Текст книги "Избранные письма"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izbrannye-pisma-43877.jpg)
Автор книги: Алексей Писемский
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
П. А. Писемскому
31 генваря 1875 (Москва).
Бесценный друг мой Поля!
Вчера сыграли в первый раз мою пьесу[32]32
Вчера сыграли в первый раз мою пьесу. – Имеется в виду драма «Просвещенное время».
[Закрыть]. Сама пьеса принята публикой восторженно: со 2-го акта меня начали вызывать по несколько раз (чего никогда прежде не бывало); авторов обыкновенно вызывали по окончании пьес, а тут публика как будто бы не вытерпела и поспешила меня оприветствовать! Вот, мой друг, и мой юбилей, и нынешний прием моей пьесы может быть наглядный для тебя пример, как колесо жизни поднимает иногда человека, а иногда и опускает. Ты сам был свидетелем, сколько я перенес литературных невзгод, обвинений, ругательств, оскорблений. Я сердился, конечно, огорчался, но никогда не падал настолько духом, чтобы бросить свое дело. Того же самого и тебе советую держаться в жизни и паче всего хлопотать о том, чтобы довершать свое ученое образование и в этом случае не смущаться никакими шипами, которые тебе будут попадаться на сем пути, тем более, что материальным образом ты человек совершенно обеспеченный. Обнимаю и благословляю тебя
Писемский.
А. А. Потехину
24 марта 1875 г. (Москва).
Любезный друг
Алексей Антипович!
Я несколько позамедлил отвечать тебе, но причина тому та, что я болею и потому ничего не могу сказать определительного, так как ни сам не могу приехать, ни выслать чего-либо из написанного, потому что это написанное требует больших поправок, каковых по состоянию головы моей в настоящее время решительно не в состоянии делать. Если только я поправлюсь, то немедленно же поеду за границу, буду в Петербурге, увижусь с тобой, переговорю еще об этом. Во всяком случае, для вас вернее будет на меня не рассчитывать. Дружески жму твою руку и остаюсь душевно преданный Писемский.
P.S. Поклонись от меня всем нашим общим знакомым.
И.С.Тургеневу[33]33
В датировке письма к Тургеневу у Писемского ошибка: вместо «19 сентября» следует «19 августа». Ошибочность проставленной Писемским даты устанавливается сопоставлением с ответным письмом Тургенева, датированным 14(2) сентября 1875 года.
[Закрыть]
(19 августа 1875 г., Москва).
Поварская, Борисоглебский пер., свой дом.
IX
1875.
19
Мой дорогой Иван Сергеевич! Вот уже полтора месяца почти, как я в Москве. В Берлине пробыл всего только две недели, и мы из оного вместе с П.В.Анненковым тронулись в Питер, из которого я через день отбыл в Москву. Павел Васильевич проезжал через Москву в деревню и вот уже более недели, как проехал обратно за границу. Все свое длинное путешествие он совершил вполне здоровым. Как-то ваше здоровье? Напишите об себе! Вместе с этим письмом посылаю Вам стихотворения Алмазова[34]34
Посылаю Вам стихотворения Алмазова… – Имеется в виду книга: Б.Алмазов, Стихотворения, Москва, 1874.
[Закрыть], вам преподнесенные. Напишите мне, как они вам понравятся. Павел Васильевич от некоторых в восторге. Я, кажется, писал вам, что, по письму вашему, я был у Юльана Шмидта[35]35
…по письму вашему, я был у Юльана Шмидта… – 9 июля нового стиля 1875 года Тургенев писал Писемскому: «…высылаю вам… письмецо к Юлиану Шмидту, который написал такую хорошую статью о «Тысяче душ» и к которому вы сходите вместе с вашим сыном. Не сомневаюсь в том, что он будет очень рад вас увидеть и познакомиться с вами» («Новь», 1886, No 23).
