Читать книгу "Абрамцево – судьба моя"

…Был поздний вечер. Мы вышли в темноту за ворота. Уговор был такой: оторвать спорщика от земли и поднять над головой на вытянутых руках. Надо сказать, мы оба тогда отнюдь не были тяжеловесами, но все же я имел некоторое преимущество и в весе и в росте и был уверен в успехе. Несмотря на упорное сопротивление Андрея, я оторвал его от земли, но когда попытался поднять, что-то хрустнуло в колене, и я с дикой болью и проклятиями ретировался в дом. Наутро выяснилось, что у меня оборван мениск, и от паха до пятки ногу загипсовали. Ноша оказалась явно не по плечам.

Андрей искренне переживал случившееся, чего я, честно говоря, совсем от него не ожидал, привыкнув за годы знакомства к некоему эгоцентризму нашего Богом данного приятеля. Он навещал меня ежедневно и разрисовал цветными фломастерами всю загипсованную ногу различными картинками с покаянными подписями и с титулом в навершии гипса:

«Беру вину на себя»

Андрей Тарковский

И когда спустя полтора месяца гипс сняли, произошло, как сказал хирург, чудо – мениск сросся. А врачи поликлиники распилили этот расписанный гипс на куски и попросили оставить как сувенир на память.

После повторной женитьбы Андрея судьба развела нас. Мы часто пересекались в общественных местах, в гостях у общих знакомых, на премьерах фильмов Андрея. Говорили по телефону. Но, по сути, встретились лишь дважды.

Как-то зимой мы жили в Абрамцеве. У нас были гости. И вдруг вечером, совсем поздно, раздался стук в дверь. Вошел Андрей. Одет он был, как всегда, элегантно. Какой-то неимоверный шарф через плечо, огромный яркий свитер под пижонской курткой. Вошел так, как бывало прежде, запросто, без каких-либо слов объяснения позднего неожиданного визита. Сел за стол. Был в меру общителен с нашими гостями, что говорило о добром настрое его души, так как он обладал уникальной способностью не замечать, порой демонстративно, людей, которые в данный момент для него не интересны. Остался ночевать.

Утром попросил меня пойти с ним на охоту. И прежде идея отправиться куда-либо в дикий угол охотиться возникала у нас. Андрей не был охотником. Но для меня охота – это некое действо, ритуал. Да и зимой нужна соответствующая одежда, не говоря уж о ружье, которое осталось в Москве.

Пошли гулять. После сильных морозов резко потеплело. Все вокруг оделось инеем. Заросли ольшаника, березовый лес, прошлогодняя трава запушились серебром. Лишь темные ели, словно вехи, рисовали пространство в серебряной скани инея. Прошли абрамцевскую усадьбу, усадебный парк и вышли в поля. Миновали глубокий овраг и возле дороги увидели мышкующую лисицу.

Рыжая красавица среди окружающей белизны воспринималась как некое чудо. Она была так увлечена своим занятием, что подпустила нас совсем близко.

– Вот и поохотились, – сказал Андрей. – Какое чудо, – продолжил он, как бы вторя моим мыслям. – Посмотри, как хороши сороки среди инея! Питер Брейгель… Наши скромные северные павлины. Какое чудо! – и после паузы: – Так хотелось вернуться к знакомым… местам.

Мы возвратились домой.

Позже, когда Андрей уехал в Москву, я вспомнил Одессу, летнюю Одессу пятьдесят седьмого. Ветер надежд. Дуновение свободы… Андрей никогда не жаловался мне на сложности своего творческого бытия, но чтобы увидеть их, эти сложности, не надо было быть провидцем. Они возникали тогда, в той или иной степени, на пути любого творческого человека. Но он был «особенный», и его крест был особенно тяжел.

