Текст книги "Павел I"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pavel-i-229007.jpg)
Автор книги: Алексей Песков
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Кого наказывал?
Всех.
Ибо не ошибается только всеумеющий Господь да государь, Его образ на земли.
Реформа управления
ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ УСТАНАВЛИВАЕТ ПОРЯДОК И ДИСЦИПЛИНУ В ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫХ УЧРЕЖДЕНИЯХ
«Как государь, с самых младых лет своих, любил во всем порядок, а особливо точность в исполнении всего им приказываемого, то и по вступлении своем на престол не преминул в особливости о том стараться <…> – что для наших россиян, привыкнувших уже издавна не слишком уважать, а иногда и вовсе пренебрегать государские повеления, и очень было нужно <…>. Установленный государем порядок <…> достоин особливого примечания. Вставал государь обыкновенно очень рано» (Болотов. С. 195–196, 198). – «С ранней зари, с 6 часов утра <…> царь сам за работой <…>. – Генерал-прокурор каждый день отправлялся с докладами во дворец в 5 1/2 часов утра» (Лубяновский. С. 93). – «К началу седьмого часа долженствовали уже быть в назначенных к тому комнатах <…> все те из первейших его вельможей, которым либо долг повелевал быть всякое утро у государя, либо кому в особливости быть, накануне того дня, было приказано <…>, и государь, вошедши к ним, занимается с ними наиважнейшими делами и разговорами, до правления государственного относящимися, и препровождает в том весь седьмой и восьмой час» (Болотов. С. 198). – «Ad exemplum regis componitur orbis <Мир живет примером государя>. В канцеляриях, в департаментах, в коллегиях, везде на столах свечи горели с 5 часов утра <…>. Сенаторы с 8 часов утра сидели за красным столом» (Лубяновский. С. 93). – «В восемь часов стоят уже у крыльца в готовности санки и верховая лошадь; и государь <…> разъезжает по всему городу и по всем местам, где намерение имеет побывать в тот день» (Болотов. С. 199). «Посещения были часты и внезапны. Заботливость гласная, разительная» (Штейнгейль. С. 98–99). «В десять часов возвращается он во дворец свой и, обогревшись несколько, выходит пред оный к <…> гвардейскому разводу. Тут, со множеством своих вельмож и офицеров занимается он <…> в учении и муштровании своей гвардии» (Болотов. С. 199). «Несмотря ни на какую погоду, каждый день выходил к разводу, редко когда без ученья. После развода богатый завтрак был во дворце для офицеров» (Лубяновский. С. 104). – «После стола распускает он всех и берет себе отдохновение на короткое время; ибо в 3 часа готовы уже опять санки и верховая лошадь, и государь отправляется опять в путь <…>. В пять часов должны быть опять уже в собрании в комнатах его министры и государственные вельможи; и государь, по возвращении своем, занимается с ними важными, государственными и до правления относящимися делами весь шестой и седьмой час <…>. В 8 часов государь уже ужинает и ложится почивать; и в сие время нет уже и во всем городе ни единой горящей свечки» (Болотов. С. 199).[7]7
СПРАВКА О ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИХ УЧРЕЖДЕНИЯХ И ДОЛЖНОСТЯХ. Учреждения и должности, сохраненные императором Павлом Первым от царствования императрицы Екатерины Второй: Совет Его Императорского Величества (совещательное собрание при государе) – состоит из 12–15 первозванных лиц: великий князь наследник Александр Павлович, генерал-прокурор и проч.; Правительствующий Сенат – в разные годы царствования Павла от 46 до 90 сенаторов; Святейший Синод – обер-прокурор Синода плюс 6–8 архиереев; Генерал-прокурор; Коллегии (министерства): военная, адмиралтейская, иностранных дел, медицинская, юстиц-коллегия, департамент почт. Правительствующие учреждения, восстановленные или установленные императором Павлом Первым: берг-коллегия (горное дело и чеканка монет), мануфактур-коллегия (легкая промышленность), коммерц-коллегия (управление торговлей и таможнями), камер-коллегия (управление государственными налогами), департамент уделов (управление имениями, принадлежащими императорской семье), департамент водяных коммуникаций, главная соляная контора. – «При всей противоречивости законодательства 1796–1801 г г. общим духом, стержнем сотен новых указов была централизация, самодержавие. Серия мер заменяла коллегиальный принцип (там, где он еще существовал) единоличным». <…> «Выстраивалась железная линия подчинения: император – генерал-прокурор – министр – губернатор. <…> Система министерств, принятая с 1802 г. Александром I, как известно, фактически введена при Павле I» (Эйдельман 1982. С. 64). «Надо полагать, что еще до воцарения Павел пришел к убеждению, что наилучшей – а в принципе и предельной – формой <…> власти является единоличное монархическое правление, опирающееся на централизованную, бюрократически организованную сверху донизу администрацию» (Тартаковский. С. 213).
