Читать книгу "Изъятые"

Лежала, глядя в потолок, где тени от абажура создавали причудливый узор. Её любовник целовал шею, ключицы, грудь, деловито избавляясь от остатков одежды. Скоро всё закончится, и они вернутся к разговору о перспективах.

Мария сомкнула веки. Завтрашний день будет насыщенным – нужно подготовить речь для встречи с рабочими, просмотреть сводку о проверке в техникуме, составить план работы на следующий квартал. Если бы только этот Сретенский оказался толковым, а не таким безнадёжным – не пришлось бы тратить столько времени на перепроверку.

– Ты такая красивая, – пробормотал Шишкин, его дыхание участилось, движения стали резче.

Она ответила стоном – не слишком громким, но достаточным, чтобы поддержать его уверенность в себе. Тело двигалось привычно, пока разум продолжал перебирать завтрашние задачи.

Тело любовника напряглось, он издал глухой звук – что-то среднее между стоном и хрипом. Мария почувствовала финальные толчки и выгнулась навстречу, имитируя наслаждение. Шишкин скатился набок, тяжело дыша, и потянулся за сигаретами в ящике прикроватной тумбочки.

– Ты необыкновенная, – сказал, затягиваясь и выпуская дым к потолку. – Знаешь, у меня было много женщин, но таких, как ты – ни одной.

– Не говори глупостей, – ответила Мария, натягивая на себя простыню. – Лучше расскажи подробнее про резерв. Кто ещё входит в список?

Он довольно улыбнулся. Ценил в ней эту деловитость – способность сразу переходить к сути. Многие женщины после постели начинали говорить о чувствах, строили планы. Мария всегда говорила о работе.

– В списке пока двадцать человек. Из них только две женщины – ты и Светлана Поливанова из Ленинградского обкома. Остальные – мужчины, в основном из промышленности и сельского хозяйства. Но тебе беспокоиться не о чем, твоя кандидатура – одна из самых перспективных.

Мария внимательно слушала, запоминая каждое имя, каждую деталь. Информация – тоже власть, и упускать возможность добыть новую было бы непростительно.

– А как насчёт Колесникова? – спросила, называя главного конкурента на выдвижение в Моссовет. – Говорят, он тоже претендует.

– Колесников? – усмехнулся Шишкин. – Забудь о нём. У него тесть попал под проверку Комитета народного контроля. Какие-то махинации с поставками. Ничего серьёзного, но достаточно, чтобы притормозить карьеру на пару лет.

Мария коротко кивнула. Было всё равно – удача или стечение обстоятельств, главное, что одним конкурентом стало меньше.

– Мне нужно в ванную, – сказала она, поднимаясь с постели и оборачивая простыню вокруг тела.

Ванная Шишкина поражала роскошью – импортный кафель, душевая кабина вместо обычной ванны, зеркальная стена, полки с заграничной косметикой, привезённой его женой из зарубежных поездок. Мария включила воду и посмотрела на себя в потускневшее от пара зеркало.

Привлекательная женщина с усталыми чертами. Тридцать лет. Хорошая карьера. Впереди – возможность подняться ещё выше. А что потом?

На мгновение перед внутренним взором возникла другая картина: белое платье, рядом мужчина – не Шишкин, а кто-то моложе, искреннее, – держит на руках ребёнка. Их ребёнка. Дом, семья.

Тряхнула головой. Глупости. Семья, дети, любовь – всё это было из другой жизни, той, от которой она отказалась ещё в семнадцать лет, когда сидела на тесной родительской кухне и клялась себе, что никогда не будет так жить.

Она умылась холодной водой и вернулась в спальню. Шишкин уже был одет и проверял содержимое портфеля.

– Тебя подвезти? – спросил, не оборачиваясь.

– Нет, я вызову такси, – отозвалась Мария, быстро и собранно одеваясь.

Он согласно склонил голову, не настаивая. Оба понимали: никаких совместных появлений на публике, никаких следов. Его жена имела достаточно связей, чтобы создать проблемы им обоим.

Когда Мария уже была у выхода, Шишкин протянул небольшой пакет.