«Сороки. Иней» – так называлась литография, которую я сделал много лет спустя. Эту работу Андрею уже не довелось увидеть. Что же касается моей гравюры «Андрей Рублев» из серии «Герои русского народа XIII–XV веков», то, вероятно, решение образа его не устраивало. По крайней мере, он никак не высказывался на этот счет. А вот руки Рублева…

– Да это ты здорово придумал с руками! Одна рука держит свечу, другая прикрывает трепетный огонь. Совсем неплохо. Об этом надо подумать, старичок. Ты уж прости…

Не знаю, вспомнил ли он эти руки в «Ностальгии»? Да и кто теперь узнает?

…Осенью восемьдесят третьего года мы с женой приехали на виллу Абамелек – дачу Академии художеств в Италии. Первым делом попросили посольского чиновника, жившего по соседству, связать нас с Андреем Тарковским, который жил в то время в Риме. Он взялся нам помочь в этом, но спросил как бы невзначай, вызовет ли встреча с нами радость у Тарковского? Я, не задумываясь, ответил утвердительно. В этот день мы отправлялись на север Италии, а к нашему возвращению наш сосед, явно обрадованный моим ответом, обещал разыскать Андрея.

Так почему же я так уверенно дал утвердительный ответ на поставленный вопрос? Так ли это на самом деле?

…Последний раз Андрей появился у нас в Москве незадолго до своего отъезда за рубеж. Так же неожиданно, как и прежде зимой в Абрамцеве. Без телефонного звонка. Уверенно. В середине дня, когда меня обычно не бывает дома. Позвонил в дверь и сказал:

– Привет. Это я.

Мы много лет не виделись. Для меня его посещение было неожиданным и не скажу, чтобы радостным. Почувствовалось, что окончательно оборвались хрупкие нити простоты, естественности, дружеского общения, связывавшие нас прежде. Предполагая, что разговор будет трудным, я предложил для разгона выпить по рюмке. Но Андрей наотрез отказался.

Налил водку себе. Выпил.

Помолчали.

Налил еще раз. Посмотрел на Андрея. Он грустно улыбнулся:

– Налей немножко.

Мы выпили. Много выпили. Вспоминали добрые прошедшие года, молодость, надежды, знакомых.

Как я потом понял, он прощался – не со мной, а с той жизнью здесь, в России, частью которой был наш Дом.

…Когда мы вернулись в Рим, то узнали, что Андрей куда-то уехал – посольству разыскать его не удалось. Больше мы не виделись.

А тогда, в Москве, в последнюю нашу встречу, я спросил, почему он заявил так безапелляционно, что не хочет выпить, Андрей сразу ответил: «Знаешь, я, как перепью – обещаю многое, а когда протрезвею – понимаю, что выполнить не могу. Стыдно перед самим собой».

На прощанье мы не обещали друг другу вечной дружбы. Да и Андрей, несомненно, осознавал ту высокую миссию, которую он нес в этом мире, не имел времени, да и душевных сил на дружбу, не был он наделен ангельскими добродетелями, которыми теперь порой награждают его «многочисленные бывшие друзья», он был целеустремленным в призвании и порой жестким к близким.

Дай Бог его мятущейся душе успокоения в лучшем мире.

В начале семидесятых годов в Поселке художников поселились друзья моих родителей – Наталия Михайловна Нестерова и Федор Сергеевич Булгаков. Они получили крохотный участок и построили небольшой однокомнатный домик с кухней и террасой.

Отец вспоминал, что когда в 1923 году он, обладатель рекомендательного письма от семьи Праховых, позвонил в квартиру Михаила Васильевича Нестерова, дверь открыла очаровательная девушка – младшая дочь художника. И с тех далеких пор Наташа и в дальнейшем ее муж Федя оставались добрыми друзьями родителей.

В детстве я не раз слышал от отца рассказы о его встречах с семьей Нестеровых. Вспоминал он и о Наталии Михайловне, и о ее первом муже. По удивительным причудам судьбы этот человек был дружен с семьей моей прабабушки – бабушки Сони – матери моего дедушки по материнской линии, жившей в Ростове Великом. Он даже необычным образом помогал этой семье выживать в трудные послевоенные годы.