СПРАВКА О ПЕРСОНАЛЬНОМ СОСТАВЕ ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИХ УЧРЕЖДЕНИЙ И ДОЛЖНОСТЕЙ. Персоны, оставленные в своих должностях при вступлении императора на престол, в продолжении царствования мало-помалу от своих должностей оставлялись (в ноябре-декабре 1796 – в начале 1797 г. потеряли свои должности фаворит Екатерины Платон Зубов и его братья Николай и Валериан, генерал-прокурор А. Н. Самойлов, вице-канцлер И. А. Остерман, статс-секретарь В. С. Попов) или же получали должности, несравненно менее важные, нежели те, что они имели при Екатерине. Из старослужащих Екатерины упрочил положение только А. А. Безбородко. – АНЕКДОТ ПРО РАЗУМОВСКОГО: «Из числа прежних знаменитейших вельмож оставался при дворе один князь Александр Андреевич Безбородко. Прочие почти все, по разным причинам и обстоятельствам, удалились и рассеялись. Князь Потемкин умер еще при Екатерине. Фельдмаршалы граф Петр Александрович Румянцов и граф Кирило Григорьевич Разумовский жили в своих деревнях. Первый из них скоро умер. Фельдъегерь, посланный к нему и возвращавшийся назад, заехал к графу Разумовскому и, уведомя о смерти Румянцова, спросил: что прикажет он о себе сказать. Разумовский отвечал: – Скажи, что и я умер» (Шишков. С. 19).
[Закрыть]
Судебная реформа
ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ ЛИЧНО РАССМАТРИВАЕТ ЖАЛОБЫ ПОДДАННЫХ И КОНТРОЛИРУЕТ СПРАВЕДЛИВОСТЬ РЕШЕНИЙ СУДЕБНЫХ ИНСТАНЦИЙ
«Спустя несколько дней после вступления Павла на престол во дворце было устроено обширное окно, в которое всякий имел право опустить свое прошение на имя императора. Оно помещалось в нижнем этаже дворца, под одним из коридоров, и Павел сам хранил у себя ключ от комнаты, в которой находилось это окно. Каждое утро, в седьмом часу, император отправлялся туда, собирал прошения» (Саблуков. С. 29).
О чем писали?
Обо всем: о скорейшем решении тяжбы, о нанесенных побоях, о дозволении выйти в отставку, о дозволении вступить в службу, об обиде от полкового командира, о покраже скота со двора, о разрешении выйти замуж, о разрешении жениться, о дозволении открыть торговую лавку, об унятии дерзновенных разговоров соседей, о пожарах, грабежах, притеснениях, убийствах…
Кто писал?
Кому не лень и не страшно: губернский секретарь Грабский, мичман Фенш, седельный мастер Шмиден, девица Подлятская, прапорщик Штемпель, вдова капитана Вельерскейль, птичий подмастерье Добринский, полковник Дрексель, аудитор Акуловский, подпоручик Сыробоярский, надворный советник Анерт, корнет Кобылянский, жид Шацкиль, мещанин Сидяков, рядовой Замахаев, маркиз Пак-де-Баден, коллежский регистратор Гыро, генерал-лейтенант Дотишамп, грек Кундум, поручик Параной – и не было им счета.
«Каждое утро в седьмом часу император <…> собирал прошения, собственноручно их помечал и затем прочитывал их или заставлял одного из своих статс-секретарей прочитывать себе вслух. Резолюции или ответы на эти прошения всегда были написаны им лично или скреплены его подписью и затем публиковались в газетах для объявления просителю. Все это делалось быстро и без замедления <…>. Этим путем обнаружились многие вопиющие несправедливости, и в таковых случаях Павел был непреклонен. Никакие личные или сословные соображения не могли спасти виновного от наказания» (Саблуков. С. 29).
«Народ был счастлив <…>. Вельможи знали, что всякому возможно было писать прямо государю и что государь читал каждое письмо <…>. Страх внушал им человеколюбие» (Коцебу. С. 299). – Да и «кого, собственно говоря, можно называть в России вельможей? В чем состоит их власть, пока они не составляют между собою заговора?» (Головкин. С. 145)
Ящик, впрочем, сняли, ибо в него стали бросать пасквили и карикатуры на лицо и сан государя.
«Всем известно, что Сенат завален был толиким множеством дел, и производство и решение оных происходило толь медленно, что не было никому почти способа дождаться оного, буде не имел кто каких-нибудь особливых предстателей или довольного числа денег для задаривания и покупания тех, которым над производством оных наиболее трудиться надлежало» (Болотов. С. 270). «О том, как велика была волокита в процессах, <…> дает некоторое представление следующий редкий, но не исключительный случай <…>. Дворяне Рязанской губ. Антон Тарасов и Григорий Конев были схвачены и посажены под арест (в 1757 г.) по обвинению в грабеже. Дело о них шло по разным инстанциям и в 1782 г. было представлено в Сенате, а в следующем году императрице с приговором о лишении их дворянства и ссылке на поселение, а вопрос об облегчении участи преступников предоставлялся усмотрению императрицы. Екатерина так до своей кончины и не рассмотрела доклада, и он оставался среди бумаг в ее кабинете. Когда Павлу было доложено о том, он спросил, живы ли преступники; оказалось, они 40 лет находились под стражей, ожидая решения своей участи. Резолюцией 13 августа 1797 г. Павел приказал их освободить, вменив долговременное содержание под стражей в наказание» (Клочков. С. 103).
За 1797-й год в Сенат поступило 21951 дело, решено – 20838;
за 1798-й поступило 27795, решено – 25517;
за 1799-й поступило 30910, решено – 33060 (с зачетом дел, поступивших и не решенных в прошлые годы);
за 1800-й поступило 42223, решено 44480 (Клочков. С. 218–219).
«Толико-то подействовала государева строгость и гнев его» (Болотов. С. 273).