– Это тебе. Духи из Парижа. Привёз из командировки.

Она взяла с лёгкой улыбкой. Парфюм – напоминание об их первой ночи, когда она была студенткой и только начинала. Другие дарили цветы, украшения, даже меха, но Шишкин всегда дарил только ароматы.

– Спасибо, – произнесла Мария, и он понимающе склонил голову, зная, что благодарность относится не только к подарку, но и к новостям, к возможностям, ко всему, что стояло за этим вечером.

Ночная Москва встретила её прохладным ветром и моросящим дождём. Такси – старая «Волга» с потрёпанными сиденьями и угрюмым водителем – довезло до Ленинского проспекта по пустым ночным улицам, лишь изредка притормаживая на перекрёстках, где постовые милиционеры в оранжевых плащах регулировали несуществующее движение.

В её квартире было тихо и темно. Щёлкнула выключателем в прихожей, и тусклый свет выхватил из темноты вешалку с развешанными пальто, зеркальце в простой раме и телефон на тумбочке. Никаких фотографий на стенах, никаких сувениров – только функциональность и порядок.

Сняла туфли, поставила на обувную полку, повесила пальто на плечики. В ванной долго смывала макияж, наблюдая, как меняется лицо в мутноватом свете. Без косметики она выглядела моложе и уязвимее – почти как та девочка, которая приехала в Москву с чемоданом учебников.

Сняла серьги, расстегнула цепочку с маленьким кулоном, бережно уложила в шкатулку из карельской берёзы – подарок одного из прежних любовников, чьё имя уже не помнила.

В спальне надела ночную сорочку и легла в постель, натянув одеяло до подбородка. Несмотря на отопление, было прохладно – батареи грели слабо, а до зимы ещё оставался месяц.

В темноте, глядя в потолок, позволила себе минуту слабости – сжала кулаки, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Завтра – выступление перед рабочими, сводки, совещания, интриги. Жизнь, которую выбрала сама.

Сон пришёл быстро – сказалась усталость. Засыпая, она думала о будущем, о перспективах, о табличке «Депутат Моссовета» на двери кабинета.

Глава 3. Одержимость

Московская ночь никогда не бывает по-настоящему тёмной – даже в конце ноября, после первых снегопадов, когда оттепель ещё размывает сугробы на тротуарах и лужи блестят под фонарями. Постоянное городское освещение просачивается сквозь рассохшиеся рамы, через щели чердаков, сквозь окна панельных кооперативных домов. В этих сумерках невозможно спрятаться: окна горят повсюду, за ними движутся силуэты жильцов, а припаркованные во дворе машины стоят плотно, борт к борту. Казалось, вся Москва устроена так, чтобы никто, даже самый отчаявшийся, не мог остаться наедине с собой.

Максим ощущал это острее других – ему нужно было уединение, которого не давали ни подворотня, ни пустой двор. Единственным убежищем оставалась его импровизированная комнатка, слабо освещённая настольной лампой под треснувшим абажуром, купленной матерью ещё до его рождения. На столе, в пятне жёлтого света, помещались только лист бумаги, чернильная ручка и пепельница с окурками – он почти не курил, просто подбирал недокуренные отчимом сигареты, чтобы занять руки, когда слова не складывались.

Третий вариант отчёта выглядел не лучше двух предыдущих. Максим перечёркивал целые абзацы, вписывал вставки между строк, но результат по-прежнему представлялся жалким, недостойным того, чтобы его увидела Мария Шлацкая. Пальцы, испачканные чернилами, оставляли на полях синие отпечатки. В комнате тянуло канцелярским клеем и «Примой», которую курил отчим.

Кровать упиралась в стену, над ней на полке теснились учебники по библиотечному делу, стопка старых журналов «Юность» и несколько потрёпанных книг, которые Максим перечитывал в тяжёлые минуты – Джек Лондон, Ремарк, Хемингуэй. Мужская проза, герои которой знали, чего хотят, и добивались этого, не боясь смотреть жизни в глаза.