Моя прабабушка Софья Николаевна Латышова происходила из знатного дворянского рода. Большой дом семьи находился на главной улице в центре Ростова, недалеко от кремля. Семейное предание утверждало, что когда грузинский царь Вахтанг VI стоял со свитой в Ростове Великом, одна из фрейлин по имени София влюбилась в русского юношу – дедушку моей прабабушки, и они с разрешения Петра I поженились. К слову сказать, моя жена, отец которой – грузин, оказалась не первой грузинкой в нашей семье.

Дом рода Латышевых был не только большой, но и богатый. Когда пришли большевики, прабабушку с сестрой уплотнили в одну комнату в ихже доме, амужчин, которые были в основном военные, перестреляли. Чудомуцелелмойдедушка – инженер-путеец, закончивший жизненный путь естественной смертью.

Престарелые сёстры, лишившись единственного кормильца, с трудом доживали свой век. Мои родители по возможности привозили деньги в Ростов. И к счастью, первый муж Наташи Нестеровой в те годы был директором Музея ростовского Кремля и время от времени приобретал для музея уникальные антикварные вещи из семьи Латышевых.

История первого замужества Наталии Михайловны мне неизвестна, а вот второго мужа, сына известного философа Сергея Николаевича Булгакова, Федора Сергеевича, знал с юных лет.

Абрамцево для супругов Булгаковых-Нестеровых было родным домом. Земля Радонежская, освященная духовным подвигом преподобного Сергия, Сергиев Посад, Абрамцево, Ахтырка была местом общения их родителей и соратников.

М. В. Нестеров, С. Н. Булгаков, П. А. Флоренский, ахтырский князь Г. Н. Трубецкой, члены Мамонтовского кружка…

Абрамцево, начало семидесятых годов. Прошло немало времени с первой встречи отца с Наташей Нестеровой, но в облике уже немолодой женщины сохранились и строгое обаяние, и свет классической красоты, запечатленные Нестеровым в портрете дочери «Девушка у пруда» 1923 года. Супруги жили скромно, уединенно. Да и размеры их дома не позволяли принимать гостей. В моей памяти остались три тоненькие нестеровские березки у калитки и чудный куст жасмина, посаженный Наталией Михайловной у террасы.

Порой родители приглашали к себе старых друзей по довоенному абрамцевскому дому отдыха ЦК РАБИС. Приходили Наталья Михайловна и Федор Сергеевич, которые тоже были с ними знакомы. Федор Сергеевич в компании не отличался многословием, был молчалив, и то, что я случайно узнал о нем четверть века спустя, вряд ли знали даже близкие друзья.

А тогда в Абрамцеве он отправлялся каждый погожий день на этюды, вооружившись походным мольбертом, огромным этюдником, зонтом и раскладным стулом. Как-то раз, я встретил Федора Сергеевича «во всеоружии» у ворот моего дома. Он поинтересовался результатами охоты, с которой я вернулся накануне. Поговорили о заповедных пришвинских местах под Переславлем-Залесским, о Ляховом болоте, о чутье моего шотландского сеттера. Федор Сергеевич мельком взглянул на часы и словно споткнулся на полуслове, подхватил этюдник.

– Прости, Алеша, через четверть часа солнце сдвинется от моего пейзажа, начатого вчера, тогда я не смогу его дописать, – и он заспешил к облюбованному месту.

Верность натуре? До какой степени? Для себя я к этому времени выбор сделал. Основой творчества, безусловно, считал Божественное мироздание, а максимальное приближение к простоте, красоте и мудрости мироздания – высшей задачей художника. Постижение – осознание – выражение. Это для меня. Федор Сергеевич считал по-другому. Его пейзажи были абсолютно профессиональными. В них чувствовалась любовь художника к изображаемому, и надо отдать должное его фантастическому трудолюбию.

