Читать книгу "Изъятые"

Он лёг на кровать, не раздеваясь, и надел наушники от старенького кассетного плеера, подаренного двоюродным братом. Музыка – Scorpions, записанные на кассету с иностранной пластинки – заполнила сознание. Закрыл глаза и позволил мыслям унестись из этой тесной комнаты с обшарпанными обоями и сыростью.

В его воображении Мария сидела за столом в кабинете. Максим приносил ей отчёт – безупречный, напечатанный на машинке, без единой опечатки. Она читала, медленно переворачивая страницы, а затем поднимала взгляд.

– Прекрасная работа, Максим, – говорила она, и на её губах появлялась та особенная улыбка, которую он однажды видел лишь издалека. – Я всегда знала, что в тебе что-то есть.

Затем она вставала, обходила стол и приближалась к нему вплотную. От неё веяло дорогими духами – тем едва различимым ароматом, который он уловил однажды, оказавшись рядом с ней у окна. Её ладонь ложилась ему на плечо.

– Знаешь, ты не такой, как все эти комсомольские работники. В тебе есть глубина...

А он смотрел ей прямо в глаза – без страха, без заикания, как равный. И она видела это, и отвечала таким же прямым взглядом. А потом её пальцы скользили выше, к его шее, к затылку. Она приближала к нему своё лицо, её дыхание касалось губ

Дальше фантазия разворачивалась знакомым путём: они оказывались на диване в углу кабинета, её строгий костюм – на полу, а под деловой одеждой на ней обнаруживалось кружевное бельё. Она стонала под его прикосновениями, произносила его имя прерывистым шёпотом. В этих фантазиях Максим всегда был уверенным, страстным, знающим, как доставить женщине удовольствие. Движения точные, поцелуи властные. Он овладевал ею снова и снова, а она умоляла не останавливаться

Реальность вернулась с хлопком входной двери, слышным даже через наушники, – отчим ушёл, оставив после себя тишину, нарушаемую лишь всхлипываниями матери на кухне. Максим стянул наушники и сел на кровати. Щёки пылали, в теле ещё гудело возбуждение, замешанное на глухом стыде.

К декабрю выпал первый настоящий снег – не грязная каша, перемешанная с реагентами, а белое пушистое полотно, укрывшее всю Москву. Максим шёл к райкому, прижимая к груди папку с очередным докладом. День выдался пустой – в здании почти никого не было. Все ушли на торжественное собрание в честь какой-то очередной важной даты. В коридорах царила тишина, только изредка слышались шаги немногих сотрудников, оставшихся на местах.

Максим сидел на деревянной скамье у кабинета Марии, ожидая её возвращения. Секретарши не было – видимо, тоже ушла на торжество. Отопление работало плохо, в коридоре было прохладно. Он поёжился, сильнее запахивая куртку.

Вдруг до него донёсся знакомый голос. Мария говорила по телефону в каком-то из соседних кабинетов, не замечая приоткрытой двери. Речь звучала иначе, чем обычно – мягче, интимнее, с какой-то мурлыкающей интонацией, которую раньше Максиму не доводилось слышать.

– Да, в пятницу, – говорила она. – В Менделеево, как договаривались.

Максим оцепенел, боясь пошевелиться. Менделеево? Подмосковное село, где у бабушки дача?

– Нет, не сможем вместе ехать, – продолжала Мария. – Слишком рискованно. Мой водитель высадит меня на шоссе у поворота, там есть автобусная остановка. Сказала, что еду к тётке в Солнечногорск Нет, не беспокойся, никто не узнает.

Пауза, во время которой он слышал только собственный пульс.

– Конечно, я соскучилась, – тон Марии стал ещё интимнее. – Целую неделю думаю только об этом Да, и об этом тоже – она негромко рассмеялась, и от этого смеха у Максима всё сжалось внутри.

Затем послышались шаги. Он поспешно отвернулся к стенду с объявлениями, уткнувшись взглядом в график сдачи комсомольских взносов.

Мария появилась из-за угла, на ходу поправляя причёску. Щёки разрумянились, на губах играла лёгкая довольная улыбка, которая, впрочем, тут же исчезла. Заметив Максима, она слегка нахмурилась.