За перегородкой послышались голоса – сначала приглушённые, потом всё громче. Ежевечерняя ссора. Максим замер, перестал водить пером по бумаге, прислушался. Слова доносились невнятно, но тон был узнаваемым – мать говорила подавленно, негромко, отчим отвечал с той грубостью, которая появлялась у него после третьей рюмки.

– опять твой выродок со своими бумажками! – интонация отчима стала отчётливее. – Сколько можно? Свет жжёт до утра.

– Тише ты, – мать говорила умоляюще. – Он же слышит всё.

– Пусть слышит! – грохот кулака по столу заставил Максима вздрогнуть. – Может, до него дойдёт наконец! Восемнадцать лет мужику, а он всё в писульках своих

Отложив ручку, Максим осторожно, стараясь не шуметь, подошёл к стене. Прижался ухом к выцветшим обоям, когда-то бывшими голубыми в белый цветочек, а теперь какого-то невнятного серого цвета. Снизу они отсыревали и отклеивались, образуя пузыри, под которыми иногда заводились мокрицы.

– взять его с собой на завод, – продолжал отчим. – Хватит этого библиотечного! Что за профессия для мужика? Книжки расставлять? С бабами на работе сидеть? Я ему место в цеху пробью, будет человеком.

– Он не хочет на завод, – речь матери стала едва различимой, пришлось ещё сильнее прижаться к обоям. – У него способности к

– Какие у него способности? – отчим перебил с тем издевательским хохотком, от которого всегда холодело внутри. – Разве что по стенке ползать! Видел я твоего сына в деле – заикается, краснеет, двух слов связать не может. Да его одноклассники уже женились, а он

Слова перешли в неразборчивое бормотание. Потом снова удар по столу, звон посуды, скрип отодвинутого стула. Тяжёлые шаги с характерным шарканьем – отчим выходил из кухни. Максим отпрянул от стены и поспешно вернулся к столу, схватил ручку, изображая поглощённость работой.

Дверь в каморку распахнулась. На пороге нарисовался отчим, грузный, с физиономией, покрасневшей от выпитого и от злости. От него несло перегаром и «Шипром».

– Ты чего подслушиваешь? – спросил, прищурившись.

– Я не подслушиваю, – Максим старался, чтобы голос не дрожал. – Я отчёт пишу для райкома.

– Отчёт он пишет! – отчим обернулся, словно обращаясь к невидимому зрителю. – Слыхала, Ленка? Он отчёт пишет! Всю ночь сидит, свет жжёт, а утром тащится в свой техникум! Книжки перебирать учится, тьфу!

Максим молчал, опустив глаза. Любой ответ лишь усугубил бы ситуацию. Отчим постоял, буркнул что-то, хлопнул створкой, потом и входную захлопнул – пошёл в гараж, за водкой и журналами.

Выдохнув, Максим вернулся к отчёту. Последний абзац выглядел безнадёжным – он уже представлял, как завтра Мария с безупречным маникюром и нахмуренными бровями разнесёт его работу в пух и прах. Каждое её слово, каждый жест Максим помнил с болезненной отчётливостью.

Поздней ночью завершил пятый вариант – не идеальный, но терпимый. Аккуратно сложил листы в тёмно-синюю папку из кожзама с тиснением «Документы», купленную на последние деньги.

Перед сном представлял её одобрительный кивок и слова: «Неплохая работа, Сретенский». Нелепая фантазия, от которой однако теплело в груди.

Будильник прозвенел рано – и началась знакомая суета: душ, бритьё, выглаженная рубашка, начищенные ботинки. Подготовка к визиту, в которую он вкладывал усилий больше, чем в сам доклад. Бесшумно покинул квартиру, спустился по лестнице – в подъезде стоял обычный дух сырой штукатурки и какой-то еды. На улице редкие прохожие спешили мимо, холодный ноябрьский ветер забирался под пиджак.

В метро он прижимал к груди папку и ощущал, будто все смотрят на его потёртый пиджак и нелепый галстук – на новый не хватило денег.

Здание райкома с колоннами и тяжёлыми дверями, строгая вахтёрша, проверяющая документы. Внутри он ощутил уже знакомый запах – табак, мебельный полироль и канцелярский клей. На третьем этаже тишина нарушалась лишь стрёкотом пишущей машинки и далёкими звонками телефона, трубку которого никто не поднимал. У двери с номером 316 Максим остановился, одёрнул пиджак, пригладил волосы и постучал.