С работами Федора Сергеевича связан занимательный казус. Пришло время, когда иметь родственников за границей оставалось нежелательно, но все же возможно, и Федор Сергеевич решил отправиться к родным в Париж. Что привезти в подарок? Ответ напрашивался сам собой – собственноручно писаные картины. И это оказалось возможно. Нужно было сдать работы на экспертизу и оформить разрешение на вывоз. Представьте себе чувства Федора Сергеевича, когда накануне отъезда он получил все свои пейзажи, каждый с внушительной печатью на обороте холста, которая утверждала, что «данное произведение не представляет художественной ценности и может быть вывезено за рубеж».

Со временем я узнал от мамы, что и у нас есть родственники за границей. Пятьдесят лет этот факт быт под строжайшим секретом. Оказалось, что одна из сестер моей бабушки, а в семье было двенадцать сестер и братьев, во время революции с дочерью и сыном уехала в Париж. Как-то мама даже тайно встречалась со своей французской двоюродной сестрой во время ее кратковременного визита в Москву – темным вечером на Ваганьковском кладбище у места погребения общих предков. А мамин французский двоюродный брат – мой в каком-то смысле дядя – объявил о себе, прислав весточку, в которой сообщал, что он священник, служит в русской церкви, и рад был видеть мои работы «Преподобный Сергий Радонежский» и «Святой князь Дмитрий Донской» на выставке в Париже.

И вот пришло совсем новое время, немыслимое еще недавно, у нас появился внук-француз Иван Сергеевич Шмаринов, и его надобно было крестить.

Вот тут мы воспользовались помощью Федора Сергеевича. Он через своих родственников навел справки и узнал, что мои французские дядя и тетя давно уже умерли, в доме дяди-священника живет на церковной территории его сын – мой тёзка и сверстник с семьей. Там, в Кламаре, в пригороде Парижа, в церкви святых Константина и Елены состоялись крестины.

И самое невероятное я узнал совсем недавно. Оказалось, что молчаливый, замкнутый Федор Сергеевич в юном возрасте вместе с сыном князя Григория Николаевича Трубецкого сражался в рядах Добровольческой армии на Перекопе в 1920 году. Сын Трубецкого пропал без вести, а Федор Сергеевич попал в плен, а затем каким-то невероятным образом бежал из плена. Впоследствии он передал князю Трубецкому – отцу своего друга – последнее письмо от сына.

Так вот, именно родившийся в Ахтырке князь Г. Н. Трубецкой, совместно с К. А. Бутеневым построил русскую церковь в Кламаре, где мы крестили нашего внука.

Абрамцево, Ахтырка, Париж, Нестеровы, Булгаковы, Трубецкие… Воистину – пути Господни неисповедимы! Наш внук подрос, обучается в Парижской консерватории игре на фортепьяно, поет в детском хоре в Гранд Опера.

В конце XX века Федор Сергеевич умер. В начале XXI века в столетнем возрасте скончалась Наталия Михайловна. Ее похоронили рядом с мужем на Ваганьковском кладбище, недалеко от захоронения моих родителей.

В разные годы в нашем абрамцевском доме находили дружеский приют многие замечательные люди из разных стран. И в первую очередь хочется вспомнить известного итальянского художника Ренато Гуттузо.

С Гуттузо мой отец познакомился в 1950 году во время первой после войны поездки деятелей советской культуры в Италию. В начале шестидесятых я побывал в гостях у знаменитого итальянского художника. Дом Гуттузо – старинное палаццо располагалось в самом центре Рима неподалёку от площади Венеции. Во внутреннем дворе дома зеленел небольшой садик с апельсиновыми деревьями и фонтанами. Квартира находилась на третьем этаже дома, а мастерская этажом ниже.

Гуттузо тогда работал над портретом Кафки, показывал многочисленные эскизы будущих картин. Много работ было написано акриловыми красками. Гуттузо удивился, что в России эти краски малоизвестны.

Тогда же я познакомился с женой художника Мимиз – крупной красивой итальянкой, настоящей маркизой и, как говорили наши посольские, очень богатой женщиной. Ренато Гуттузо внук гарибальдийца, участник движения сопротивления, член ЦК компартии Италии. Жена – маркиза. Особняк в историческом центре Рима…

Как-то потом в разговоре Ренато сказал:

– У вас в Советском Союзе коммунисты считают, что все должны жить, одинаково усреднено, не богато. Мы, итальянские коммунисты, считаем, что все должны жить одинаково хорошо.

