Текст книги "Ангел пригляда"
![](/books_files/covers/thumbs_240/angel-priglyada-164169.jpg)
Автор книги: Алексей Винокуров
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Можно, конечно, развернуться, одной очередью скосить всех четверых – и срочников, и офицеров. Ну, а потом что? Бежать с очкастым на руках? Куда бежать, я вас спрашиваю? К укропам, может, где правосеки свирепствуют, из неповинных-то людей живьем жилы тянут, а уж русского солдата точно не пощадят… Или, что ли, через границу домой махнуть? Ну, даже и через границу, на одних ногах далеко не уйдешь, вертолеты поднимут, отправят группу захвата с собаками – и все, аминь. Хорошо, если на месте шлепнут, а то отвезут к особисту, станут молниями из розетки бить, душить слоником, к небесам за причиндалы подвешивать…
Но как же быть тогда сержанту? Неохота, чтобы в расцвете лет свои же расстреляли – да и за что? За верность Родине? За образцовое выполнение воинского долга? Рубинштейн этот ладно, хотя бы знает, за что страдает. А он-то чего и почему?
Нервы у Кураева напряглись, как струна, вот-вот лопнут. Не сдюжит сержант, пальнет по своим же, побежит, а там уж как Бог расположит. Будет его интерес – не выдаст, не будет, так и обыкновенная свинья сгрызет, не то что особист и группа захвата.
На счастье, пришла вдруг спасительная мысль: не отправили бы срочников его расстреливать, такое дело только контрактникам поручить можно, ну, или уж самим офицерам.
В ответ на эту мысль, здравую, оптимистическую, высунулась другая – сволочная, страшная. А может, не срочники его грохнуть должны, а сами господа приезжие генералы и подполковники? Там, в ГРУ этом собачьем, о чистоте воротничков не очень-то заботятся, и не такие штуки откалывают. Но если так, то, опять же, зачем срочники? Они ведь это все увидят, придется то ли объяснять им, то ли самих тоже к ногтю…
Совершенно в хитромудрых этих соображениях запутался сержант, плюнул и решил – пусть уж оно будет как будет, а убивать своих же людей, да к тому же срочников желторотых, без приказа он не станет. Довольно с него Рубинштейна, которому почему-то сочувствовал он сейчас до невозможности и которого спасти хотел, а вовсе не шлепать под мирной сенью заснеженных кленов.
За всеми этими мыслями не заметил Кураев, как пришли они на место. Рубинштейн поглядел на лощину, понятливо встал прямо на край, чтобы удобнее падать, потопал ногами по снегу. Ботиночки его, черной кожи, неподходящие были для степи, дроглые, тонкие, городские. Зябко будет лежать в таких, хоть даже и убитому, пока не присыплет снежком, не закроет от лютого степного ветра. А уж если только ранить, так и вовсе ноги начисто отморозишь. Только что дороже, ноги или жизнь, вот в чем вопрос…
Словно прочитав эти мысли – против присяги и устава, злые, жидобандеровские, – подполковник подошел к сержанту сзади, наклонился к уху его, дохнув вонючей влагой, сказал:
– В голову стреляй, боец.
– Зачем в голову? – не понял сержант. – В сердце лучше, аккуратнее.
– Я сказал в голову, значит – в голову, – не меняя выражения лисьей своей рожи, повторил адъютант. – Или сам хочешь тут же, рядом прилечь?
Не зря, нет, не зря они ему сразу не понравились. Конечно, обычный контрактник или, к примеру, офицер тоже не сахар и не святой далеко. Но все ж таки никак им с грушником не сравняться, эти на свет только для того и родились, чтобы живьем людей есть…
Рубинштейн очкастый, похоже, тоже разговор их услышал, повернулся на голоса. Но с подполканом скандалить не стал, сразу к главному отнесся.
– Ну и скотина же ты, товарищ генерал-лейтенант, – проговорил Рубинштейн с яростью, удивительной в таком невзрачном субъекте. – Я тебя официально предупреждаю, вам это с рук не сойдет!
Тут Кураев зуб готов был дать, что ужасный Супрун сдрейфил. Он даже попятился немного, побледнел, хоть и без того небогата была румянцем его бульдожья рожа.
– А что я? – пожал он плечами, голос звучал тонко, надтреснуто, неприязнью, как холодом, поморозило. – Я – человек подневольный, сами понимаете, что велели, то и делаю…
– Зачем же сразу в голову? – не унимался приговоренный.
– Куда сказали, туда и будем, – непонятно отвечал генерал. – По законам военного времени, вот так-то, гражданин Рубинштейн!
Хорохорился генерал, хорошую мину давал при плохой игре, или, научно говоря, понты кидал, но сам трусил ужасно, тут и голым глазом, без армейской оптики было видать. Кураеву даже интересно сделалось: первый раз в жизни он такое наблюдал, чтобы будущий жмурик бесстрашно прессовал своих палачей.