– А, Сретенский, – тон мгновенно стал официальным. – Что вы здесь делаете? Разве вы не должны быть на собрании с остальными?

– Я документы принёс, – пробормотал он, протягивая папку. – Мне сказали, что вы будете в кабинете.

– Кто сказал? – поморщилась она. – Хотя неважно. Давайте сюда, посмотрю потом. И идите на собрание, нечего здесь торчать.

Она взяла папку, не взглянув на него, и прошла в свой кабинет. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, оставив Максима в полутёмном коридоре.

Он стоял неподвижно ещё долго. В голове крутились обрывки случайно подслушанного разговора. Менделеево. Встреча. Автобусная остановка на шоссе. Пятница. Дачный посёлок, где он каждое лето до двенадцати лет жил с бабушкой, собирал в лесу грибы и купался в мутном пруду.

Какое невероятное совпадение... Или не совпадение?

На негнущихся ногах он выбрался из здания. На улице снова повалил снег, засыпая следы на тротуаре. Максим поднял лицо к небу, позволяя снежинкам таять на коже. Менделеево не могло быть случайностью.

Глава 4. Цепочка

Крик ворвался в сон Максима резко, неожиданно. Он не сразу понял, где находится – сквозь щели в занавеске пробивался серый, тусклый свет декабрьского утра, а за стеной нарастала перебранка, переходя от приглушённого шипения к открытой громкой ссоре. Максим повернулся на спину, натягивая одеяло до подбородка, – ещё один день в квартире, которая давно перестала быть домом, ещё один раунд в бесконечной войне между матерью и отчимом, где он оставался одновременно заложником и поводом для новых столкновений.

Даже будильник не звонил. Слишком рано для занятий в техникуме, но для скандала – подходящее время. Грохот бьющейся посуды заставил вздрогнуть. Максим сел на кровати, потирая глаза. Узкая койка скрипнула под его весом – она досталась от какого-то маминого двоюродного брата вместе с облупленным шкафом и столом на покосившихся ножках.

– Опять за своё! – голос матери звенел тем напряжением, которое появлялось на грани срыва. – Деньги, деньги, всегда только деньги! А что кроме них? Что от тебя ещё в этом доме?

– А что ты хочешь? – отчим говорил тягуче, с интонацией, которая появлялась после нескольких рюмок. – Чтобы я тебе стихи читал? Серенады пел? Деньги – вот что реально. Всё остальное – твои бабские фантазии!

– Ты вообще домой приходишь только поспать и пожрать! Отец из тебя

Пощёчина оборвала фразу. Максим сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Такое случалось не впервые. Обычно после этого мать начинала плакать, а отчим уходил, хлопнув дверью. Через день-два возвращался с шоколадкой или бутылкой дешёвого вина – это называлось «помириться». И всё начиналось заново.

Но сегодня что-то пошло иначе. Вместо рыданий послышался грохот падающей мебели и отборная ругань – мать давала сдачи. Максим замер, прислушиваясь.

– Убери от меня руки! – кричала мать. – Хватит! Я не твоя собственность!

– Зато всё остальное моё! – рычал отчим. – Я здесь работаю как проклятый, а ты Кто тебя кормит? Кто твоему выродку позволяет на шее сидеть?

– Не смей его так называть! Он мой сын!

– Твой сын – тряпка! Восемнадцать лет мужику, а он боится в глаза смотреть! Бумажки перебирает, в своей комнатушке прячется! Чем он занимается по ночам, ты знаешь? А я знаю! Видел его тетрадки! Бабу какую-то рисует, часами пялится в окно! Псих ненормальный!

Максим похолодел. Отчим нашёл тетрадь с рисунками Марии! Рылся в его вещах! Сердце заколотилось. Никто не должен был видеть эти рисунки – слишком личные, слишком откровенные.

– Он нормальный! – голос матери дрожал. – Просто чувствительный, не такой грубый, как ты!