В те далёкие годы Гуттузо был широко известен в Италии. Однажды при нашей встрече в Риме друг художника писатель и художник Карло Леви назвал его одним из крупнейших художников мира. Соглашаясь с подобной оценкой, Евгений Евтушенко заметил:

– У вас на западе свобода творчества, а у нас…

Гуттузо перебил его.

– А у вас государство покупает работы художников для музеев, поддерживает искусство, существует система государственных заказов. Я, например, у нас в Италии порой не сплю ночами, думаю, что бы еще такое придумать, дабы привлечь внимание зрителей и покупателей. Дикий рынок!

Рим был последним городом в программе поездки по Италии и встреча с Ренато Гуттузо осталась в памяти на всю жизнь. Тогда при первом знакомстве я – Алексей – был переименован на итальянский лад в Алессио.

Когда поезд, в составе которого был вагон с табличкой «Рим – Москва» уже готовился к отправлению, на перроне появился шофер Гуттузо с большим картонным ящиком – подарком Алессио от Гуттузо. Как оказалась, там находился набор акриловых красок и соответствующие растворители.

Другой раз при встрече в Риме Гуттузо обратился ко мне с необычным предложением.

– Знаешь, Алессио, я думаю тебе надо купить хороший летний костюм. У меня есть знакомый хозяин фирменного магазина мужской одежды.

Что делать? Желание великого мастера надо исполнять. В магазине Гуттузо придирчиво оглядывал на мне разные варианты пиджаков: однобортные, двубортные, с разрезами по бокам и без. Брюки всевозможных фасонов… В результате я стал обладателем классического светло-серого итальянского костюма. Несмотря на солидную скидку, предоставленную хозяином магазина, деньги, количество которых для вывоза за границу в те годы было строго ограничено, практически закончились.

Удивительно, но это был не единственный случай доброго желания посторонних меня приодеть. В те далекие шестидесятые я уже начал выставляться за рубежом. Европа была позже, а тогда я осваивал Африку, Ближний Восток. Персональные выставки: Аддис-Абеба, Могадишо, Бейрут, Багдад… Так после вернисажа в Багдаде наш посол пригласил меня к себе в резиденцию на обед. Фамилии посла уже не помню, а вот имя – Василий Иванович, как светлой памяти Чапаева, запомнил крепко.

После окончания радушного приёма Василий Иванович попросил своего шофера доставить меня в гостиницу. Не буду утверждать, что я хорошо ориентировался в иракской столице, но сразу понял, что еду не в нужную сторону. На мой вопрос: почему? водитель ответил:

– Василий Иванович дал мне деньги и поручил купить для вас белую рубашку и галстук.

Видно уж больно не соответствовало существующему этикету моё одеяние на вернисаже, где среди прочей публики были какие-то арабские государственные чиновники.

Ренато Гуттузо бывал в Москве неоднократно и каждый раз, когда время позволяло, приезжал в Абрамцево. Среди прочих визитов, особенно запомнился один.

В жаркий летний полдень у Троицкого собора Троице Сергиевой Лавры я поджидал Ренато Гуттузо, которого из Москвы должна была привезти сотрудница Союза Обществ дружбы с народами зарубежных стран Галина Колобова. Уже прошел час после назначенного времени встречи, кончался второй, когда, наконец, появились желанные гости – Ренато с супругой Мимиз в сопровождении Гали.

Смущенные своим опозданием, они поведали причину такой непредвиденной задержки. Оказалось, что с раннего утра у двери гостиничного номера супругов Гуттузо дежурили два сравнительно молодых весьма напористых советских художника. Они буквально принудили знаменитого иностранного коллегу ознакомиться с их непревзойденным творчеством. Попытки Гуттузо объяснить незваным визитерам, что у него нет ни минуты времени, да и желании тоже, были тщетны. Как пояснила Галя Колобова, это были Илья Глазунов и Эрнст Неизвестный.