[Закрыть], но по подлейшему моему неведению иностранных языков беседа наша не могла быть очень одушевлена и продолжительна. Он мне показался истым и немножко даже грубоватым немцем! Виделся также и с Кайслером, который мне между прочим сказал, что было переведено под именем «Das ausgewuhlte Meer» мое «Взбаламученное море» и напечатано года три тому назад в газете «Poste», но я этой газеты нигде уже в Берлине найти не мог. Сын мой остался в Берлине и несказанно меня утешает и своими частыми письмами и тем, что много занимается и работает над диссертацией.
Да хранит вас бог. Остаюсь, дружески пожимая вашу руку, душевно преданный вам Писемский.
П. А. Писемскому
15/27 октября 1875. (Москва).
Бесценный друг мой Поля!
Мать тебе уже писала об номере и числе пакета, в котором к тебе должны прийти деньги; на всякий случай повторяю его еще раз: No 1, 11 октября 1875 г. Получить эти деньги ты должен дней через 6-ть после отправки, т. е. числа 17-го по нашему стилю. В Москве теперь сильное волнение: лопнул Коммерческий ссудный банк[36]36
…лопнул… банк. – Правление Московского коммерческого ссудного банка объявило о прекращении платежей по всем видам обязательств 13 сентября 1875 года.
[Закрыть], в котором у меня, как и в прочих частных банках, нет ни гроша, но, тем не менее, я другой день в каком-то лихорадочном состоянии, прислушиваюсь к этому общенародному бедствию. Акции этого банка все почеркнуты и на бирже не имеют никакой цены, а сколько получат вкладчики по билетам и текучим счетам – еще неизвестно, но говорят, что дифицит огромный. Если есть в Берлине «Московские ведомости», то в 261 номере их, от 14 октября, ты можешь об этом прочесть очень обстоятельную статью. Правительство, кажется, серьезно озабочено, чтобы не было в Москве общего банкового кризиса, так как публика, под влиянием паники, пожалуй, сразу потянет из всех банков свои вклады, и, как пишут в газетах, оно готово в этом случае идти на помощь к банкам. Председателем лопнувшего банка был молодой еще почти человек, некто Полянский, который, если ты помнишь, жил рядом с нами в Останкине. Теперь он уже арестован и вместе с ним еще один директор, фамилии которого я не знаю[37]37
…директор, фамилии которого я не знаю. – Речь идет о Густаве Ландау.
[Закрыть]. Прокурорский надзор начал уже следствие. В самом банке происходят раздирающие душу сцены: плачут, бранятся, падают в обморок – ужас, что такое!.. Да хранит тебя бог. Обнимаю и благословляю тебя. Отец твой Писемский.
И. С. Тургеневу
октября 29
1875 – Москва.
ноября 10
Мой дорогой Иван Сергеевич!
Вот, наконец, сын ко мне возвратился из-за границы, что значительно меня успокоило, хотя физические недуги меня продолжают невыносимо мучить да более всего меланхолическое настроение и всевозможные страхи за близких мне людей. Над Москвою, как вы, вероятно, уже слышали и читали, разразился страшный удар: лопнул и рухнул Коммерческий ссудный банк; открылось безобразнейшее мошенничество, акции все ничего не стоят, да и по вкладам вряд ли получить полную сумму. Я, разумеется, не пострадал по своему глубочайшему презрению ко всем нашим частным и так называемым общественным учреждениям. Куда я ни покажусь, меня все называют пророком, вспоминая 2-й акт моей пьесы «Просвещенное время». В ссудном банке проявилось то же самое… и мошенничество, как и в пьесе моей.
Рекомендованную мне вами девицу Блярамберг я мог рекомендовать Гатцуку (издателю маленькой газеты). Он задал ей перевод, а именно статьи Юльана Шмидта обо мне и об вас, которые она перевела, и перевела очень хорошо. Статейки эти уже пошли.[38]38
Статейки эти уже пошли. – Статья Ю.Шмидта «Тургенев и Писемский» в переводе Е.Б. (Елены Бларамберг) помещена в NoNo 43—44 «Газеты Гатцука» за 1875 год.