Провинившихся дворян стали чуть что исключать из дворянского сословия, невзирая на чины, заслуги и родственные связи. Разжалованных положено было теперь пороть наравне с прочими виноватыми подданными.[8]8
По жалованной Екатериной II грамоте 1785 года дворяне освобождались от телесного наказания даже в тех случаях, когда их разжаловали. Павел смотрел на дело иначе, и с 1797 года разжалованных перед тем, как отправлять в ссылку или каторгу, стали пороть. Это началось после суда над отставным прапорщиком Рожновым. 3 января 1797 г. Рожнов был признан виновным в произнесении «дерзновенных и законопротивных слов» – он говорил: что государи все тираны, злодеи и мучители, что ни один совершенно добродетельный человек не согласится быть государем, что люди по природе равны и не имеют права наказывать других за проступки, коим сами подвержены, что иконы – это идолы, что все поклоняющиеся иконам с усердием – люди бесчестные, наконец что, бывши на вахт-параде, он, Рожнов, смотрел на то как на кукольную комедию. Рожнова присудили к лишению дворянства и каторге, а Павел написал на сенатском докладе об этом деле резолюцию: «Коль скоро снято дворянство, то уже и привилегия до него не касается. По чему и впредь поступать. Его же, выведя на площадь, сослать в Сибирь». Эта резолюция определила в дальнейшем судьбу всех разжалованных: любой лишенный дворянства отныне подлежал публичной порке (Клочков. С. 491–493).
[Закрыть]
«Солдат, генерал и полковник теперь все сравнялись <…>, и в настоящее время не стоит гордиться своим чином<…>» (Дашкова. С. 237). – «Павел хотел сильнее укрепить самодержавие, но поступками своими подкапывал под оное. Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря, он научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно <…>. Он нам дан был или слишком рано или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословляли бы его царствование» (Санглен. С. 501). – «Редки были те семейства, где не оплакивали бы сосланного или заключенного члена семьи» (Дашкова. С. 237, 235).
«Некто из разумнейших сенаторов петербургских <…> рассказывал мне, с каким прискорбием принужден он был подписать кнут и ссылку сыну короткого знакомца своего – да и безвинному почти.
– Для чего ж? – спросил я. – Боялись иначе, – отвечал он. – Что, – говорил я, – так именно приказано было, или государь особливо интересовался этим делом? – Нет, – продолжал он, – да мы по всем <делам> боялись не строго приговаривать и самыми крутыми приговорами старались угождать ему» (И. В. Лопухин. С. 90–91).
Финансовая реформа
ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ СОСТАВЛЯЕТ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БЮДЖЕТ И ПРИКАЗЫВАЕТ ОСТАНОВИТЬ ИНФЛЯЦИЮ
«Известно, что за несколько уже лет до кончины покойной императрицы курс на наши деньги крайне унизился и упал, так что иностранные принимали рубль наш не более 60 копеек или еще меньше; а серебро внутри государства сделалось так дорого, что лаж на серебряные рубли, возвышаясь с часу на час, достиг уже до 45 коп. <…> И все богатство всего государства превратилось только в бумажное и состояло в одних только ассигнациях <…>. Цена на все вещи поднялась, и все вздорожало. Все сие было государю до вступления еще на престол известно <…>. Носилась молва, что он в разговорах о сей материи торжественно сказал, что он согласится до тех пор сам есть на олове, покуда не восстановит нашим деньгам надлежащий курс и не доведет до того, чтоб рубли наши ходили рублями. Изречение божественное и достойное великого государя! <…> А о рублях тотчас разнеслась повсюду молва, что не велено брать ни малейшего лажа; и молва сия подействовала так много, что вдруг хождение рублей остановилось, и никто не хотел не только давать за них по-прежнему лаж, но и принимать оные: толико-то сильно подействовала государева воля!» (Болотов. С. 215–216)
«Кроме того, темной стороной екатерининского царствования были хронические дефициты. Для покрытия их впервые стали прибегать к систематическим займам как внутренним, так и внешним. В результате появился довольно солидный долг, больше, чем в 200 миллионов рублей, почти равный трем годичным бюджетам» (Клочков. С. 100–101).
Постановлено: пошлину с ввозимых из-за границы товаров сбирать иностранной золотой и серебряной монетой (по установленному Советом Его Имп. Величества курсу рубля к иностранным деньгам). – Приказано сжечь на площади перед дворцом бумажных денег на 5 млн. 316 тыс. 665 руб. (Клочков. С. 171) – Бюджет на 1797 год составлен лично императором из расчета расходов на 31,5 млн. руб.; по согласовании с правительствующими учреждениями уточнен: 80 млн. руб. в том числе с расходом на оборону – 34 млн. и с дефицитом в 8 млн. руб. (Шумигорский 1907. С. 115)
Крестьянская реформа
ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ ПОКАЗЫВАЕТ ПРИМЕР ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЯ В ОБРАЩЕНИИ С ПОДДАННЫМИ
«Носилась молва, что в то время, когда государь, вскоре после вступления на престол, установлял то неслыханное и необыкновенное у нас дело, – чтоб каждый имел свободу и мог подавать самому ему свои прошения <…>, на вопрос, сделанный ему при сем случае <…>, кто может сею милостью пользоваться? – ответствовал он: – Все и все; все суть мои подданные, все они мне равны, и всем равно я государь» (Болотов. С. 196).
В самом первом манифесте при вступлении Павла на престол объявлено было о присяге новому императору не только свободных сословий, но и всех крепостных крестьян. – «Это новая мера, никогда еще не применявшаяся в России <…>. Крестьяне вообразили, что они больше не принадлежат помещикам, и некоторые деревни в различных губерниях возмутились против своих господ» (Дашкова. С. 244).