– Ага, чувствительный! – отчим засмеялся так громко, что показалось, будто он стоит рядом. – Я тебе покажу, какой он чувствительный! Тетрадку его видела бы! Одну и ту же бабу рисует, как маньяк какой-то! Страницы исписаны – где она была, с кем говорила! Псих!

С силой выдвинутый ящик грохнул за стеной. Максим вскочил с кровати, понимая, что происходит. Отчим обнаружил не только тетрадь с рисунками, но и дневник наблюдений за Марией, где он записывал каждую деталь, каждую встречу, каждый подслушанный телефонный разговор.

– Вот, смотри! – торжествующий тон сопровождался шелестом переворачиваемых страниц. – «Сегодня она была в сером костюме. Улыбнулась секретарше, но не по-настоящему». «Она говорила по телефону семнадцать минут, стояла у окна». Это нормально?! Это, по-твоему, нормально?

Мать что-то невнятно ответила, и Максим представил, как она растерянно смотрит на листы, исписанные его мелким почерком.

– Это ненормально! – отчим словно отвечал на его мысли. – Твой сын – ненормальный! Он следит за женщиной, как маньяк! Записывает каждый её шаг! Как убийца из этих фильмов американских! Я говорю тебе – он опасен! Для себя, для нас, для этой бабы! Его лечить надо!

– Отдай тетрадь! – мать, кажется, пыталась вырвать дневник сына из рук отчима. – Это его личное! Ты не имел права!

– Личное? – раздался хохот, от которого у Максима заныло в животе. – У психов нет ничего личного! Их лечить надо! В дурку его, пока не поздно!

– Замолчи!

– Не замолчу! Хватит! С меня достаточно! Забирай своего выродка и проваливай! Убирайтесь оба! Чтобы духу вашего здесь не было!

Что-то изменилось в Максиме – покорность, годами защищавшая от боли, от унижения, от ничтожности, исчезла. Он вдруг увидел свою жизнь со стороны: комнатушка, набитая чужим хламом, ссутуленные плечи, вечно опущенный взор, привычка говорить шёпотом, чтобы не привлекать внимание. Годы, в течение которых он был невидимкой – для отчима, для матери, для однокурсниц. Не существовал ни для кого, кроме самого себя, и в этом была его свобода.

Максим дёрнул ручку двери на себя – створка распахнулась, и он вылетел в коридор. На кухне отчим нависал над матерью, сжимая в руке тетрадь в синей обложке. Мать пыталась выхватить её, а тот отталкивал, продолжая кричать про дурку и психов.

Максим не помнил, как оказался рядом. Запомнил только удар – свой кулак, врезающийся в физиономию отчима, и странное ощущение удовлетворения и правильности происходящего. Мужчина отлетел через всю кухню и с грохотом врезался в посудный шкаф. Стеклянные дверцы задрожали, несколько чашек упали на пол, разбившись вдребезги. Тетрадь выпала из рук и заскользила по линолеуму. Из разбитого носа потекла кровь.

Максим стоял, глядя на собственный кулак, всё ещё сжатый, занемевший от удара. Никогда прежде он не ударял человека – ни в детстве во дворе, ни в школе, где над ним посмеивались одноклассники, – и осознание этого пришло с запозданием, после того, как всё случилось.

Мать издала странный звук – то ли всхлип, то ли смешок. Она глядела на Максима так, будто увидела его в первый раз. В её взоре читалось удивление и что-то ещё – может быть, гордость.

Отчим поднял руку к лицу, размазывая кровь, и в его глазах Максим увидел то, чего раньше не замечал – страх. Человек, который годами унижал его, издевался, считал слабаком и тряпкой, сейчас боялся. И это знание пьянило.

– Ты – начал отчим, но Максим не слушал.

Он наклонился, подобрал тетрадь и сунул в карман штанов, которые сам не помнил, как на нём оказались. Прошёл в прихожую, сунул ноги в ботинки, схватил старое пальто с вешалки и распахнул входную дверь.

– Максим! – мать позвала его, в голосе слышалась паника. – Куда ты? Подожди!

Он сбегал по лестнице, перескакивая через ступеньки. На улице декабрьский мороз ударил по лёгким с первым же вдохом, но Максим не замечал стужи. Бежал, не разбирая дороги, – только бы подальше от этой квартиры, от криков, от жизни, которая вдруг сделалась невыносимой.