В приёмной сидела полная секретарша с высокой причёской и очками на цепочке.

– К Марии Станиславовне? Подождите.

Она скрылась за дверью кабинета и через минуту вышла:

– Войдите.

Кабинет был всё так же строг и функционален – окно на площадь с памятником Ленину, массивный стол, заваленный бумагами. Мария сидела в тёмном костюме, с идеально уложенными волосами и сосредоточенным, замкнутым выражением лица.

Едва взглянула на него, продолжая что-то писать в блокноте.

– Сретенский? Садитесь, – указала на стул напротив, не отрываясь от записей.

Максим сел, положив папку на колени. Пальцы дрожали. В горле пересохло, и если бы он попробовал заговорить, голос наверняка сорвался бы. Поэтому молча ждал, когда она обратит на него внимание.

Прошла минута, может быть, две. Наконец Мария отложила ручку и посмотрела на него.

– Отчёт принесли? – в тоне слышалось лёгкое раздражение, будто само присутствие посетителя отвлекало от дел поважнее.

– Д-да, Мария Станиславовна, – он протянул папку, стараясь, чтобы та не выскользнула из вспотевших пальцев.

Она взяла документы и принялась просматривать, перелистывая страницы привычным движением опытного чиновника. Лицо не выражало ничего – ни одобрения, ни неодобрения, только сосредоточенность.

Максим наблюдал за ней, не шевелясь. Смотрел на пальцы с аккуратным маникюром, на то, как изредка она заправляла за ухо падавшую на лицо прядь волос, как хмурила брови, останавливаясь на каком-то абзаце. Всё в ней было выверенным – каждый жест, каждое движение. И от этой выверенности, от этого совершенства он ощущал себя в её присутствии ещё ничтожнее, ещё неуместнее в этом кабинете.

Наконец она поморщилась и подняла глаза. Оглядела его с ног до головы – стремительно, оценивающе.

– Чем от вас так пахнет? – спросила с явным отвращением.

Максим замер. Утром он принял душ, почистил зубы, даже постирал носки – неужели от него тянет потом? Или это «Шипр» отчима, который он нашёл в ванной и брызнул на себя перед выходом?

– Я не знаю, – пробормотал, чувствуя, как кровь бросается в лицо. – Возможно, одеколон

– Откройте окно, – приказала Мария, отодвигаясь от стола. – Невозможно дышать.

Он вскочил и кинулся к окну. Рама, покрашенная белой масляной краской, была плотно закрыта. Схватился за ручку, дёрнул – она не поддавалась. Пальцы скользили, не находя опоры, и с каждой секундой нарастала паника.

– Да что же вы такой неумёха?! – Мария встала из-за стола, подошла и одним движением повернула ручку вверх, а не вниз, как пробовал Максим. Окно распахнулось, впуская ноябрьский холод.

Они оказались так близко, что Максим уловил аромат её духов – тонкий, едва различимый, дорогой. Рядом с ним его одеколон действительно казался отвратительным.

– Садитесь, – сказала она, возвращаясь к столу. – В целом отчёт удовлетворительный. Но есть недочёты – на третьей странице даты перепутаны, на пятой опечатки. Исправьте и принесите завтра. И приведите себя в порядок – это официальное учреждение, а не баня.

Он кивнул, не поднимая взгляда. Щёки горели от стыда, но вот что поразительно – унижение только усиливало влечение. Чем сдержаннее и презрительнее она была, тем сильнее хотелось заслужить хоть каплю её одобрения.

– Это всё. Можете идти.

Максим встал, взял папку, пробормотал что-то благодарное и вышел. В коридоре привалился к простенку, пытаясь успокоить дыхание – сердце в груди колотилось часто и больно.

По дороге домой зашёл в галантерейный магазин на углу. Слышал от однокурсниц, что там продают хороший одеколон – не импортный, конечно, но получше «Шипра». Продавщица – полная женщина с начёсанными волосами и усталыми глазами – равнодушно выложила перед ним несколько флаконов.