«В Брасове <Орловская губ.>, главном селе имения Степана Степановича Апраксина скопилось до 12 т<ысяч> крестьян, своих и пришлых: бросили господские работы, опустошили запасы хлеба для винокурения, выкатили из подвалов бочки с вином и пьяные провозгласили себя государевыми; убили управителя, а присланного на следствие советника губернского правления держали в кандалах под караулом; проведав о войске, что шло к ним, устроили батарею на погосте против главной улицы селения, отыскали на господском дворе порох и полдюжины пушек и открыли огонь, как только войско показалось. На требование выслать стариков, лучших людей, выдать зачинщиков и повиниться, отвечали пальбою с погоста <…>. Один выстрел картечью, и вся толпа на колена, и бунту конец. Сами выдали зачинщиков с проклятиями и обычным воплем: люди мы темные, народ неученый, пьяное дело! Больно контужен при этом Линденер <…>: хотел поговорить с стариками и подъехал к батарее. Тут один из выборных (сам этот арестант рассказывал нам), зашедши сзади, огромною дубиною со всего маху в спину пугнул генерала: – Ах! ты нехристь! что ты толкуешь православным ломаным своим языком? <…> – В самом начале 1797 г. на стеклянном заводе одного из вологодских помещиков, Поздеева, крестьяне (всех их было не более 400 душ) перестали исправно выходить на работу; приказчик из дворовых не умел с ними сладить; закричал исправнику – бунт; исправник губернатору; губернатор, чтобы не пропустить почты, генерал-прокурору; сей последний императору – бунт! Слон вырос из мухи <…>. Послали князя <Репнина> в Вологду спасать отечество <…>. – Приехали в Вологду гусем по глубоким снегам. Губернатор Шамшев встретил князя обычным благовестием, что и в губернском городе обстояло благополучно и во всей губернии тишина царствовала. Не успели мы еще порядочно обогреться, как фельдъегерь прискакал с высочайшим собственноручным рескриптом, в котором император <…> требовал немедленного уведомления, – не нужно ли личное присутствие его величества в Вологде для совершенного усмирения бунта? <…> – Между тем сам помещик, приехав в свое имение, совершил на месте суд и расправу патриархальным порядком: посек пьяных буянов, и все пошло по-прежнему» (Лубяновский. С. 111–112; 107–108).
О крестьянских ферментациях был выдан манифест (29 января 1797): «Повелеваем, чтобы все помещикам принадлежащие крестьяне, спокойно пребывая в прежнем их звании, были послушны помещикам своим». – «Вообще надо полагать, что в глубине души Павел, воспитанный в гуманном духе европейского просветительства, так же, как, впрочем, Екатерина II и Александр I, никогда не сочувствовал крепостническим порядкам, понимая всю их пагубность для России <…>. – В этом отношении не может не привлечь нашего внимания целая серия правительственных актов, уже прямо удовлетворявших крестьянские интересы, причем они были изданы Павлом I в первые недели царствования с такой быстротой и последовательностью, что можно предположить, что их подготовка велась по заранее продуманному плану. Так, уже 10 ноября 1796 г. был отменен объявленный еще при Екатерине II и чрезвычайно обременительный рекрутский набор, 10 декабря отменена разорительная для них хлебная подать, 16 декабря с крестьян (и мещан) снята недоимка в подушном сборе, 27 декабря крестьянам предоставлено право апелляции на решения по их делам судов, а затем – и право подавать жалобы на помещиков, в том числе и на имя самого государя – то и другое было строго воспрещено екатерининским законодательством. 10 февраля 1797 г. издан указ о запрещении продавать дворовых и крепостных без земли, а 16 октября 1798 г. – о запрете продавать без земли малороссийских крестьян. Оба эти указа ясно давали понять, что, на взгляд Павла I, крестьяне могут быть прикреплены к земле, но не составляют личной собственности помещиков. <…> Позиция Павла I в крестьянском вопросе <…> окончательно проясняется, когда мы вспомним о едва ли не главном деянии Павла I в отношении крепостного крестьянства – о так называемом законе о трехдневной барщине. Собственно, это не закон о трехдневной барщине, а помеченный 5 апреля 1797 г. манифест, возвещающий милости Павла I народу, и на первое место поставлено в нем запрещение принуждать крестьян к работам в воскресные и праздничные (по церковному календарю) дни <…>. Далее же было указано на деление оставшихся шести дней недели поровну между работами крестьянина на себя и на владельца, то есть официально признавалось достаточным не более чем трехдневное использование помещиком крепостного труда[9]9
«Объявляем всем Нашим верноподданным. Закон Божий, в десятословии Нам преподанный, научает Нас седьмой день посвящать Ему; почему в день настоящий, торжеством веры христианской прославленный, и в который Мы удостоилися восприять священное миропомазание и царское на прародительском престоле Нашем венчание, почитаем долгом Нашим пред Творцом и всех благ Подателем подтвердить во всей Империи Нашей о точном и непременном сего закона исполнении, повелевая всем и каждому наблюдать, дабы никто и ни под каким видом не дерзал в воскресные дни принуждать крестьян к работам, тем более, что для сельских издельев остающиеся в неделю шесть дней, по равному числу оных вообще разделяемые, как для крестьян собственно, так и для работ их в пользу помещиков следующих, при добром распоряжении, достаточны будут на удовлетворение всяким хозяйственным надобностям. Дан в Москве в день Святыя Пасхи 5-е апреля 1797 года. ПАВЕЛ» (ПСЗ. № 17909). – Интерпретация: «Это указ, который повелевает, чтобы отныне воскресенья <крестьянина> были посвящены полному отдыху с прекращением всякой работы, а кроме того, определяет, чтобы крестьяне работали три дня в неделю на своих господ и три дня на самих себя. Закон, столь решительный в этом отношении и не существовавший доселе в России, позволяет рассматривать этот демарш императора как попытку подготовить низший класс нации к состоянию менее рабскому» (Донесение советника прусского посольства Вегенера, 21 апреля 1797 // Эйдельман 1982. С. 119). – Другая интерпретация: 6 апреля в общем собрании Сената составлен указ, разъясняющий смысл манифеста: «В сенатском указе <…> об установлении трехдневной барщины не говорится ни слова <…>. В таком же смысле, вероятно, манифест объяснялся при его рассылках в низшие инстанции при опубликовании» (Клочков. С. 546, 548).