[Закрыть]
Вот вам все наши новости. Да даст вам бог здоровья. Остаюсь, дружески пожимая вашу руку, преданный вам Писемский.
P.S. Где Анненков, и не можете ли вы сообщить мне его адрес?
И. С. Тургеневу
(7 февраля 1876 г., Москва).
Мой дорогой Иван Сергеич!
Давным-давно я собираюсь Вам писать, но то недуги, то хлопоты препятствовали тому. Прежде всего скажу вам, что сын мой возвратился уже из-за границы и теперь доканчивает диссертацию об акционерных компаниях, которую, может быть, нынешней весной и защитит. Я сам, несмотря на различные хворости и страшнейшую ипохондрию, написал пьесу «Финансовый гений»[39]39
Комедия Писемского «Финансовый гений» была напечатана в NoNo 3 и 4 «Газеты Гатцука» 1876 года. 18 января Писемский читал ее в публичном собрании Общества любителей российской словесности (см. «Словарь членов Общества любителей российской словесности при Московском университете». М., 1911, стр. 221).
[Закрыть], которую и препровождаю к вам в двух экземплярах, из каковых один убедительнейше прошу переслать П.В.Анненкову, чего сам не делаю, потому что не знаю, где он пребывает, и напишите ему, пожалуйста, чтобы он хоть двумя строчками уведомил меня о своем местожительстве. Пьеса моя напечатана в маленькой газетке, потому что «Русский Вестник» не принял ее по негодности, и, таким образом, у меня прервалась связь и с последним толстым журналом, которой меня печатал, и я отныне остаюсь без приюта среди многолюдной площади, именуемой Русская литература.
Пьеса, между тем, была уже поставлена на сцене в Москве и имела и имеет большой успех. Нелепости спиритизма, продажная и глупая печать, фальшивые телеграммы, безденежные векселя, видно, слишком уже намерзили в глазах публики, так что меня неоднократно и с громкими рукоплесканьями вызывают и затем словесно благодарят, что я всех сих гадин хоть на сцене, по крайней мере, казню, так как, к сожаленью, прокурорский надзор и суд не до многих еще из них находят юридическую возможность добраться. Да хранит вас бог. Напишите об себе хоть несколько слов. Дружески жму вашу руку Писемский.
Е. И. Бларамберг
Останкино, дача Чубукова
(10—11 августа 1876 г.).[40]40
Письмо к Бларамберг датируется по данным о похолодании в Москве.
[Закрыть]
Любезнейшая Елена Ивановна!
Не замедляю отвечать на ваше письмо. Прежде всего радуюсь за ваш успех в редакции «Вестника Европы» и душевно желаю, чтобы роман ваш[41]41
Роман ваш. – Речь идет о первом романе Е.И.Бларамберг «Без вины виноватые», начатом летом 1875 года, незадолго до знакомства с Писемским, оконченном в феврале 1877 года и напечатанном под ее псевдонимом Ардов в «Вестнике Европы» за тот же год (кн. 7-8).
[Закрыть] был скорее окончен и напечатан. Что касается до нас, то мы живем в Останкине, на даче Чубукова; погода первоначально стояла очень жаркая, а теперь довольно холодная. Сын наш (это, кажется, уж было без вас) защитил свою диссертацию, удостоен звания магистра прав и факультетом избран в доценты на кафедру гражданского процесса; дело теперь стало только за Советом, который окончательно утверждает доцентов и который, по случаю наступившего вакантного времени, не мог собраться.
Что касается до меня, то я по-прежнему ничего не делаю и не могу ничего делать, кроме маленьких хлопот и дрязг по дому. Ипохондрическое настроение владеет мною вполне: ко всякой умственной работе полнейшее отвращение, к письменному столу подойти нет сил.
Тургенев проезжал через Москву, был у нас на даче; совершенно здоров и, по-видимому, в очень хорошем настроении духа.
