семенила рядом, пытаясь подстроиться под уверенный шаг гостьи. – А наш новый секретарь подготовил доклад, как вы просили

– Посмотрим, – оборвала Мария.

Они шли по коридору, вдоль висящих на стене стендов с газетными вырезками и фотографиями отличников учёбы. В воздухе стоял дух хлорки и старых книг, смешанный с запахом дешёвой косметики и стираных форменных платьев. Думалось лишь о том, сколько времени придётся здесь провести.

Студенты расступались, притихая, провожая посетительницу взглядами с настороженным любопытством – как человека из другого, недоступного им мира.

Актовый зал был заполнен до отказа. Ряды деревянных стульев с потёртой зелёной обивкой, портрет Ленина над сценой, пыльные кумачовые знамёна по углам. Когда Мария вошла, зал поднялся. Коротко кивнув, она прошла на сцену, к длинному столу, покрытому красным сукном.

– Товарищи, прошу садиться, – произнесла в микрофон. Усиленный древней аппаратурой, голос прозвучал с металлическим эхом. – Сегодня мы проводим плановую проверку работы комсомольской организации библиотечного техникума.

Когда зрение привыкло к освещению, разглядела лица в первых рядах. Девушки в одинаковых тёмно-синих платьях с белыми воротничками, несколько юношей, выглядящих чужеродно в этом женском мире, преподаватели с выражением вынужденного внимания на лицах.

– За последний квартал ваша организация показала неудовлетворительные результаты по сбору членских взносов, – продолжала Мария, перекладывая документы на красном сукне. – План по сдаче макулатуры выполнен лишь на шестьдесят процентов. Участие в районных мероприятиях – минимальное. Я хотела бы услышать объяснения новоизбранного секретаря комсомольской организации.

Подняла взор от бумаг и обвела зал:

– Товарищ Сретенский, прошу вас к трибуне.

В зале наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом стула и неловкими шагами. Мария наблюдала, как из третьего ряда поднялся долговязый юноша и начал протискиваться между сидящими. Кто-то хихикнул, кто-то демонстративно подвинулся, освобождая проход. Сретенский втягивал голову в плечи и не отрывал взора от собственных ботинок.

Мария изучала его, пока он поднимался на сцену, спотыкаясь о ступеньку. Невыразительное лицо с бледной кожей, усыпанной красными пятнами – то ли прыщи, то ли нервная сыпь. Нечёсаные вихры. Мятый пиджак с чужого плеча, болтающийся на худой фигуре. Неопределённого цвета галстук, про который вчера было сказано, что он выглядит так, будто украден у деда.

Очередной неудачник, каких она повидала десятки. Тихий, запуганный, неспособный связать двух слов. На такие должности всегда попадали те, кто не мог отказаться, – кого выбирали именно затем, чтобы никому не мешал.

Сретенский встал за трибуну, сжимая в руках листы. Пальцы дрожали, бумага тряслась. Открыл рот, но не произнёс ни звука, облизнул пересохшие губы и попробовал снова.

– Т-товарищи, – наконец выдавил он, и сорвавшийся фальцет вызвал приглушённое хихиканье в зале. – Я мы то есть, комсомольская организация нашего техникума

Мария смотрела на него безо всякого выражения. Вчера в райкоме он был таким же – бормотал что-то невнятное, едва мог назвать своё имя. Сегодня, похоже, превзошёл сам себя.

– Товарищ Сретенский, – прервала она его мучения, – вы подготовили доклад о работе организации?

– Д-да, Мария Станиславовна, – он протянул несколько листов, отпечатанных на машинке.

Пробежав документ глазами, она сразу обнаружила россыпь опечаток и стилистических ляпов. Цифры не сходились, даты мероприятий противоречили друг другу. Похоже, парень перепечатывал страницы второпях, исправляя вчерашние промахи и добавляя новые.

– И это всё, что вы подготовили? – спросила, подняв на него прямой, немигающий взор.

– Н-нет, у меня есть ещё – Максим лихорадочно зашарил по карманам, но ничего не нашёл. – Кажется, я забыл вторую часть

По залу прокатились смешки. Мария видела, как краснеет его физиономия – пятна проступали неровно, расползаясь по бледной коже. На лбу выступил пот, стекая к вискам.

– Вы понимаете, что это значит? – продолжила она ровным тоном. – Это значит, что вы не готовы к работе, которую вам доверили ваши товарищи.

– Я старался, – пробормотал он так тихо, что слова едва долетели до неё.

– Старания недостаточно. Нужны результаты, – Мария повернулась к залу. – Товарищи, вот ваш секретарь. Человек, который представляет вашу комсомольскую ячейку в районном комитете, который должен отстаивать ваши интересы, организовывать работу, быть примером для всех.

Она выдержала паузу.

– Что ж, у меня создаётся впечатление, что комсомольская организация техникума нуждается в серьёзной перестройке работы. Товарищ Сретенский, вы лично отвечаете за исправление ситуации. Через месяц я жду полный доклад, и он должен быть безупречным. В противном случае придётся ставить вопрос о вашем соответствии должности.