– И какие впечатления у вас от просмотра?

Поинтересовался я.

– Один, пожалуй, еще ничего, другой – совсем никуда.

Так ответил Гуттузо.

Кто еще ничего, а кто совсем никуда пусть угадает читатель.

После осмотра соборов и сокровищ Троице Сергиевой Лавры, гости погрузились в нашу «Победу», и я повез их в Абрамцево. Пока мы ехали несколько километров по Ярославскому шоссе супруги Гуттузо с интересом слушали мой рассказ про наши накрепко связанные с древней российской историей места, про Преподобного Сергия Радонежского, про Абрамцево и его великих обитателей. Свернули на проселок – шоссе местного значения, ведущее через Хотьково на Абрамцево. Рассказы закончились. Надо было удержать машину на разбитой дороге. В середине сороковых ее латали немецкие военнопленные. Кое-где среди бездорожья сохранились куски старого булыжного полотна. Жена Гуттузо Мимиз незадолго до поездки в Москву попала в автомобильную аварию, и у нее была сломана рука. Несмотря на то, что предплечье было загипсовано, каждый дорожный ухаб отдавался болью, и она невольно вскрикивала. Чтобы скрасить тяготы бездорожья, я решил пошутить.

– Мы едем по древним историческим местам. В Риме есть Аппиева дорога, а у нас эта. Она охраняется государством в первозданном виде.

Нескладная шутка была воспринята всерьез. Молча, мы добрались до Хотькова. Дальше до поселка художников вел глухой, трудно преодолеваемый проселок через старый еловый лес вдоль железнодорожного полотна.

Так или иначе, к ужину мы оказались дома. На следующий день, который был столь же жаркий, как предыдущий, после завтрака спустились креке. Излучина Вори, примыкающая к участкам Тавасиева и Машкова, была у нас в Абрамцеве как бы итальянской Ривьерой местного масштаба. Разноязычная толпа играющих в волейбол, купающихся, загорающих заполнила небольшую уютную поляну. Тем летом в доме отдыха располагались курсы по изучению русского языка иностранными студентами. Молодые люди со всего мира резвились от души, изучая попутно русский язык в его первозданном виде, общаясь с «аборигенами» из окружающих деревень.

На другом берегу, в некотором отдалении в сторону подсобного хозяйства Дома отдыха, юные футболисты нового поколения темпераментно и шумно играли в футбол на поле, освоенном когда-то в далеком детстве нашей поселковой командой.

Воря в те годы, подпертая репиховской плотиной, была еще достаточно глубокой и позволяла местным загорелым атлетам в длинных черных «семейных трусах» картинно нырять в воду с противоположного высокого берега. Думаю, что для Гуттузо подобная живая картина советской действительности того времени была неожиданна и интересна. Среди прочего его особое внимание привлекли купальщики в «семейных трусах». Гуттузо даже сделал несколько набросков в записной книжке. Пляжная тема не была ему чуждой. Нельзя не вспомнить знаменитую картину Гуттузо «Пляж».

Следующий день был целиком посвящен посещению абрамцевского музея. Вместе с нашими итальянскими гостями мы отправились пешком по тропинке, протоптанной вдоль Вори среди благоухающего разнотравья украшенного дикорастущими цветами. Слева берега реки обрамляли кучерявые купы серебристого ивняка. Справа первозданный нетронутый лес простирался к подножью нашего поселка, расположенного на взгорье. Темные раскидистые ели перемежались стройными белоствольными березами. Кое-где в этом лесном царстве столетние дубы мощными неохватными стволами поднимали к небу густо-зеленые раскидистые кроны.

Рядом с супругами Гуттузо я как бы заново, их глазами лицезрел столь дорогую моему сердцу скромную красоту природы Абрамцева.

Вскоре вышли к плотине. По деревянному мосту переправились на другой берег Вори и поднялись в гору к воротам усадьбы.