Сознание прояснилось только в метро, когда он сел в почти пустой вагон на «Щёлковской». Пальцы всё ещё ныли от удара. Куда он ехал? Что собирался делать? Мысли путались, наскакивали друг на друга.

И вдруг пришло озарение: Менделеево! Бабушкина дача. Там прошли лучшие годы детства, до того как мать снова вышла замуж. Там всегда было безопасно. И туда в пятницу должна приехать Мария – к мужчине, о котором он узнал случайно.

Он пересел на Кольцевую линию, доехал до «Комсомольской» и вышел на Ленинградский вокзал. Ближайшая электричка до Зеленограда отправлялась через несколько минут. Купил билет на последние деньги и вышел на платформу, где толпились студенты, рабочие, пенсионеры – все спешащие по своим делам.

В тёплом полумраке вагона Максим уселся на лавку и отвернулся, прислонившись лбом к стеклу. За окном мелькали белые поля, редкие деревни, заводские трубы. Монотонность укачивала, и он задремал, но тут же вздрогнул – перед глазами вспыхнула физиономия отчима с размазанной по губам кровью. Ощущения вины не было. За все годы он дал отпор впервые, впервые сделался видимым.

В Зеленограде его встретил пронизывающий ветер. На пустынной остановке несколько человек кутались в шарфы. Подошёл старый ЛиАЗ, идущий до Менделеева. Максим снова уткнулся в окно: те же белые равнины, редкие дымки над крышами, тёмная полоса леса на горизонте.

В посёлке он вышел один. Менделеево в декабре казалось вымершим – только кое-где поднимался дым из труб да виднелись редкие следы на снегу. Максим пониже натянул шапку и зашагал по узкой тропинке к дачам. Сухой снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки, но стужа отрезвляла.

Дача встретила пустотой – ни огонька, ни следов во дворе. Максим обнаружил ключ в тайнике – под вторым кирпичом от двери, бабушка всегда там прятала. Руки дрожали, ключ не попадал в замок. С третьей попытки дверь поддалась, и за ней стояла тишина, густая от запаха старого дерева и пыли.

Максим скинул пальто у порога и опустился на колени перед печью. Ритуал растопки был отточен годами: газеты, щепки, поленья. Спичка сломалась, оцарапала палец, но со второй пламя занялось. На столе разложил то, что нашлось в бабушкиных запасах, – банку тушёнки, засохший хлеб, пачку чая, – и поставил воду греться.

Тепло возвращало ощущение жизни. Максим привалился спиной к стене и слушал, как потрескивает огонь в печи. Перед взором всё ещё стояла кухня – кровь на щеке отчима, растерянные материны глаза, тетрадь на линолеуме.

Когда печь разгорелась, он отодвинул коврик, приоткрыл тяжёлый люк в полу кухни и спустился в подвал. Здесь, в прохладной полутьме, было его настоящее место: полки с книгами, коробки с фотобумагой, над продавленным диваном – вырезки из журнала, на столе – самодельный увеличитель и ванночки для проявки.

С включённым фонарём пространство ожило. Максим достал коробку с негативами: деревья, дома, лица, и среди них – одна женщина, всегда с одним и тем же поворотом шеи, одним и тем же выражением. Он перебирал кадры у лампы, откладывая неудачные.

Всё, что было до этого дня, отступило. Мир разделился на «до» и «после» – мать, отчим, удар, побег. Что будет дальше – он не знал, но не боялся.

Снег шёл над Москвой – медленно, невесомо, засыпая следы и дороги. Чёрная «Волга» прокладывала путь по укатанному шоссе на северо-запад, в сторону Зеленограда. На заднем сиденье Мария Шлацкая перечитывала тезисы подготовленной речи, шевеля губами при важных фразах. За шесть лет работы в райкоме она научилась говорить так, чтобы каждое слово звучало весомо и убедительно, даже если оно было выписано из передовицы вчерашней «Правды».