– Советую «Саша», – сказала она, подвигая к нему квадратный флакон с янтарной жидкостью. – Свежий запах, долго держится.

Он взял флакон. Стипендию выдали только вчера – сорок рублей, из которых пятнадцать уже отдал матери на хозяйство, десять потратил на папку. «Саша» стоил семь рублей. Если купить, останется восемь – на весь месяц, до следующей стипендии.

Но перед глазами стояло выражение лица Марии, её сморщившийся нос, в ушах всё ещё звучали её слова: «Чем от вас так пахнет?»

– Беру, – сказал Максим, протягивая деньги.

На улице сразу открыл флакон и брызнул на себя – на шею, на запястья, даже на пиджак. Его окатила ароматная древесно-цитрусовая волна – дубовый мох, лимон, что-то ещё, неопределимое. Может, завтра она не поморщится и заметит, что он изменился.

С этой мыслью он шёл домой, прижимая к себе папку с документами и флакон, завёрнутый в бумагу. И впервые за долгое время ощущал что-то похожее на надежду.

Маленькое зеркало в ванной отражало лицо фрагментами – тусклый свет от голой пыльной лампочки под потолком выхватывал то нос, то щёку, то лоб с россыпью красноватых воспалений. Максим наклонялся и поворачивался, чтобы разглядеть каждый участок кожи. Пальцы уже машинально нащупывали неровности, глаза выискивали очередной прыщик, очередной изъян, отделяющий его от того образа, который мог бы заслужить хотя бы нейтральный взгляд Шлацкой.

Ванная в их квартире была тесной, с обшарпанной плиткой и вечно капающим краном. В углу – обмотанный изолентой стиральный бачок «Рига», на котором громоздились флаконы шампуней и мыльницы. Воздух – влажный и затхлый, вентиляция работала плохо, а окна здесь не предусмотрели.

Максим сгорбился над раковиной в одних трусах и майке. Полотенце забыл, но возвращаться в комнату не хотелось – отчим смотрел хоккей по телевизору, и проходить мимо означало нарваться на очередные насмешки. Поэтому он закрылся на щеколду и приступил к делу.

Начал со лба, методично надавливая на каждый прыщик указательными пальцами. Боль была острой, вспыхивала и затихала с каждым нажатием. На бледной коже оставались красные следы, иногда выступала капля крови, которую он тут же смывал ледяной водой. Зубы стиснуты, глаза прищурены – процесс требовал полной сосредоточенности.

На щеках воспаления были крупнее, и каждое нажатие вызывало более сильную боль. Он морщился, но не останавливался. Иногда прикусывал губу, чтобы не вскрикнуть – перегородки в квартире были тонкими, и мать могла услышать. Давил до тех пор, пока не убеждался, что прыщ опустошён, даже если ранка кровоточила.

– Терпи, – шептал сам себе, глядя, как на подбородке проступает очередное красное пятно.

Кровь из особенно глубокого прыща потекла сильнее обычного. Максим схватил кусок туалетной бумаги и прижал к ранке. Бумага мгновенно пропиталась, пришлось заменить новым куском. В зеркале отражалась бледная физиономия с пятнами крови и раздражения, но внутри разливалось какое-то удовлетворение – будто эта боль была платой за неспособность быть тем, кем он хотел бы быть в глазах Марии.

Покончив со лбом и щеками, перешёл к шее – воспалений здесь было меньше, но давить больнее. После каждого выдавленного прыща ополаскивал кожу холодной водой из крана – обжигало, но покраснение немного спадало. Вода в раковине розовела от крови, и Максим тщательно смывал все следы, чтобы мать не заметила.

Когда закончил, достал из кармана брошенных на пол брюк новый флакон одеколона «Саша». Открыл крышку и глубоко вдохнул терпкий древесно-цитрусовый дух. Ему мнилось, что так должен пахнуть настоящий мужчина – уверенный, сильный, достойный внимания такой женщины, как Мария.