Письмо это я пишу рукой жены, потому что моих каракуль вы, вероятно, и не разберете. Все мы вам кланяемся и желаем вам одновременно и трудиться и веселиться. Дружески пожимая вашу руку, остаюсь преданный вам.
Писемский.
Н. В. Савицкой-Батезатул
(16 октября 1876 г., Москва).
Посылаю вам, милейшая Надежда Владимировна, письмо к Майкову[42]42
Посылаю… письмо к Майкову. – 16 октября 1876 года Писемский писал Майкову о Н.В.Савицкой: «Она замечательная актриса и теперь, перебравшись в Петербург, желала бы возобновить свою сценическую деятельность, но в Петербурге, как в лесу, она никого не знает. Не имеешь ли ты знакомых в вашем клубе художников, чтобы провести ее хоть в сей мирок и дать ей возможность сыграть…» (А.Ф.Писемский. Письма, М. – Л., 1936, стр. 336).
[Закрыть], каковое вы можете прочесть и затем уже запечатать. Душевно желаю, чтобы он пособил исполниться вашему желанию. Сегодня, кажется, уехала из Москвы актриса Стрепетова играть в Художественном клубе, именно: Лизавету в «Горькой судьбине»; но вам вряд ли удастся ее видеть: она едет всего на один спектакль. Остаюсь, дружески пожимая вашу руку Писемский.
1876 г., октября 16.
М. О. Микешину
(23 февраля 1877 г., Москва).
Почтеннейший Михайло Осипыч! Как вам не грех думать[43]43
Как вам не грех думать… – 22 февраля 1877 года М.О.Микешин писал Писемскому: «…Может Вы меня и не помните, хотя я не раз брал слово со своего старого московского приятеля, А.Н.Островского, напоминать Вам о моем существовании» (А.Ф.Писемский. Письма, М. – Л., 1936, стр. 748).
[Закрыть], что я вас не помню? Слава богу, вы напоминали о себе не одному мне, а всей России вашей художественной деятельностью. Что касается до романа и до бороды Бегушева[44]44
Что касается… до бороды Бегушева… – М.О.Микешин писал: «Я бы со своей чисто художнической стороны заметил, что в высшей степени симпатичном типе Бегушева не хватает густой, коротко подстриженной бороды…»; Бегушев – главный герой романа «Мещане».
[Закрыть], то, пожалуй, придайте ему ее и в типе его, когда будете набрасывать карандашом, если можете, постарайтесь сохранить характер лиц Бестужева и Герцена. Касательно же цензурных и редакционных неряшеств[45]45
Касательно же цензурных и редакционных неряшеств… – М.О.Микешин в том же письме писал: «Встретив в рукописи некоторые щекотливые на цензорское ухо места, мы, с другом и товарищем моим Ад. Вик. Праховым, порешили предварительно прочесть ее в среде своих сотрудников…»
[Закрыть] (последних, я полагаю, ужасно много), то я сам приеду в Петербург для переговора о сем предмете, но дело только в том, что скоро ли приедет в Москву Прахов. Если скоро, то я его подожду и с ним приеду в Петербург, если же долее двух недель, то я приеду сам в Петербург. Уведомьте меня об этом немедленно, дабы я знал, как распорядиться.
Остаюсь, дружески пожимая вашу руку, Писемский.
М. О. Микешину
(10 марта 1877 г., Москва).
Почтеннейший Михайло Осипыч!
Прежде всего, согласно вашему желанию, письменно сим удостоверяю, что я, Писемский, при точном исполнении принятых вами, Микешиным, платежных условий за роман мой «Мещане», то есть по двести рублей сер. за печатный лист «Пчелы», обязуюсь последующие части романа, если таковые будут мною написаны, печатать в «Пчеле» и отнюдь не передавать ни в какой другой журнал, и части эти должны быть принимаемы редакцией на тех же условиях, на каких принята и 1-я часть романа.
Сейчас я получил мастерской рисунок ваш: фигура Олуховой[46]46
Олухова – главная героиня романа «Мещане».