– Андрей Петрович, прибавьте отопление, – бросила она, не отрываясь от бумаг. – Руки мёрзнут.

Водитель молча повернул ручку на приборной панели. Тёплый воздух из решёток доходил до задних сидений едва ощутимо. Мария поморщилась и плотнее запахнула пальто, продолжая вчитываться в доклад. Выступление на заводе «Зубило» было формальностью – очередная галочка в плане партийной работы, – но любая формальность могла обернуться неприятностью, если к ней не подготовиться.

– До места скоро, – водитель произнёс это глухо.

Мария кивнула и отложила бумаги. Из сумочки достала маленькое зеркальце и принялась изучать лицо. Утром она просидела перед зеркалом дольше обычного – не просто макияж, а подготовка к роли. Нужно было соответствовать, чтобы не помешала ни заводская пыль, ни яркий свет, ни пристальные взгляды рабочих, для которых появление женщины из райкома было событием на неделю разговоров.

За окном тянулась зимняя Москва – серо-белая, с редкими пятнами красных флагов и плакатов. Люди шли сгорбившись, пряча носы в воротники. Город в декабре выглядел выцветшим, приглушённым.

– Остановись у обочины, – приказала Мария, заметив впереди продуктовый магазин. – Жди.

Не дожидаясь ответа, вышла из машины, перешагнула грязную лужу и направилась к телефонной будке. Внутри пахло сыростью и чем-то кислым. Трубка была липкой, но Мария, поморщившись, прижала её к уху, набрала номер и опустила в прорезь две копейки.

– Алло? Это я, – шепнула она, понизив тон до интимного полушёпота. – Всё по плану. Буду к вечеру Да, остановка на шоссе Конечно, никто не узнает.

Короткий разговор наполнил её теплом и предвкушением. Мария вернулась в машину с еле заметной полуулыбкой, которую тут же спрятала за выражением серьёзности.

Завод «Зубило» встретил их проходной с потускневшим лозунгом «Слава труду!» и припорошённым снегом двором, где несколько рабочих лениво очищали дорожки. Широкие ворота цеха были распахнуты, оттуда доносился лязг металла и гул машин. Всё выглядело серым и невзрачным, кроме красной ковровой дорожки, наспех расстеленной от проходной до актового зала – очевидная попытка придать торжественность визиту.

У входа её встретил директор – грузный мужчина в тесном костюме, с блестящей лысиной и побагровевшими от стужи щеками.

– Мария Станиславовна, рады приветствовать! – прогудел он, пожимая ей руку огромной ладонью. – Коллектив собран, всё готово.

Она ответила дежурной улыбкой, отработанной годами работы с людьми – достаточно тёплой, чтобы не выглядеть высокомерной, но сдержанной настолько, чтобы никто не принял её за расположение.

Актовый зал был заполнен до отказа. Сотни людей в синих рабочих халатах и комбинезонах сидели на деревянных стульях, сколоченных, казалось, при царе Горохе. Под потолком горели тусклые лампы дневного света, а на стене за сценой висел огромный портрет Андропова – нового генсека, чьё изображение ещё не стало привычным на заводских стенах.

Мария поднялась на сцену, расправила плечи и окинула зал взором. Шум стих. Все смотрели на неё – молодую, красивую женщину в элегантном костюме среди людей в рабочей форме, в пыльной обуви, с промасленными руками.

– Товарищи! – микрофон придал речи уверенное и чёткое звучание. – От имени районного комитета партии позвольте поздравить ваш славный коллектив с перевыполнением плана четвёртого квартала!

Зал разразился аплодисментами – не восторженными, но дисциплинированными, как и полагалось на таких мероприятиях.

– В сложных условиях зимнего периода ваш завод показывает пример социалистического отношения к труду. Партия и правительство высоко ценят ваш вклад в развитие народного хозяйства

Речь текла гладко, без запинок. Мария делала паузы в нужных местах, подчёркивала интонацией важные слова, иногда обводила аудиторию взором, будто обращалась к каждому лично. Но мыслями была далеко – в Менделеево, где ждал человек с новостями, ради которых стоило терпеть все эти собрания, доклады и казённые фразы.