Сретенский стоял за трибуной, вцепившись в края. Капли пота падали на листы. Зрелище было жалким, но жалость не входила в арсенал полезных чувств.

– Садитесь, товарищ Сретенский. И приготовьте блокнот – будете записывать поручения.

Он кивнул и спустился с трибуны на негнущихся ногах. Девушки в первом ряду отодвинулись, когда проходил мимо.

Следующий час Мария говорила о задачах комсомола, о предстоящем съезде, о важности идеологической работы – стандартная речь, которую она могла произнести даже во сне. Студенты слушали с привычным выражением скуки и притворного внимания на лицах. Ждали, когда всё закончится, чтобы вернуться к своим делам, забыв половину сказанного ещё до выхода из зала.

– На этом всё, товарищи, – наконец закончила гостья. – Вопросы есть?

Вопросов, конечно, не было.

– Тогда до следующей встречи. Товарищ Сретенский, подойдите ко мне после собрания.

Собрала документы в папку и спустилась со сцены. Директриса тут же подскочила, рассыпаясь в благодарностях за визит и обещая, что все недостатки будут устранены в кратчайшие сроки. Мария рассеянно соглашалась, не вслушиваясь. Хотелось поскорее покинуть это душное помещение, пропахшее потом и дешёвым одеколоном.

– Мне нужно позвонить, – прервала она поток заверений. – У вас есть телефон?

– Конечно, Мария Станиславовна! Прошу за мной.

Вышли в коридор, где ещё толпились студенты, обсуждающие собрание. Увидев гостью из райкома, притихли и расступились. Мария шла, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на шёпот за спиной.

Краем зрения заметила группу девушек, окруживших Сретенского. Они говорили что-то, и по их позам и жестам было ясно, что это – не слова поддержки. Одна изобразила, как он запинался за трибуной, вызвав смех у остальных. Сретенский стоял, опустив голову, не пытаясь защищаться или уйти, покорно принимая очередную порцию унижений.

Это не касалось Марии. Она давно поняла: выживают сильнейшие. Слабые всегда будут жертвами – таков порядок вещей.

Директорский кабинет был тесным, с претензией на уют – вязаная салфетка на рабочей поверхности, керамические статуэтки на полке, горшки с чахлыми фикусами на подоконнике. Гостья опустилась в кресло у директорского стола.

– Я вас оставлю, – директриса понимала, когда лучше уйти. – Если что-то понадобится – я буду у секретаря.

Дождавшись тишины, Мария сняла трубку и набрала номер, который знала наизусть.

– Шишкин слушает, – раздался мужской баритон.

– Это я, – сказала, зная, что он узнает её по голосу.

– Мария Станиславовна, – в баритоне появились тёплые нотки. – Рад вас слышать. Как проходит день?

– Как обычно. Встречи, проверки, бесконечные разговоры о том, что уже давно всем известно.

Знала, что Шишкин выдерживает паузу нарочно – мелкие манипуляции, привычная часть их отношений.

– У меня есть новости, – наконец произнёс он. – По поводу вашего выдвижения в Моссовет.

Она сжала трубку чуть крепче.

– Я слушаю.

– Всё складывается удачно. Завод «Зубило» готов выдвинуть вашу кандидатуру. Осталось решить вопрос с филиалом в Зеленограде – там тоже нужно выступить, показаться рабочим. Вы знаете, как это важно.

– Конечно, – ответила она, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. – Когда?

– В следующую среду. Я могу организовать машину.

– Хорошо, – она сделала пометку в ежедневнике. – Что-нибудь ещё?

– Да, – его голос стал тише, интимнее. – Сегодня вечером я свободен. Жена уехала к матери в Калинин на три дня.

Мария поймала собственное отражение в оконном стекле – безупречная причёска, выверенный макияж, ни следа эмоций. Звонок выходил за рамки рабочих отношений, но не настолько, чтобы это отразилось на внешности.

– Во сколько? – спросила.

– В восемь. Я заеду.

– Хорошо. До вечера.

Она положила трубку. До вечера ещё нужно было провести совещание в райкоме и разобрать почту. Обычный день, наполненный обычными делами. Выдвижение в Моссовет – вот что действительно имело значение. Ещё одна ступень, ещё один шаг вверх – продолжение пути, который начался ещё в институте.

Встала, поправила причёску и вышла. Директриса ждала в приёмной, нервно теребя край кофты.

– Всё в порядке? – спросила с той особой интонацией, с которой разговаривают с начальством, пытаясь угадать его настроение.

– Да, – коротко прозвучало в ответ. – Мне пора.

– Конечно-конечно! Я провожу вас.

Двинулись по коридору. Занятия уже начались, и вокруг было пусто. Только у выхода стояла группа студенток, явно прогуливающих урок. Увидев Марию, они замолчали и изобразили деловитые лица.

– Мария Станиславовна, – начала одна из них, самая смелая, – можно задать вопрос?

– Я спешу, – отрезала та, не сбавляя темпа.

На крыльце стоял Сретенский. Прислонился к стене, уставившись куда-то перед собой. Мария вспомнила, что велела ему подойти после собрания, но теперь это казалось неважным. Что можно ему сказать? «Соберись», «будь мужчиной», «прекрати позориться»? Такие, как он, не меняются.