[Закрыть]<…>. – Манифест датирован 5 апреля 1797 г., днем коронации в Москве Павла I – и этим все сказано. Вне коронационных торжеств он не может быть правильно понят. Начались они <…> с того, что Павел I объявил себя главой Православной Церкви, затем состоялось само коронование <…>, после чего, исполняя свое давнее желание, Павел I самолично огласил Акт о престолонаследии <…>, потом были прочтены «Учреждение об императорской фамилии» и «Установление о российских орденах» и, наконец, объявлен Манифест о милостях народу, но ни о каких других милостях сословиям объявлено в нем не было[10]10
Впрочем, в тот же день коронации, 5 апреля 1797 г., было выдано более 200 указов императора (см. Шильдер. Приложение XI) о пожаловании чинов, титулов, орденов и земель отдельным персонам.
[Закрыть] <…>. – Поставив этот манифест в один ряд с основополагающими коронационными актами своего царствования, Павел I уже одним тем доказал, какое исключительное государственное значение он ему придавал» (Тартаковский. С. 219–222).
8 ноября
СОБОР СВЯТАГО АРХИСТРАТИГА МИХАИЛА И ПРОЧИХ НЕБЕСНЫХ СИЛ БЕСПЛОТНЫХ
Большая власть – то есть власть над большим народом – власть всегда, хотя бы слегка, сверхъестественная. Большой властитель – всегда, хоть немножко, маг и волшебник: на его превысшее знание и превосходящую силу возлагают подданные надежды о своем благоустроении и спасении от бед. Желательно, чтоб он был статью велик, лицом взрачен, голосом зычен – такой не подведет: спасет и устроит; наши первобытные привычки ищут в образе властителя черты пещерного вожака – с зарницами в очах и с оскалом в речах.
Сильная власть – это всегда власть немножко божественная. Наследственная власть – всегда сильная и божественная, ибо к сыновьям, внукам и правнукам первого властителя переходит особенная тайная сила, благодаря которой новый царь сумеет всех спасти: он не обязан давать отчет подданным в причинах своих прозрений и решений – ему неосязаемо дано знать то, чего не знают не посвященные в тайну царского рода.
Павел был правнук Петра Первого – основателя новой России. Накануне смерти Екатерины ему было во сне видение: незримая сила возносила его к небу – он просыпался в недоумении и, засыпая вновь, опять был тревожим странным сном (см. Ростопчин. С. 159). – Первый день царствования Павла – 7-е ноября – канун Михайлова дня: Собора святого архистратига Михаила и прочих небесных сил бесплотных.
Архангел Михаил – предводитель небесного воинства. Это Он, накануне Страшного Суда, вступает в последний бой с сатаной и низвергает проклятого змея в бездну. – «И бысть брань на небеси: Михаил и аггелы его брань сотвориша со змием, и <…> вложен бысть змий великий, змий древний, нарицаемый диавол и сатана <…> на землю» (Апокалипсис. Гл. XII; 7). Имя Архангела значит: тот, кто яко Бог. – «Светлое и мрачное чередуются в нем. В нем надежда и угроза. С ним опасно шутить, его нельзя безнаказанно увидеть. С другими святыми легче иметь дело. Его можно ждать в виде пожара с неба, урагана с гор, в виде водяного столба в море <…>. Он почти на границе добра и зла. Борясь за добро, он часто бывает яростен; иногда он бесцельно жесток. Он карает, убивает, сечет розгами, уносит смерчем, ударяет молнией» (Добиаш-Рождественская. С. 392).
Архангел Михаил – давний покровитель русских государей: первый каменный Архангельский собор в Московском Кремле был построен еще Иваном Калитой. Архангел Михаил – всем царям царь: «Моисею предстатель бысть Михаил архаггел <…> та же во благочестии в новей благодати первому християнскому царю, Константину, невидимо предстатель Михаил архаггел пред полком хожаше и вся враги его побежаше, и оттоле даже и доныне всем благочестивым царем пособствует» (Иван Грозный. С. 84).