Когда речь закончилась, она промокнула лоб – в зале было жарко – и послала тем, чьи интересы собиралась представлять в Моссовете, прощальную улыбку:

– Желаю вам новых трудовых побед на благо нашей Родины!

Аплодисменты, несколько возгласов «Ура!». Директор поднялся на сцену и долго тряс ей руку, рассыпаясь в благодарностях. Затем – фотографии для заводской стенгазеты, вручение почётной грамоты, чай в кабинете директора.

– Может, чего покрепче? – предложил директор, выдвигая ящик стола, где явно пряталась бутылка. – Для сугреву?

– Благодарю, но мне ещё нужно работать, – ответила Мария, хотя на деле хотелось просто поскорее закончить с официальной частью. – Кстати, можно воспользоваться вашим телефоном? Нужно позвонить в райком.

Директор тут же вскочил и, рассыпаясь в любезностях, вышел из кабинета, оставив её одну. Мария набрала номер.

– Это я, – выдохнула она в трубку, и тон мгновенно сменился, стал мягче, ниже. – Я в Зеленограде. Скоро буду Да, жду не меньше твоего.

Положила трубку и позволила себе улыбнуться. В этих тайных звонках была особая острота – привкус запретного, делавший всё остальное терпимым.

Когда все формальности были соблюдены, а директор наконец исчерпал запас комплиментов, Мария вернулась к ожидавшей её «Волге». Андрей Петрович дремал за рулём, но тут же выпрямился, завидев её.

– На Ленинградское шоссе, – распорядилась она, устраиваясь на заднем сиденье. – Я скажу, где остановить.

Водитель кивнул, но в зеркале заднего вида мелькнул вопросительный взгляд.

– У меня личное дело, – добавила она тоном, не терпящим возражений. – Вернусь в город сама.

Машина тронулась, оставляя позади заводские корпуса и промышленные кварталы Зеленограда. За окном тянулись припорошённые поля, редкие деревеньки с покосившимися домами и едва заметные просёлочные дороги. Москва осталась далеко позади, и с каждым километром Мария чувствовала, как отпускает необходимость держать лицо, как можно наконец позволить себе быть просто женщиной, а не функционером районного масштаба.

Когда машина остановилась у поворота на Менделеево, уже смеркалось. Небо над горизонтом приобрело серо-розовый оттенок, какой бывает только зимними вечерами, когда солнце уже ушло, но свет его из-за горизонта ещё достигает земли.

– Вы уверены, что хотите выйти здесь? – в словах водителя слышалось беспокойство. – Поздно, а тут глухомань

– Уверена, – Мария подняла меховой воротник и решительно открыла дверцу. – До понедельника, Андрей Петрович.

Она стояла на обочине, провожая удаляющиеся огни «Волги». В тонких замшевых сапогах на каблуке, совершенно неподходящих для зимней прогулки по сельской дороге, она выглядела здесь чужой – городская женщина посреди белого безмолвия.

Ветер усилился, забираясь под пальто, щипал щёки, шею, руки в тонких перчатках. Мария поёжилась и огляделась. Автобуса ждать бессмысленно – в такое время они ходили редко. До посёлка было не меньше трёх километров, а идти по накатанной колее на каблуках представлялось безумием.

Вдали показались фары приближающейся машины. Мария, помедлив, решительно вышла на середину дороги и подняла руку. Грузовик ЗИЛ-130 затормозил, обдав её снежной пылью.

– Куда путь держим, красавица? – водитель – мужчина лет сорока с обветренной кожей и густыми усами – высунулся из кабины.

– В Менделеево, если по пути, – Мария одарила его той улыбкой, что действовала на мужчин безотказно.

– Запрыгивай, подброшу, – усач распахнул дверцу. – Только прохладно у меня, печка барахлит.

В кабине пахло соляркой, табаком и чем-то кислым – то ли квашеной капустой, то ли подтаявшим снегом с сапог. Мария устроилась на краю сиденья, стараясь как можно меньше касаться грязной обивки.

– Из города? – поинтересовался водитель, трогаясь с места.

– Из Москвы, – ответила она коротко, без желания поддерживать разговор.