[Закрыть], по-моему, совершенно хороша; но Бегушев должен быть и толще и старше, ему уже 50 лет, и у него немного седых волос. И вообще при очень хорошем думчивом выражении лица Бегушева в фигуре его как-то мало импозантности, мало барина, то есть того, на что есть прекрасный намек в «Короле Лире». Когда этого несчастного короля в пустыне в рубище встречает одно из действующих лиц трагедии, то восклицает: «Король!» – «Почему ты знаешь, что я король?» – спрашивает его Лир. – «В тебе есть нечто такое, что говорит, что ты король!» – отвечает ему это лицо. Что барство Бегушева необходимо выразить, это вытекает из внутреннего смысла романа: на Бегушеве-барине пробуются, как на оселке, окружающие его мещане; не будь его, – они не были бы так ярки; он фон, на котором они рисуются. Затем перехожу к более частным подробностям: волосы у него пусть будут львиная грива и курчавые, но зачесаны назад и не падать на лоб; бороду ему, по вашему желанию, я приделал в романе, но бакены, полагаю, не нужны.
Вот, почтеннейший Михайло Осипыч, мое совершенно откровенное мнение. Воспользуйтесь им, насколько оно, разумеется, будет вам пригодно.
Желая вам полнейшего успеха в вашей иллюстрировке романа и посылая при сем обратно ваш рисунок, остаюсь душевно преданный вам Писемский.
10 1877
III
И. С. Тургеневу
19 апреля 1877 г., (Москва).
Мой дорогой Иван Сергеич!
Письмо мое, может быть, и не застанет Вас в Париже, так как есть слухи, что вы думаете приехать в Россию, но все-таки пишу вам и хочу поблагодарить вас, что вы познакомили меня с m-r Дюран: вы решительно радетель в Европе нашей бедной и загнанной беллетристической литературы. Дюран мне между прочим сказал, что вы думаете, что роман ваш «Новь» не имеет в России успеха. Не верьте: вас ввели в заблуждение статейки разных газет; в серьезной части публики он имеет успех и уж, конечно, со временем получит и историческое значение. Правда, что на вас сердятся и консерваторы, за то, что вы мало побранили грядущих в народ юношей, и радикалы, недовольные тем, что вы мало похвалили сих юношей, забывая одно, что художник прежде всего должен быть объективен и беспристрастен и вовсе не обязан писать для услады каких-либо партий. Что касается до меня, то я хоть и сильно прихварываю, но работаю и оканчиваю свой роман «Мещане». Что творится в политике, – вы сами это лучше нас знаете, но вот вам вопрос: московскую публику приводит теперь в восторг итальянский актер Росси[47]47
Московскую публику приводит теперь в восторг… Росси. – И.С.Тургенев в ответном письме от 5(17) мая 1877 года выразил согласие с оценкой дарования Росси: «За одно его непозволительное уродование Шекспировского текста его бы следовало осыпать градом гнилых яблок!» («Новь», 1886, No 23, стр. 194).
[Закрыть], играющий здесь с своей труппой и растолковывающий нам, дикарям, Шекспира. По недугам моим я не ездил его смотреть, но, наконец, собрался и вчера видел его в «Короле Лире». Признаюсь, впечатление мое далеко было не в пользу сего артиста: он мне показался актером неумным, без всякого внутреннего огня, но с большим стремлением к аффектации, доходящей иногда до балетных приемов. Сын мой Павел, впрочем, говорит, что это последнее свойство вовсе не Росси и что итальянцы вообще очень сильно жестикулируют. Росси, вероятно, был уже в Париже; напишите, пожалуйста, мне: имел ли он там серьезный успех. Да хранит вас бог. Мои вам кланяются. Ваш Писемский.
Э. Дюрану
14
1877 – (Москва).
VI
Любезнейший M-r Дюран!
Премного благодарен вам за высылку мне портрета Бальзака, который у меня красуется уже на стенке. Я несколько позамедлил поблагодарить вас за присылку портрета, потому что все это время был занят окончанием и печатанием моего нового романа, помещенным мною в русской иллюстрации «Пчела». Ждем в Москву Тургенева, который давно уже обещается приехать.