– Военного времени? – белесая бровь очкастого поползла вверх, до середины лба почти докарабкалась. – Что еще за время такое, с каких пор?
– А то не знаете! – отлаивался Супрун, адъютант его от греха подальше ужался в размерах, скрылся за широкой спиной начальства. – Михаил на равнины сошел. Или вы не за ним сюда явились?
– А вот это не твое собачье дело, – свирепо рявкнул Рубинштейн. – Только если Михаил сошел, то распотрошит он вас знатно. И за стрельбу в голову уж точно никого не похвалят.
– Это мы еще посмотрим, кто кого распотрошит, – огрызнулся генерал, правда, не совсем уверенно. Потом, видно, вспомнив, что они тут не одни, повернулся к сержанту, гавкнул: – Что стоишь, стреляй!
– В башку давай, прямо в лоб! – фальцетом подхватил подполковник, и у него нервы не выдержали. – Валяй, боец, трибунал по тебе плачет!
Кураев покрепче взялся за автомат, ощутил вдруг его смертоносную тяжесть, будто не четыре килограмма железа в руках его повисли, а глыба каменная, которую не всякий-то и спецназовец унесет. Поглядел в глаза Рубинштейну, словно последний раз спрашивая разрешения – стрелять, не стрелять?
– Стреляй, чего уж там, – буркнул Рубинштейн. И добавил зачем-то: – Помни свой долг, солдат.
Кураев перевел автомат на стрельбу одиночными и привычно выцелил мягкую белую точку в центре голого человеческого лба…
Глава 7
Капитан Голощек
Выстрел грохнул прямо над ухом, сбросил с кровати, покатил по полу, распластал по половицам… Ничего не соображая, очумелый со сна, стоял капитан Голощек посреди комнаты в одних рыжих кальсонах, широко расставив ноги и ворочая небритой рожей по сторонам. В ладони ребристой рукояткой грелся, потел пистолет: невесть как сам прыгнул в руку, сей же час готов был выплюнуть пулю – мстительную, мелкую, злую.
Мир вокруг медленно собирался из отдельных кусочков, уточнялся, опрозрачнивался. Все было тихо, это главное. А выстрел… не было никакого выстрела. В соседней комнате стул уронили, вот вам и выстрел, со сна еще и не такое помстится. Там, за стеной, ровно гудели голоса парней из разведроты, и только резкий фальцет прапорщика Боровича вылезал, подкукарекивал азартно. Цена петушиной его песне была невелика: откровенные лил пули прапорщик, набрался из Интернета врак и гнал теперь пургу за чистую монету. Небылицы сыпались из Боровича, как из козы горох, безостановочно, все это знали – и все равно верили.
– Брехня… – тянул за стеной нестойкий басок лейтенанта Рымаря. – Лапшу вешаешь, прапорщик, за дураков нас держишь.
– Лапшу? – От возмущения прапорщик даже с фальцета сошел, курицей закудахтал. – Коли таке було, щоб я брехав? Та щоб мені провалитися, якщо брешу!
Голощек почувствовал, что замерзли, стоя на полу, босые ноги. Положил револьвер на тумбочку, сел на кровать, надел носки, брюки, потом тяжелые армейские ботинки. Встал, потопал об пол – лучше не стало.
С ногами дело вообще было швах, они теперь мерзли почти всегда. И не только мерзли, а последние недели и вовсе были как не свои. Опухали они, немели пальцы, кожа сверху ничего не чувствовала, а на стопе, наоборот, вроде как выросли во множестве небольшие водяные подушки. Ходить пока, правда, не мешали, но доставляли неприятное чувство нездоровья.
Врач батальонный при осмотре сказал, что по всем признакам выходит диабет. Померил сахар глюкометром, сахар оказался почти в норме. Но врач упрямился, мнения своего не менял – диабет и диабет, только в начальной стадии. Мнение эскулапа капитану было неприятно, он привык считать себя человеком здоровым и для хворей недоступным. Хотя, если подумать, о каком здоровье речь, когда в любой момент может накрыть тебя «градом» или хоть даже миной обыкновенной. Сами посудите, что за радость знать, что умираешь ты обладателем железного здоровья?
Все это прекрасно понимал капитан Голощек, и все равно было противно. Представить себя опухшим, тяжелым, сидящим на инсулиновой игле никак он не мог, лучше просто убейте в спину штык-ножом от АК74 и не морочьте голову. А для себя решил он не верить врачу насчет диабета, а найти какое-нибудь более приятное объяснение…
И объяснение спасительное выискалось довольно быстро. Кореец Миша, из контрактников, рассказал, что диабет и вовсе тут ни при чем, а на самом деле капитан холода хватанул – так по их узкоглазой медицине называется это дело. Вот это уже было больше похоже на правду, потому что и точно, в начале зимы пришлось капитану целые сутки кантоваться в мокром сугробе, прячась от орков. История была опасная, диверсионная, закончилась, правда, хорошо, вернулся назад без единой царапины да и думать забыл. Но вот спустя пару месяцев, выходит, аукнулось по полной.