Щедро плеснул на ладони и похлопал себя по щекам. Жидкость обожгла свежие ранки, и он зашипел от боли, но не остановился. Нанёс ещё на шею, на запястья, даже капнул немного на грудь. Аромат мгновенно заполнил тесную ванную, перебив и хлорку, и сырость.

Снова посмотрел в зеркало и попробовал улыбнуться. Улыбка получилась кривой, неестественной – губы растягивались, обнажая зубы, но глаза оставались напряжёнными и настороженными. Попробовал другое выражение – серьёзное, деловое, с чуть приподнятым подбородком. Так лучше, но всё равно что-то было не так.

Волосы тоже не слушались. Он намочил их и принялся приглаживать, но непослушные вихры торчали в разные стороны. У матери был старый тюбик бриллиантина, который она хранила ещё со времён молодости. Выдавил на ладонь немного желтоватой густой массы и распределил по волосам, стараясь зачесать их назад, как актёры в кино.

Результат его не удовлетворил, но лучшего добиться не удалось. Вытер ладони о полотенце, ещё раз проверил отражение и покинул ванную.

Мать находилась на кухне, помешивая что-то в кастрюле. Услышав шаги, обернулась и замерла с ложкой в руке.

– Максим? Что с тобой? Ты заболел? – её взгляд скользнул по покрасневшим щекам сына.

– Нет, всё нормально, – буркнул он, опуская голову.

– Чем это от тебя так сильно несёт?.. Это что, одеколон? – в интонации матери слышалось удивление.

– Ну да, – пожал он плечами. – Купил вчера.

Мать хотела что-то сказать, но передумала. Только покачала головой и вернулась к плите. Максим проскользнул мимо в свою комнату, где провёл остаток вечера за переписыванием доклада для райкома.

На следующее утро проснулся раньше обычного. Снова та же последовательность приготовлений в ванной – на этот раз уже не так тщательно, лишь освежился «Сашей» и пригладил волосы. В шкафу нашёл относительно новую рубашку, которую берёг для особых случаев, и выгладил сам, пока родители ещё спали.

В техникуме Максим появился задолго до начала занятий. Коридоры были пусты, только уборщица протирала полы шваброй, оставляя влажные следы на линолеуме. Он прошёл в аудиторию и сел за последнюю парту, открыв учебник и уткнувшись в страницы.

Постепенно коридор наполнялся голосами. Девушки входили группами по две-три, о чём-то оживлённо беседуя. Некоторые останавливались у дверей, бросая любопытные взгляды в аудиторию. Максим улавливал эти взгляды, но не поднимал головы.

– Чем это так воняет? – громко спросила Лариса, остановившись у входа.

– Как будто кто-то облился одеколоном, – хихикнула Наташа.

Максим втянул голову в плечи. Может быть, переборщил с «Сашей»? Но ведь в ванной всё представлялось таким правильным, таким мужским.

Группа девушек вошла в класс и направилась прямо к его парте, обступив со всех сторон.

– Сретенский, это от тебя так разит? – спросила Ирина, наклоняясь ближе и театрально принюхиваясь. – Ты что, в парфюме искупался?

Он не отвечал, продолжая смотреть в книгу. Пальцы сжимали учебник до боли.

– Девочки, вы не поняли? – Лариса заговорила нарочито громко, на весь класс. – Наш Сретенский влюбился!

По классу прокатилось хихиканье. Жар залил его щёки.

– Правда? – подхватила Наташа, театрально всплеснув руками. – Кто эта несчастная? Может, наша библиотекарша? Она вроде на него заглядывается!

Веселье стало громче. Кто-то из девушек изобразил, как пожилая библиотекарша поправляет очки и томно вздыхает.

– Нет-нет, – Лариса покачала головой с преувеличенной серьёзностью. – Я думаю, это кто-то из преподавательниц. Он же такой умный, не мог же он влюбиться в обычную студентку.

– А может, это вообще не женщина? – предположила Ирина, и класс взорвался гоготом.

Максим сидел неподвижно. Ещё ниже опустил голову, почти касаясь носом страниц книги. В ушах гудело, а пальцы так сильно сжимали учебник, что, казалось, вот-вот прорвут бумагу.