О том, что восшествие Павла произошло в канун Михайлова дня, догадались, видимо, сразу – кто именно: проницательные подданные или сам Павел, – сейчас трудно определить. Очевидцы вспоминали об этом так: «Рассказывали, что часовой в Летнем дворце видел Михаила Архангела и даже имел с ним разговор» (Головина. С. 201). – «В самую глухую полночь является будто пред ним в темноте некакой сединами покрытый старец, вида важного и почтенного и <…> повелительным образом ему сказал, чтоб он неотменно сказал своему новому государю, чтоб он велел на самом том месте немедленно воздвигнуть храм <…>. Некоторые присовокупляли к сему, что будто старец сей к вышеписанным словам прибавил и следующие, отходя прочь: – Скажи же и примолвь и то, что я государя чрез тридцать лет опять увижу» (Болотов. С. 255). – «Часовой солдат <…> пошел к своему начальнику под тем предлогом, что имеет сообщить ему тайну. Он открыл ему, что <…> увидел свет в заброшенных залах дворца, что постучали в дверь, где он находился на карауле и назвали его по имени. Он имел мужество посмотреть тогда чрез дверные щели и увидал святого Михаила. Этот святой приказал ему пойти от его имени к императору и сказать ему, чтобы в этом месте построили церковь» (Массон. С. 114). – «Сперва не хотел никто тому верить, но как он <часовой> и сержанту, а потом и караульному офицеру самое то же под клятвою рассказывал, то сочли они за нужное донесть о странном приключении сем высшей команде и <…> довесть историю сию и до самого государя. Но сей, услышав о сем, будто сказал: – Да, это я уже знаю» (Болотов. С. 255–256). – «Солдат был вызван <…>. Император сказал, что св. Михаилу нужно повиноваться, что он сам уже получил внушение построить Ему церковь и имеет уже план ее» (Массон. С. 114). – «Вот что говорили в народе и какая носилась молва о сем случае, но <…> надобно иметь великую веру, чтоб не почесть все сие выдуманною басенкою, или, по крайней мере, политическою стратагемою» (Болотов. С. 256). «Как бы то ни было, <…> Летний дворец решено было сломать» и «начали строить новую церковь и новый дворец» (Головина. С. 201; Массон. С. 114).
Дворец Михаила Архангела – Михайловский замок – алтарь империи – строили на протяжении всего царствования Павла с быстротой, невиданной от времен Петра I. Денег не жалели. Было потрачено шесть с лишком миллионов (Шуйский. С. 810) – сумма, приличная для проведения небольшой победоносной войны.
Царь переехал во дворец за месяц до смерти.
ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ ПОВЕЛЕВАЕТ ПЕРЕЗАХОРОНИТЬ ОСТАНКИ НЕВИННО УБИЕННОГО ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ТРЕТЬЕГО
«Объявите княгине Дашковой, чтоб она, напамятовав происшествия, случившиеся в 1762 году, выехала из Москвы в дальние свои деревни <…>. Извольте смотреть, чтоб ехала немедленно <…>. Пребываем вам благосклонный – Павел» (Приказ московскому военному губернатору М. М. Измайлову 1 декабря 1797 // Шильдер. С. 312).
«Происшествия, случившиеся в 1762 году», Павел отчасти видел собственными глазами. Ему шел тогда восьмой год. Утром 28-го июня распорядитель его воспитанием Никита Иванович Панин поднял его с постели и полусонного, в шлафроке и ночном колпаке, привез в Зимний дворец под большой гвардейской охраной (см. Шумахер. С. 281). Он видел на лугу возле дворца громкошумные толпы гвардейцев: они ликовали о вступлении на престол его матери. Рядом с Екатериной безотлучно находилась княгиня Дашкова – ей было восемнадцать лет.
Вряд ли Павел сопрягал тогда восшествие матери с происшедшей через неделю после 28-го июня смертью отца – Петра Третьего. Сопрягать он научился потом. Отца он не знал – то есть он, разумеется, видел его в малолетстве, и Петр Третий его тоже видел, но видели они друг друга так редко (см. Дашкова. С. 53), что вряд ли память Павла содержала хоть единую живую черту родителя. Петр Третий сохранялся не в памяти, а в идее сына: отец был мифом его воображения, медиатором возмездия царствованию матери, символом восстановления попранной справедливости. – Говорят, что уже в первый день, 7-го ноября, Павел отдал приказ об оказании императорских почестей праху родителя (Шильдер. Изд. 1996. С. 288–289).
Петр Третий во время своего кратковременного царствования не успел короноваться, от престола отрекся, акт отречения был напечатан в указных книгах вместе с манифестом о восшествии Екатерины и, следовательно, умер он уже не императором, зачем и был погребен не в Петропавловском соборе – императорской усыпальнице, – а в Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря, разумеется, без большого церемониала.
8-го ноября, в Михайлов день, гроб с прахом Петра был вынут из-под земли и поставлен в Благовещенской церкви для оказания ему царских почестей: предстояло перенести его в Зимний дворец, поставить рядом с гробом Екатерины, чтобы затем одновременно упокоить их вместе в Петропавловской усыпальнице. – Гроб Петра Третьего был вскрыт – «ни образа, ни подобия: уцелели только шляпа, перчатки, ботфорты» (Лубяновский. С. 98); 25-го ноября Павел своеручно короновал их: «Император вошел в царские врата, взял с престола приготовленную корону, возложил на себя и потом, подойдя к останкам родителя своего, снял с главы своей корону и при возглашении вечной памяти положил ее на гроб в Бозе почившего императора» (Шильдер. Изд. 1996. С. 290).