Жена моя, в свою очередь, тоже очень благодарит вашу супругу за намерение прислать ей свой роман, и сверх того вы крайне бы обязали, если бы прислали мне те статьи о русской литературе, которые вы предполагаете печатать.
Остаюсь с моим уважением Писемский.
Ф. И. Буслаеву
(4 ноября 1877 г., Москва).
Почтеннейший Федор Иванович!
Я до сих пор не успел написать Вам более подробное письмецо в ответ на Вашу присланную мне брошюрку. Причина тому то, что я оканчивал мой роман «Мещане», а еще более того, что я болею. Брошюрку Вашу, как только что получил, я прочел немедленно[48]48
Брошюрку вашу… я прочел немедленно. – Подразумевается работа Ф.И.Буслаева «О значении современного романа и его задачах», М., 1877.
[Закрыть], и из нее вижу, что Вы от романа, совершенно справедливо считаемого Вами за самого распространенного и прочного представителя современной художественной литературы, требуете дидактики, поучения, так как он может популяризировать всю необъятную массу сведений и многовековых опытов. Действительно, не связанный ни трудною формою чисто лирических произведений, ни строгою верностью событиям исторических повествований, ни тесными рамками драмы, роман свободней на ходу своем и может многое захватить и многое раскрыть.
Не достигает ли он этого на практике, как только автор задал себе подобную задачу? Почти безошибочно можно отвечать, что нет! Некоторые романисты нашего века, французские, немецкие и английские, пытались явно поучать публику. В романе у Евгения Сю («Семь смертных грехов») показано, как наказываются на земле смертные грехи; у немцев есть, что какой-нибудь юный лавочник высказывает столько возвышенных мыслей и благородных чувствований, что читатель хочет не хочет, а должен, по-видимому, слушаться сего юноши; у нас Чернышевский в романе своем «Что делать?» назначил современному человечеству даже, какие иметь квартиры и как они должны быть разделены. Но – увы! – это глупое человечество не устрашилось нисколько картинами, представленными Евгением Сю, и продолжает по-прежнему творить смертные грехи; лавочнику никто не верит в искренность его слов, и он все-таки остается лавочником; квартир своих пока никто не делает и не устраивает по плану автора «Что делать?», и всем сим поучительным произведениям, полагаю, угрожает скорое и вечное забвение.
Но не такова судьба больших старых романистов. Беру их на выдержку. Сервантес, вряд ли думавший кого-либо поучать своим «Дон-Кихотом», явил только картину замирающего рыцарства, и она помнится всем читающим миром. Смолет, описавший морские нравы, дал нам такие из меди литые фигуры, по которым хорошо поймет каждый, какого закала английская раса; Вальтер Скотт запечатлел на веки-веченские в умах человечества старую поэтическую Шотландию; даже Жорж Занд, по-видимому, самая тенденциозная писательница – во времена моей и Вашей молодости, Вы, конечно, это помните, она считалась у нас в России растолковательницей и чуть ли даже не поправительницей евангелия, но в этом случае, мне кажется, на нее совершенно клеветали, – Жорж Занд была не проповедница, а страстная поэтическая натура, она описывала только те среды, которые ее женское сердце или заедали, или вдохновляли. У нас ни Пушкин, создавший нам «Евгения Онегина» и «Капитанскую дочку», ни Лермонтов, нарисовавший «Героя нашего времени» неотразимо крупными чертами, нисколько, кажется, не помышляли о поучении и касательно читателя держали себя так: «На, мол, клади в мешок, а дома разберешь, что тебе пригодно и что нет!»