– Эй, Сретенский, не обижайся, – Лариса положила ладонь ему на плечо, и Максим вздрогнул от неожиданности. – Мы же шутим. Ты просто сегодня такой необычный. И аромат Неужели это «Саша»? Моему дедушке на день рождения такой же подарили.

Новая волна хохота прокатилась по классу. Максим всё ещё не поднимал головы. Боялся, что если посмотрит на них, то либо расплачется, либо закричит – оба варианта были одинаково унизительны.

Звонок возвестил о начале занятий, и девушки разошлись по местам. Преподавательница вошла в класс, все встали. Максим поднялся последним, медленно, будто тело стало чужим.

День прошёл однообразно. Он избегал смотреть на однокурсниц, когда спрашивали, отвечал односложно, а на перемене сразу уходил – в дальний угол коридора или в библиотеку, где никто не стал бы его искать.

Домой вернулся поздно, когда уже стемнело. Родители сидели на кухне, разговаривая приглушёнными голосами. Услышав шаги, замолчали. Он проскользнул в свою комнату, не поздоровавшись.

Сел за стол и достал тетрадь – не ту, в которой писал отчёты, а другую, спрятанную под стопкой учебников. Открыл чистую страницу и взял карандаш. Рука двигалась сама, выводя контуры – овал лица, глаза, нос, губы. Рисовал по памяти, восстанавливая каждую черту Марии.

Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, которые, кажется, никогда не улыбаются. Брови, всегда чуть сдвинутые, будто она постоянно решает задачу. Глаза – холодные, оценивающие, но живые, притягательные в своей недоступности.

Вспоминал детали, подмеченные во время коротких встреч. Маленькая родинка у виска, едва заметная под макияжем. Серьги в ушах – простые, серебряные, без камней. Прядь волос, которую она всегда заправляла за ухо одним и тем же движением – автоматически, без кокетства.

Рисунок получался похожим и одновременно непохожим. В нём было что-то от реальной Марии, но было и что-то дофантазированное – более мягкие черты, менее холодный взгляд. Максим рисовал не столько женщину, сколько образ, в котором смешались действительность и желание.

Закончив, долго смотрел на рисунок, водя пальцем по контуру. Затем аккуратно закрыл тетрадь и спрятал обратно под учебники. Никто не должен был это видеть.

Ночью ему снилась Мария. Она сидела за столом в райкоме, перебирая бумаги, а он находился рядом и ждал указаний. И в этом сне она посмотрела на него – не с презрением или раздражением, а с одобрением, может быть, даже с теплотой. «Хорошая работа, Сретенский», – сказала она, и от этих простых слов его заполнила радость, граничащая с эйфорией.

Утром Максим проснулся с ощущением пустоты. Сон рассеялся, оставив после себя только тупую боль в груди и понимание того, насколько недостижимо всё это было. И всё же он снова пошёл в ванную, снова приступил к знакомой последовательности действий – давил прыщи, брызгал «Сашей», укрощал волосы. Потому что где-то глубоко внутри теплилась нелепая надежда, что однажды она посмотрит на него иначе.

Следить за человеком – необычная форма близости. С каждым днём жизнь Марии становилась для Максима всё более осязаемой. Её расписание, привычки, незначительные детали, которых никто другой не замечал, – всё это складывалось в подробную и кропотливую внутреннюю «картотеку». Он знал, что утром чёрная «Волга» привозит её к ступеням райкома. Что по средам она приходит на работу раньше, а по пятницам задерживается допоздна. Что у неё целый гардероб светлых блузок, которые она меняет по какой-то своей системе. Что когда она стоит у окна кабинета и говорит по телефону, её силуэт замирает, а голова чуть запрокидывается назад – слов не разобрать, но можно представить, как меняется интонация, когда она разговаривает с начальством.