«Предстояла печально-торжественная церемония перенесения тела императора Петра III из Невского монастыря в Зимний дворец. Заранее сам государь изволил делать рекогносцировку от Зимнего дворца до Лавры. <…> Дня за два до этой церемонии была другая процессия <…>: перевозили из дворца в Невский к гробу Петра III государственные регалии. Процессия началась в 7 часов вечера, в декабре <1-го числа>, при 20 градусах стужи, в темноте от густого тумана. Более тридцати карет, обитых черным сукном, цугами в шесть лошадей, тихо тянулись одна за другою; лошади с головы до земли были в черном же сукне; у каждой шел придворный лакей с факелом в руке, в черной епанче с длинными воротниками и в шляпе с широкими полями, обложенной крепом; в таком же наряде, с факелами же в руках, лакеи шли с обеих сторон у каждой кареты; кучера сидели в шляпах как под наметами. В каждой карете кавалеры в глубоком трауре держали регалии. Мрак ночи, могильная чернота на людях, на животных и на колесницах, глубокая тишь в многолюдной толпе, зловещий свет от гробовых факелов, бледные от того лица, все вместе составляло печальнейшее позорище. – Торжественное перенесение гроба <2-го декабря> со всеми императорскими почестями, несмотря на сильную стужу, совершилось благополучно. Войска стояли от монастырских ворот до Зимнего дворца; государь и великие князья пешком следовали за колесницею» (Лубяновский. С. 95–98). – «На целых полторы версты процессия была растянута. Словом, самый императорский вынос» (Боратынский – отцу 4 декабря 1796. Л. 181-об.).
«Для оказания почестей праху Петра III выбрали именно тех людей, которые подготовили его смерть» (Головкин. С. 136). – «Тот, кому назначено было нести корону императорскую (гр. А. Г. Орлов), зашел в темный угол и взрыд плакал» (Лубяновский. С. 98).
«Гроб Петра III стоял несколько дней в Зимнем дворце рядом с гробом Екатерины» (Лубяновский. С. 98). «5-го декабря оба гроба одновременно перевезены были в Петропавловский собор. <…> С 5-го по 18-е декабря народ всякого звания допускаем был на поклонение в крепость беспрепятственно. Наконец 18-го декабря останки Петра III и Екатерины II были преданы земле, после панихиды, в присутствии их величеств и всей императорской фамилии» (Шильдер. Изд. 1996. С. 291–292).
Из всех указных книг было повелено вырезать листы, на которых напечатан манифест о восшествии Екатерины (Указ 29 января 1797 // ПСЗ. № 17759). После того как вырезанные листы были доставлены из всех губернских присутственных мест (на доставку ушло два с половиной года), их сожгли в Тайной экспедиции (Шильдер. Изд. 1996. С. 301). Два экземпляра оставили для справок.
Реформа государственной безопасности
ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ ЗАПРЕЩАЕТ ЧАСТНЫЕ ТИПОГРАФИИ, УЧРЕЖДАЕТ ЦЕНЗУРУ И ПРИКАЗЫВАЕТ ДОКЛАДЫВАТЬ О ПРОИСШЕСТВИЯХ
В подтверждение указа покойной императрицы Екатерины и «в прекращение разного рода неудобств, которые встречаются от свободного и неограниченного печатания книг» – повелено закрыть все частные типографии и учредить в Петербурге и Москве духовную и светскую цензуры, а в Риге, Радзивиллове и Одессе – цензуру для иностранных книг, ввозимых из-за границы (ПСЗ. № 17811).
Главным военным губернатором Петербурга император назначил наследника Александра Павловича, комендантом – Аракчеева («каждое утро в семь часов и каждый вечер – в восемь великий князь подавал императору рапорт» – Саблуков. С. 33); «вторым военным губернатором в С.-Петербурге – генерала от инфантерии Николая Петровича Архарова, а обер-полицеймейстером был генерал-маиор Чулков, которые, по приказанию его величества, доносили ежедневно не только о малейших происшествиях в городе, но даже о частных разговорах, которые доходили до них чрез полицейских шпионов, собиравших таковые сведения чрез домашних у господ служителей, в трактирах и кабаках от солдат и от всякого звания людей» (Волконский. С. 182–183). – «На дворе у нас нанимал квартиру квартальный комиссар (так назывались тогда помощники надзирателей) 14-го класса Сатаров, сын бывшего сторожа в Экспедиции о расходах. Он был тираном и страшилищем всего дома: его слушались со страхом и трепетом; от него убегали, как от самого Павла. Донос такого мерзавца, самый несправедливый и нелепый, мог иметь гибельные последствия» (Греч. С. 163–164).