Со второй половины XVIII века активно развивались культурные связи России и Италии. Во многом этому способствовало направление в эту страну пенсионеров Российской Императорской академии художеств, среди которых, век спустя, были члены Мамонтовского сообщества М. М. Антокольский и В. Д. Поленов. Творчество многих русских художников рубежа XIX–XX веков было достаточно хорошо известно в Италии, как и имена других представителей национальной культуры. Гоголь, Тургенев, Шаляпин… Но то, что Абрамцево на многие годы объединило их под гостеприимной крышей подмосковной усадьбы усилиями ее владельцев Аксакова и Мамонтова, Гуттузо узнал впервые.

Гости с неподдельным интересом осмотрели усадебные постройки, парк, историческую экспозицию музея-заповедника. Отдел «Советские художники в Абрамцеве» тогда только формировался. Из готовящейся экспозиции нам было представлено лишь несколько работ. Как показалось, гостя из Италии особенно заинтересовали работы художников «Бубнового валета» Машкова и Кончаловского.

Русский Барбизон – очень распространенное сравнение, приходящее в голову иностранцам после посещения Абрамцева. Гуттузо тоже вспомнил о французской Барбизонской школе середины XIX века. Сравнение правомерно лишь отчасти: приближение к природе, натуре – источнику творчества. Барбизон объединял в основном художников пейзажистов. Круг творческих интересов членов Абрамцевского кружка и сфера их деятельности были значительно шире.

Эта поездка Гуттузо в Абрамцево не была последней. Кроме Гуттузо гостил у нас в Абрамцеве его соотечественник художник Армандо Пицинатто. Неоднократно приезжал известный немецкий художник Вернер Клемке и художник из США Антон Рефрежье.

И потом, через годы, где бы мы ни встречались в России, Италии, Германии или в Америке, наши зарубежные друзья с особым теплом вспоминали о днях, проведенных в славном Абрамцеве – подлинном заповеднике русской культуры.

Заповедником русской культуры, точнее «Государственным историко-художественным и литературным музеем-заповедником» Абрамцево стало в 1977 году. Подготовил и провел решение правительства по этому вопросу Министр культуры РСФСР Юрий Серафимович Мелентьев.

Наше знакомство с Мелентьевым состоялось в 1962 году. Он был в то время директором издательства «Молодая гвардия». Я готовил там в печать книгу об Италии. Когда книга была издана, на издательство обрушилась гневная критика со стороны отдела пропаганды ЦК КПСС. Как позволило себе издательство напечатать доброжелательную книгу о натовской стране, да еще на хорошей бумаге и с цветными иллюстрациями.

Мелентьев мужественно принял «справедливую критику», а поскольку книга лично ему нравилась, пригласил меня в США и включил в состав молодежной делегации, которую он возглавлял.

Полетели. Подружились в поездке и, вернувшись, стали вместе писать об Америке книгу, которую назвали «Вежливость и родительный падеж». Как же так получилось, что мы, такие разные по характеру и жизненным позициям люди, сошлись в дружбе, проверенной в дальнейшем годами?

Мелентьев, по сути своей – общественный человек, лидер, в отличие от меня, предпочитающего любому, пусть самому интересному, массовому общению творческое уединение в компании с самим собой.

Он – сугубо городской человек. Я – охотник, рыбак, странник, чувствующий себя вольготно лишь в общении с природой. Мелентьев – директор Издательства, госчиновник. Я – частный, приватный человек, совсем не пригодный по своим личностным качествам для подобной работы.

Каковы в таком случае предпосылки для дружбы? Единство противоположностей? Как-то маловато. Впрочем, попытка найти мотивы дружбы порочна в своей основе. Настоящая дружба не мотивирована – она от Бога. Да и тот наш парный портрет, который я попытался нарисовать, далек от правдоподобия. В нем отсутствуют второй, третий… десятый планы, что сделало бы его объемным, полноценным.