В Гоголе, при всей высоте его комического полета, к сожалению, в конце его деятельности мы видели совершенно противоположное явление. Сбитый с толку разными своими советчиками, лишенными эстетического разума и решительно не понимающими ни характера, ни пределов дарования великого писателя, он еще в «Мертвых душах» пытался поучать русских людей посредством лирических отступлений и возгласов: «Ах, тройка, птица-тройка!..» – и потом в своем поползновении явить образец женщины в особе бессмысленной Улиньки, после пушкинской Татьяны, и в конце концов в «Переписке с друзьями» дошел до чертиков. Признаюсь, писем с подобными претензиями и в то же время фразистых и пошлых я не читывал ни у одного самого глупого и бездарного писателя.
Но перехожу опять к роману, в отношении которого мое такое убеждение, что он, как всякое художественное произведение, должен быть рожден, а не придуман; что, бывши плодом материального и духовного организма автора, в то же время он должен представлять концентрированную действительность: будь то внешняя, открытая действительность, или потаенная, психическая.
Лично меня все считают реалистом-писателем, и я именно таков, хотя в то же время с самых ранних лет искренно и глубоко сочувствовал писателям и другого пошиба, только желал бы одного, чтобы это дело было в умелых руках. Подкреплю это примером. В конце тридцатых годов сильно гремел Кукольник своими патриотическими драмами[49]49
Гремел Кукольник своими патриотическими драмами… – Подразумеваются драмы Н.В.Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла» (1834) и «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский» (1835). Обе драмы помещены в первом томе «Сочинений Нестора Кукольника» (СПб, 1851).
[Закрыть] и повестями из жизни художников с бесконечными толками об искусстве. И все это мне было противно читать; я инстинктивно чувствовал, что тут нет ни патриотизма, ни драматизма, ни художества, ни художников, а есть только риторические крики! Затем, когда я уже сделался студентом и прочел «Вильгельма Мейстера», не могу описать Вам того благоговейного восторга, который овладел мною! Из бесед и разговоров действующих лиц я познакомился с целой теорией драматического и сценического искусства. «Гете, – воскликнул я, – точно выворачивает все мое нутро!..» Он осветил как бы искрой электрической все, что копошилось и в моих скудных помыслах о драматическом искусстве. Потом другой пример. В половине сороковых годов стали появляться писатели, стремящиеся описывать тонкие ощущения и возвышенные чувствования выводимых ими лиц. Бедняжки; они при этом становились на цыпочки, вытягивали, сколько могли, свои мозговые руки, чтобы дотянуться до своих не очень высоких героев, и вдруг, как бы ради уничтожения сего направления, был переведен на русский язык (в «Современнике», кажется) роман Гете «Предрасполагающее сродство» (Wahlverwandschaften), где могучий поэт, видимо, без всякого труда и сверху переставил, как шашки, несколько лиц, исполненных тончайших ощущений и самого возвышенного образа мыслей. Ни дать ни взять, как вол обо… муравьев…
Чувствую, почтеннейший Федор Иванович, что я написал Вам не столько рассуждений и возражений, сколько исповедь своих мыслей и эстетических воззрений. Но что же делать? Так написалось, и в заключение скажу еще два, три слова. Вы мне как-то говорили: «Вы, романисты, должны нас учить, как жить: ни религия, ни философия, ни наука вообще для этого не годятся». А мы, романисты, с своей стороны, можем сказать: «А вы, господа критики и историки литературы, должны нас учить, как писать!» В сущности, ни то, ни другое не нужно, а желательно, чтобы это шло рука об руку, как это и было при Белинском и продолжалось некоторое время после него. Белинский в этом случае был замечательное явление: он не столько любил свои писания, сколько то, о чем он писал, и как сам, говорят, выражался про себя, что он «недоносок-художник…» (он, как известно, написал драму[50]50
Он, как известно, написал драму. – В.Г.Белинский написал две пьесы: «Дмитрий Калинин» и «Пятидесятилетний дядюшка или странная болезнь».
[Закрыть] и, по слухам, неудавшуюся), и потому так высоко ценил доносков-художников.
Дружески пожимая Вашу руку, остаюсь с пожеланием всего хорошего, а паче всего здоровья
А.Писемский.
1877 г. Ноября 4.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.