– А в Менделеево зачем? Там сейчас никого почти, дачный сезон закончился.

– К родственникам, – соврала Мария, уставившись в окно на проплывающие мимо сугробы.

Водитель понимающе кивнул и больше вопросов не задавал, только иногда бросал на неё любопытные взоры, явно пытаясь понять, что делает такая холёная городская дама в этой глуши зимним вечером.

Мария смотрела перед собой, но видела не дорогу, а того, к кому спешила. Константин Сергеевич Шишкин, заместитель начальника главка, был женат, имел двоих детей и прочную репутацию серьёзного работника. Никто, кроме неё, не знал другую его сторону – способного на такие проявления чувств, о которых нельзя было заикнуться в стенах райкома. Их роман длился третий год – тщательно скрываемый, полный условностей и предосторожностей.

Дача в Менделеево – двухэтажный дом с верандой и садом – принадлежала семье Шишкиных. Летом здесь шумели детские голоса, жена Константина выращивала розы, приезжали гости из министерства. Зимой же, когда Людмила с детьми часто уезжала к родителям в Калинин, дом становился их с Марией убежищем. Эти редкие встречи – не чаще раза в месяц – были единственным, что помогало ей терпеть бесконечные собрания и отчёты. Кроме того, Шишкин старательно содействовал её карьере, и это было существенным плюсом в его пользу.

Грузовик остановился у въезда в посёлок.

– Дальше не поеду, мне в другую сторону, – водитель кивнул на развилку. – Тут близко, дойдёте.

Мария поблагодарила и выбралась из кабины, едва не поскользнувшись на обледенелой подножке. Грузовик укатил, оставив её одну на безлюдной улице. Фонари не горели, единственным светом была взошедшая луна, выглядывающая из-за облаков, да редкие светящиеся окна дачных домиков, где зимовали немногочисленные местные.

Она пошла по заметённой улице, стараясь ступать аккуратно, чтобы не провалиться каблуками в наст. Ноги замёрзли, пальцы на руках онемели, но Мария упрямо шла вперёд, представляя, как скоро окажется в тепле, рядом с Константином, и все эти мучения окажутся стоившими того.

Знакомый поворот, а за ним – двухэтажный домик с зелёными ставнями. В окнах горел свет, из трубы поднимался дым – значит, Костя приехал, ждёт. Мария остановилась у калитки, достала из сумочки зеркальце и помаду. Тщательно подкрасила губы, поправила растрепавшиеся от ветра волосы, расстегнула верхнюю пуговицу пальто, чтобы был виден воротник блузки – глубокого синего цвета, который, как говорил Константин, делал её глаза выразительнее.

Калитка скрипнула под рукой. Три ступеньки крыльца, обитая дерматином дверь. Мария постучала – три коротких удара, их условный сигнал.

Дверь отворилась почти сразу. На пороге – Константин в домашнем свитере и с бокалом в руке. Лицо, обычно оживлённое при виде Марии, застыло, побледнело.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел он шёпотом, без попытки пропустить её внутрь.

– Как что? – растерялась Мария. – У нас же встреча

В этот момент из глубины дома донеслось женское:

– Костя, кто там?

За спиной Константина появилась женщина – полная блондинка средних лет в домашнем халате. Она с любопытством смотрела через его плечо.

– Вы кто? – спросила, разглядывая Марию.

– Видимо, женщина ошиблась адресом, – голос её любовника сделался сухим и официальным. – Извините. До свидания.

Дверь захлопнулась перед лицом Марии.

На миг она застыла, не шевелясь, пытаясь осознать произошедшее. Декабрьская стужа забиралась под пальто, под кожу, но Мария не чувствовала её – шок был настолько силён, что она ощущала только тупое, тяжёлое оцепенение.

Медленно повернулась и пошла прочь от дома. Каблук правого сапога подломился на кочке, скрытой под снегом, но Мария даже не заметила. Шла, прихрамывая, по тёмной улице, и с каждым шагом всё, что она старательно выстроила – карьера, связи, расчёты – переставало иметь значение. Осталась только зимняя дорога и она на ней – посреди ночи, посреди ничего.