В начале ноября Максим придумал систему. По понедельникам и четвергам приезжал к райкому заранее и устраивался на противоположной стороне площади, у газетного киоска. По вторникам и пятницам прогуливался по скверу с видом на окна её кабинета. Он стал пропускать занятия, выдумывая отговорки о болезнях и семейных обстоятельствах. Записи в той тетради, что лежала под учебниками, становились всё более подробными, превращаясь в настоящий дневник наблюдений. «Сегодня тёмный костюм и красная блузка. Туфли на высоком каблуке. Сумка чёрная, через плечо. Вышла вечером, говорила с мужчиной в шляпе, который ждал у выхода. Улыбнулась ему. Настоящая улыбка».

Настоящие улыбки Марии были редкостью. Максим различал все оттенки её мимики: дежурная улыбка для посетителей райкома, ледяная – для подчинённых, снисходительная – для комсомольских работников вроде него. И та, особенная, которую он впервые увидел, когда возле здания припарковалась чёрная «Волга» и из неё вышел мужчина лет сорока пяти, в тёмном пальто и с кожаным портфелем. Мария тогда выходила из райкома. Увидев его, замерла на мгновение, а потом выражение изменилось – появилась мягкость, которой Максим раньше в ней не видел.

Мужчины, окружавшие её, были особой категорией в наблюдениях. Он изучал их с болезненной тщательностью, подмечая каждую деталь внешности и поведения. Все они были похожи – высокие, уверенные в себе, одетые в хорошие костюмы. Они открывали перед Марией двери, пропускали вперёд, наклонялись к её уху, чтобы сказать что-то, вызывающее у неё короткий смешок. Максим подмечал всё: один поправлял манжеты рубашки перед тем, как пожать ей руку, другой неизменно предлагал сигарету, хотя она не курила, третий держал ладонь на её спине, провожая к машине.

Иногда Максим видел, как Мария садилась в чёрную «Волгу» с водителем. Тот всегда выходил, обходил машину и открывал перед ней дверцу с церемонной вежливостью. Она улыбалась ему – не так, как тому мужчине в пальто, но с какой-то будничной простотой, будто они были давними знакомыми. Максим завидовал этому водителю страшно, иррационально. Что бы он отдал, чтобы каждое утро и вечер быть рядом с ней, слышать её речь, видеть, как устало она откидывается на сиденье после долгого дня!

Воображал, как сам сидит за рулём, как ловит её взгляд в зеркале заднего вида, как она говорит: «Домой, Максим». В этих фантазиях он всегда отвечал ей ровным тоном, глубоким низким голосом, без запинок и дрожи. А потом она приглашала его подняться с ней. В её квартире веяло дорогими духами и свежесваренным кофе. И там, в полумраке комнаты, она становилась другой

В тот вечер, когда Максим вернулся домой позже обычного, родители уже скандалили. Он замер у двери, прислушиваясь к голосам.

– Всё, с меня хватит! – отчим гремел громче, чем всегда. – Каждый день одно и то же! Работа – дом – работа, и ни на копейку благодарности!

– А чего ты хотел? – мать говорила приглушённо, но с той особой интонацией, которая всегда предвещала худшее. – Медаль за то, что соизволил прийти домой трезвым?

– Я пашу как проклятый, чтобы у вас была крыша над головой!

– У «нас»? – мать засмеялась, и в этом смехе была горечь десяти лет несчастливого брака. – Эта квартира моя, если ты забыл. И зарплаты моей на жизнь хватит. Только ты куда денешься без моих харчей?

Короткая пауза, а затем звук разбившейся о стену тарелки.

– Ты что творишь?! – вскрикнула мать.

– А ну цыц! – заорал отчим. – Достали! Ты со своими претензиями и твой выродок с его бумажками! Целыми днями шляется неизвестно где, а ночью свет жжёт до утра! Я за электричество плачу!

– Он учится

– Учится он! Хрен знает, чему он там учится! Только чужие юбки разглядывать! Видел я его дружков – одни бабы вокруг! Нормальные пацаны в армии уже отслужили, а он всё в своём техникуме прохлаждается! Забирай его и проваливай! Оба проваливайте! Чтоб духу вашего здесь не было!

Максим проскользнул в свою комнату, стараясь не скрипеть половицами. Створку закрыл бесшумно, прислонился к ней спиной, прислушиваясь. За стенкой продолжался крик, что-то упало, послышались рыдания матери. Обыкновенный вечер в их семье.