К примеру, атеизм, обязательный в свое время для госслужащих, для Мелентьева был как бы естественным состоянием души. Тогда и позже, после восстановления церковью своих позиций в нашей стране, он неоднократно повторял: «Я не церковный человек». И одновременно с этим к тысячелетию крещения Руси задумал и с успехом реализовал в Новодевичьем монастыре выставку московских художников, посвященную этой дате. Или его настойчивые усилия по возвращению из США в Свято-Данилов монастырь колоколов монастырской звонницы. А дело последних лет жизни, связанное с изданием Евангелия с иллюстрациями палешан? Великолепная святая книга!

Не церковный человек? Конечно, не церковный. Не обрядный…

Талант руководителя был одним из многих талантов Мелентьева. Шестнадцать лет быть активным, волевым министром культуры, быть пастырем неуправляемого, неблагодарного «стада» творческих индивидуальностей – это подвиг.

Среди Юриных талантов назвал бы и дружескую верность. Он умел дружить. Поддерживал своих друзей в трудный час. Но меня всегда поражало в нем довольно редко встречающееся среди смертных свойство – искренне радоваться успехам друзей.

Министром культуры Мелентьев стал через десять лет, а тогда, в начале шестидесятых, он, будучи директором одного из крупнейших издательств Советского Союза и человеком чрезвычайно ответственным, на неделе был занят с утра и до ночи. Работать над книгой нам доводилось лишь по выходным. Вернее, каждый работал дома над своей темой, а для того, чтобы сводить наши тексты в единую композицию, мы встречались по выходным дням. Особенно плодотворно нам работалось в Абрамцеве. Мелентьев приезжал, как правило утром и, отпив чай с традиционными пирожками с мясной начинкой, приготовленными к завтраку Кариной, мы усаживались за работу.

После обеда обычно гуляли по живописным окрестностям Абрамцева и как-то даже добрели лесными тропами до Муранова по маршруту, освоенному мной еще в детские годы. От усадьбы через «историческое» поле, где мы гоняли двадцать лет назад с отцом и Пиратом перепелов, и дальше, минуя дубовую рощу лесами к деревне Артемово и оттуда проселком на Мураново. К сожалению перепелов в наших краях давно уже не слышно. И дорога нынче была уже не уютная проселочная тропа, а безликий асфальт. Асфальтом пересекли поле и поднялись в поросшую мелколесьем гору. Левее новая дорога упиралась в поселок Академии наук, построенный пленными немцами, так напугавшими меня в зимнем лесу холодного сорок шестого года. Направо тропа уводила нас в знаменитую Мамонтовскую дубовую рощу.

Как изменилась дубовая роща за прошедшие годы! У меня сохранился юношеский этюд этого запоминающегося уголка Абрамцева. На стронцианово-желтой, в ослепительных лугах летнего солнца, огромной поляне величественно царили полсотни красавцев дубов-великанов. Поляна была тщательно выкошена. Не думаю, что это результат заботы о роще музея. Скорее всего ее выкашивали частники для своего домашнего скота.

В тот раз мы с Мелентьевым увидели совсем иную картину. Поляны, как таковой, уже не существовало. Над метровым травостоем поднимался плотный ольхово-черемуховый подлесок, который венчали устремившиеся к небу ели и липы. Кое-где над всем этим агрессивным зеленым буйством еще можно было увидеть некогда густые кроны ныне хиреющих дубов.

На фоне такого грустного зрелища вспоминается давний рассказ юного абрамцевского обитателя Шурки про георгиевского кавалера – загадочного старца Савина, одиноко сидящего на завалинке отжившей свой век мельничной хижины на берегу мелеющей Вори. В голове всплывают известные Пушкинские строки.

 
Знакомые, печальные места!
Я узнаю окрестные предметы —
Вот мельница! Она уж развалилась;
Стал жернов – видно умер и старик.
Ах, вот и дуб заветный…
 

Для меня Юра Мелентьев был замечательным партнером по общению с природой. Он, так же как и я, был погружен в созерцание и не комментировал увиденное. Один вопрос будоражил обоих в нашем безмолвии. Как сохранить окружающую природу? Вероятно, именно тогда мне впервые явилась идея создания национального ландшафтного заповедника на территории между Абрамцевым и Мурановым.