Ночь в Менделеево была тёмной и безмолвной. Максим стоял у окна дачи, вглядываясь наружу, где виднелись только редкие огоньки соседних домов. Печь остывала – дрова почти прогорели, оставались красные угли, периодически издававшие негромкий треск. Он накинул старую бабушкину телогрейку, висевшую на гвозде у притолоки, и вышел во двор за дровами, сложенными под навесом. На улице стужа перехватила дыхание, и тут же вернулось всё, от чего он бежал весь день.

Дыхание превращалось в пар и растворялось в морозном воздухе. Небо прояснилось, луна освещала снег, деревянный забор отбрасывал тёмно-синие тени, а голые ветки яблонь чётко выделялись на фоне небосклона. Было очень тихо, слышался только скрип снега под ногами.

Максим подошёл к поленнице, накрытой куском брезента, и принялся выбирать сухие поленья. Руки быстро закоченели, пальцы утратили чувствительность, но это было почти приятно – физическое онемение заглушало тревогу. События утра представлялись далёкими: кровь на щеке отчима, материна растерянность, побег из дома. Здесь, в ночном безмолвии дачного посёлка, московская жизнь казалась мутным, чужим воспоминанием.

Охапка дров была готова, когда движение на дороге привлекло его внимание. В лунном свете он разглядел одинокую фигуру, медленно бредущую по улице. Человек шёл, прихрамывая, ссутулившись то ли от озноба, то ли от усталости. Женщина. В городском пальто с меховым воротником, поднятым до самых ушей.

Максим застыл. Этот силуэт нельзя было спутать ни с кем – уверенная осанка, даже несмотря на хромоту, характерное движение руки, поправляющей волосы. Мария Шлацкая. Здесь, в Менделеево! Посреди ночи, одна...

Максим смотрел на неё во все глаза, а она, не замечая его, продолжала свой путь, удаляясь. И вдруг он услышал собственный голос:

– Мария Станиславовна!

Имя вырвалось прежде, чем он успел остановить себя. Голос дрожал – не от стужи, а от невероятности происходящего. Они оба оказались здесь, вдали от Москвы, от райкома, от привычных ролей.

Женщина остановилась и обернулась. В лунном свете её лицо было бледным, с резкими тенями под скулами. Всмотрелась в темноту, щурясь. Максим шагнул вперёд, выходя из-под навеса, и теперь свет падал на его лицо.

В её взоре мелькнуло узнавание – не радость, не удивление, а лишь усталое смирение с очередным поворотом этого вечера. Посреди тёмного зимнего посёлка она увидела что-то знакомое, пусть даже это был всего лишь неуклюжий комсомольский секретарь.

– Сретенский? – произнесла она с разочарованием.

Максим кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехватило. Мария сделала несколько шагов к нему, и теперь он заметил, что выглядит она не просто уставшей – в ней было что-то новое, незнакомое ему. Что-то случилось с ней, что-то выбило эту всегда уверенную женщину из равновесия.

– Мне нужно где-то переждать до утра, – заявила она, не спрашивая, а констатируя. В интонации не было просьбы – только требование.

– Да конечно, – Максим открыл калитку и отступил в сторону, указывая на тёплый свет из приоткрытых сеней дачи. – Пойдёмте внутрь.

Пропустил её вперёд, и она, прихрамывая, прошла мимо, обдав запахом дорогих духов, смешанным с морозной свежестью. Запах чужой, неуместный среди дерева, печного дыма и снега.

Внутри дачи неловкость между ними ощущалась почти физически. Мария села за кухонный стол, не снимая пальто, готовая в любой момент встать и уйти. Оглядывалась с едва скрываемым презрением: старые обои в цветочек, выцветшие занавески, кухонный гарнитур, купленный, вероятно, в пятидесятые. Скромность, граничащая с бедностью – всё противоположное тому, к чему она привыкла.

Максим суетился у плиты, подбрасывая дрова, заваривая чай в потрескавшемся эмалированном чайнике. Руки дрожали, чайная ложка звенела о фаянсовые чашки, доставшиеся бабушке от её матери.