Чёрная «Волга» ждала у входа. Водитель, завидев начальство, тут же распахнул дверцу. Она села на заднее сиденье, не оборачиваясь. Последнее, что мелькнуло перед тем, как машина тронулась, – бледная физиономия Сретенского, провожающего «Волгу» неподвижным, странно цепким взглядом. Что-то необычное было в этом пристальном внимании, но думать об этом она не стала.

Имелись дела поважнее, чем переживать о судьбе комсомольского секретаря из библиотечного техникума. Впереди – большая политика, власть, положение в обществе. Всё, ради чего Мария работала долгие годы.

– В райком, – бросила водителю и откинулась на сиденье.

Хрустальные бокалы отразили свет настольной лампы, преломляя его в золотистые искры. Коньяк – марочный армянский, без звёзд – дефицит, доступный немногим – тягуче стекал по стенкам бокалов, оставляя маслянистые дорожки. Мария сидела в кресле, обитом бордовым бархатом, и наблюдала, как Шишкин разливает напиток, выверяя каждое движение. В его жилище на Кутузовском проспекте всё было устроено по негласным стандартам номенклатурного достатка: тяжёлые шторы, финский гарнитур мягкой мебели, югославская стенка с хрустальными фужерами и неизменным набором книг – подписные издания основателей марксизма-ленинизма соседствовали с однотомником Хемингуэя и русскими классиками.

– За успех нашего безнадёжного дела, – произнёс хозяин, поднимая бокал. – Знаешь, откуда эта фраза?

– Булгаков? – предположила Мария, хотя точно знала, что цитата из Фазиля Искандера. Мужчинам нравится объяснять, а ей нужно было, чтобы собеседник чувствовал своё интеллектуальное превосходство.

Шишкин удовлетворённо качнул головой. Он любил политические разговоры, особенно после трудового дня, когда можно было говорить чуть свободнее, чем в стенах исполкома. А Мария слушала – не из интереса к его суждениям, а чтобы вылавливать крупицы информации, которые могли пригодиться.

Проигрыватель «Вега» в углу комнаты негромко выводил мелодию Раймонда Паулса. Она знала, что в соседней комнате – спальне с широкой кроватью и накрахмаленными простынями – их ждёт продолжение вечера. Но сначала – коньяк, разговоры о политике, неспешные обсуждения перспектив и возможностей. Именно здесь, а не в спальне, решалась её судьба.

– Кстати, о твоих перспективах, – Шишкин поставил бокал на журнальный столик, инкрустированный янтарём. – Я говорил с Новиковым после того, как мы созвонились. Он подтвердил согласие по выдвижению. Знаешь, что это значит?

– Что меня поддерживает один из самых влиятельных людей в горкоме? – Мария позволила себе лёгкую улыбку, хотя внутри разливалось тёплое удовлетворение. Новиков был ключевой фигурой – от одного его слова зависело, закроется перед человеком путь наверх или откроется.

– Больше, – собеседник наклонился к ней. – Он предложил тебя в список перспективного кадрового резерва министерства. Понимаешь, что это значит?

Она сжала бокал крепче. Министерство – это уже серьёзный уровень, но до ЦК, о котором она втайне мечтала, ещё далеко. Мария вполне осознавала своё место в иерархии – районный комсомольский секретарь, пусть и с покровителем, слишком незначительная фигура для настоящих высот.

– Когда? – только и спросила, скрывая за деловитостью разочарование.

– После выдвижения в Моссовет. Если всё пройдёт гладко, в марте внесут твою фамилию.

Шишкин поднялся и протянул ладонь. Она вложила в неё свою руку, позволив себя поднять. В спальне горела настольная лампа под голубым абажуром, создавая интимный полумрак. Он обнял её сзади, зарывшись лицом в шею. Пальцы начали расстёгивать пуговицы на блузке – неторопливо, с той же методичностью, с которой разливал коньяк.

– Знаешь, почему я в тебя верю? – прошептал, снимая с неё блузку и вешая на спинку стула. – Потому что у тебя есть то, чего не хватает многим. Холодный ум и горячее сердце, как учил Дзержинский.

Мария усмехнулась про себя. Дзержинский говорил это о чекистах, а не о любовницах партийных функционеров. Представила себя в кожаной куртке с маузером, допрашивающую врагов революции, и усмешка стала глубже. Но это было неважно. Даже если она сотая в его списке – главное, что он открывает нужные двери и произносит нужные слова в нужных кабинетах.

Его ладони скользили по её телу с привычной уверенностью. Знал, куда надо нажать, где погладить, где сжать, чтобы вызвать реакцию. Она отвечала на прикосновения с точно выверенной страстью – не слишком пылко, чтобы не выглядеть вульгарно, но и не холодно, чтобы не задеть его самолюбие.

Кровать прогнулась под их весом. Шишкин навис над ней – грузный мужчина с намечающимся вторым подбородком и залысинами, которые старательно маскировал зачёсанными набок волосами. От него несло потом, коньяком и одеколоном – к этой смеси она давно привыкла и научилась не замечать.