Заговор в гвардии
«В самый день Рождества Спасителя поутру я лежал на кровати и читал книгу. Растворяется дверь и входит ко мне полицмейстер Чулков, спрашивает меня, я ли отставной полковник Дмитриев? Получа подтверждение, приглашает меня к императору, и как можно скорее. Я тотчас обновляю новый мундир и выхожу с Чулковым из моих комнат. В сенях вижу приставленного к наружным дверям часового. Я сказал только моим служителям, следовавшим за мною: – „Скажите братьям“ <…>. Выйдя из ворот, мы садимся в полицмейстерскую карету и скачем ко дворцу. Останавливаемся на углу Адмиралтейства, против первого дворцового подъезда. Полицмейстер, выскоча из кареты, сказал мне, что он скоро возвратится, и пошел во дворец. – Между тем как на Дворцовой площади продолжался вахт-парад, зрелище для меня новое, я в одном мундире, в тонком канифасном галстуке, дрожал в карете от жестокого мороза и ломал себе голову, чтоб отгадать причину столь внезапного и необыкновенного происшествия <…>. Наконец полицмейстер показался в подъезде, махнул платком, и карета подъехала. Вышед из оной, встречаюсь я с сослуживцем моим штабс-капитаном В. И. Лихачевым <…>. Полицмейстер ставит нас рядом и приглашает следовать за ним вверх по лестнице <…>. С первым шагом во внутренние покои я поражен был неожиданною картиною: вижу в них весь город, всех военных и статских чиновников, первоклассных вельмож, придворных обоего пола, во всем блеске великолепного их наряда, и вдоль анфилады – самого государя! Окруженный военным генералитетом и офицерами, он ожидал нас в той комнате, где отдавались пароль и императорские приказы. При входе нашем в нее, он указывает нам место против себя, потом, обратясь к генералитету, объявляет ему, что неизвестный человек оставил у буточника письмо на императорское имя, извещающее, будто полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачев умышляют на жизнь его. – „Слушайте, – продолжал он и начал читать письмо, которое лежало у него в шляпе. По прочтении оного государь сказал: – Имя не подписано; но я поручил военному губернатору (Н. П. Архарову) отыскать доносителя. Между тем, – продолжал он, обратясь к нам, – я отдаю вас ему на руки. Хотя мне и приятно думать, что это клевета, но со всем тем я не могу оставить такого случая без уважения. Впрочем, – прибавил он, говоря уже на общее лицо, – я сам знаю, что государь такой же человек, как и все, что и он может иметь слабости и пороки; но я так еще мало царствую, что едва ли мог успеть сделать кому-либо какое зло, хотя бы и хотел того. – Помолчав немного, заключил сими словами: – Если же хотеть, чтоб меня только не было, то надобно же кому-нибудь быть на моем месте, а дети мои еще так молоды!“ При сем слове великие князья, наследник и цесаревич, бросились целовать его руки. Все восколебалось и зашумело: генералы и офицеры напирали и отступали, как прилив и отлив, и целовали императора, кто в руку, кто в плечо, кто ловил поцеловать полу. – Когда же все утихло и пришло в прежний порядок, император откланялся. Архаров кивнул нам головой, чтобы мы пошли за ним. В передней комнате сдал нас полицмейстеру, который и привез нас в дом военного губернатора. – По возвращении г. Архарова из дворца мы были позваны в его гостиную. Он обошелся с нами весьма вежливо, даже довольно искренно. На какие-то мои слова он отвечал мне: „За вас все ручаются“. После обеденного стола, к которому и мы были приглашены, он отдохнул и поскакал опять к государю, а мы с Лихачевым простояли в одной из проходных комнат, прижавшись к печи, до глубоких сумерек и не говорили друг с другом почти ни слова. Наконец домоправитель г. Архарова с учтивостию предложил нам перейти в особую комнату, для нас приготовленную. Мы охотно на то согласились, и он, доведя нас до нашего ночлега, приготовленного в верхнем жилье, пожелал нам доброй ночи. Это были две небольшие комнаты, из коих в первой нашли мы у дверей часового. При входе же в другую первая вещь, бросившаяся мне в глаза, был мой пуховик с подушками, свернутый и перевязанный одеялом. Признаюсь, что я не порадовался такой неожиданной услуге. Товарищ мой, найдя также и свою постель, разостлал ее на полу и вскоре заснул на ней, а я, сложа руки, сел на свою, не думав ее развертывать. Между тем свеча, стоявшая в углу на столике, уже догорала, а я еще не спал; неподвижно упер глаза в окно, и что же сквозь его видел? Полный месяц ярко сиял над Петропавловским шпицем. Не хочу описывать всего, что я чувствовал, что думал и куда занесло меня воображение. Довольно сказать, что после первых волнений стал я входить в себя, начал обдумывать все возможные случаи и твердо решился, где бы ни был, что бы ни было, поставить себя выше рока <…>. – На другой день поутру известились мы, что доносчик, или клеветник наш, отыскан и вот каким образом. Военный губернатор, от природы сметливого ума и опытный в полицейских делах, приказал немедленно забрать и пересмотреть все бумаги, какие найдутся у наших служителей, не забыв перешарить и все их платье. В ту же минуту найдено было в сюртучном кармане одного из слуг письмо, заготовленное им в деревню к отцу и матери. Он уведомляет в нем о разнесшемся слухе, будто всем крепостным дарована будет свобода, и заключает письмо свое тем, что если это не состоится, то он надеется получить вольность и другою дорогою. Этот слуга, не старее двадцати лет, принадлежал брату Лихачева, Семеновского полка подпоручику. – На третий или на четвертый день нашего задержания <…> едва я успел встать с постели, как вбегает к нам в горницу ординарец с известием, что военный губернатор прислал из дворца карету с тем, чтобы мы поспешили приехать во дворец до окончания вахтпарада. – Мы отправились, но уже одни, без полицмейстера <…>. Император принял нас в прежней комнате и также посреди генералитета и офицерства. Он глядел на нас весело и, дав нам занять место, сказал собранию: – „С удовольствием объявляю вам, что г. полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачев нашлись, как я ожидал, совершенно невинными; клевета обнаружена, и виновный предан суду. Подойдите, – продолжал, обратясь к нам, – и поцелуемся“. – Мы подошли к руке, а он поцеловал нас в щеку. <…> – Потом император пригласил нас к обеденному столу и отправился со всею свитою в дворцовую церковь для слушания литургии. – Таким образом кончилось сие чрезвычайное для меня происшествие. Скажем несколько слов о последствиях оного: сколько я ни поражен был в ту минуту, когда внезапно увидел себя выставленным на позорище всей столицы, но ни тогда, ни после не восставала во мне мысль к обвинению государя; напротив того, я находил еще в таковом поступке его что-то рыцарское, откровенное и даже некоторое внимание к гражданам. Без сомнения, он хотел показать, что не хочет ни в каком случае действовать, подобно азиатскому деспоту, скрытно и самовластно. Он хотел, чтобы все знали причину, за что взят под стражу сочлен их, и равно причину его освобождения» (Дмитриев. С. 327–332).
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?