Еще Миша сказал, что дело тут не так в ногах – ноги просто отзываются на болезнь как бы эхом, – а больше в почках. Почек, однако, капитан особо не расчувствовал, пил, как раньше, – водку, пиво, спирт, до чего руки доходили. Правда, на исподнем с правой стороны чуть повыше поясницы стали появляться черные следы, как будто битумом мазнули слабо, рассеянно. Если бы поверх, на гимнастерке, еще можно было бы понять, запачкался где-то. Но изнутри? Как, чем? Или в самом деле прав был кореец и чернота шла прямо из тела? Но что же тогда внутри-то творится? Об этом, впрочем, предпочитал он не думать. Вот закончится война, тогда и подлечимся, ничего…
Тем более Миша говорил, что почки вылечить можно – по старому корейскому рецепту суп из собаки сварить да и пить регулярно. Рецепт этот не очень-то пришелся по душе Голощеку: собак он любил, но не так, чтобы в супе их ложкой вылавливать, а по-настоящему, по-человечески. И хоть кореец предлагал тут же поймать бродячего пса, которых, несмотря на бомбежку и войну, немало вокруг бегало, и сварить из него лекарство, капитан ему запретил. Ничего, потерпим до конца войны, можно, а там, глядишь, обычными человеческими средствами вылечимся, а не косыми и живодерскими!
Капитан оделся полностью, по форме, выглянул в окно. Метель, кружившая последние дни, попритихла, сугробы сияли под солнцем радужной алмазной пылью. Везде снег был нетронутый, пушистый: на деревенских крышах, во дворах, на тротуарах, и только на дороге его уже поразметало, замарало глухими гусеницами бэтээров и тяжелых грузовиков. Там, за окном, царил сейчас какой-то необыкновенный мир и спокойствие. Захотелось открыть раму, вдохнуть полной грудью воздух, чаемый чистым, холодным. И хоть капитан твердо знал, что на самом деле пропах он пороховым огнем и мазутом, – все равно хотелось.
Полюбовавшись еще идиллическими зимними красотами, почти забытыми за войной, капитан отвернулся от окна. Взгляд его упал на старинный резной сундук-скрыню, стоявший в углу, настроение омрачилось. К чему он стоял тут и зачем, сундук этот, толку от него не видно никакого, замок наглухо запаян. Может, конечно, и хранили в нем хозяева что-то очень ценное, но чего-то сомневался капитан на этот счет, сильно сомневался. Как-то раз даже подтолкнул сундук ногой – и слишком легким показался он ему. Вообще же скрыня – это еще полбеды, дом весь был словно напоказ набит случайными вещами, явно декоративными – вышиванками, рушниками, крынками, еще чем-то очень украинским. Голощек испытывал раздражение, глядя вокруг, уверен был, что ничего этого раньше не было, натащили в последние месяцы, патриотизмом своим в морду тыкали, приспособленцы.
Хватились, громадяне, в кои-то веки, вспомнили наконец, что украинцы, – когда враг прямо в дом вошел, сапоги грязные по-хозяйски о порог стал обстукивать… До этого много ли у вас тут было рушников да тарасов шевченков на стенах? Одевались, поди, от Кардена и Версаче… Не настоящего Кардена, конечно, китайского, с торчащими нитками, – но все же, все же. Теперь вот вышиванки на свет божий выволокли, шаровары, чеботы всякие… Скоро оселедцы отращивать будут, но поздно уже, панове, поздно. Профукали родину, прощелкали, все делом занимались, бизнесом, мать его так, обогащались в поте лица, себя не помнили… Кто миллиарды в банки, кто гроши малые в мошну попихал, но никто внакладе не остался. Все наживались, торговыми людьми себя мнили, нужными, коммерческими. На черный день копили, собирали по крошечке, по миллиончику… Вот он вам и есть, черный день, настал, когда не ждали, откуда не ждали… Оглянулись – что такое, куда делась ридна Украина?
А никуда не делась, стоит на месте. Только гремят-бухают по ней вражьи сапоги, выворачивают почву танки, гудят над головой снаряды. Змеями ползут по земле – раненой, стиснувшей зубы, онемевшей – страшные гумконвои. Везут на себе гуманитарный груз: консервы, зерно, муку, семена на посадку. А еще, чтоб не скучно было, – минометы, гранаты, ракеты и полный боезапас. Назад тоже не пустыми возвращаются: тянут стылый, оскаленный, громыхающий, с закатившимися белками груз двести, чтобы было над кем уронить покорную слезу матерям и женам российским, чтобы было кому поставить поминальную рюмку с хрустальной водкой, над кем возвести безымянный, белый, как смерть, обелиск.
И везде, где змеятся мрачные колонны, война вспыхивает с новой силой, словно бензина в огонь плеснули, и цветут пышным цветом злоба, и боль, и ненависть, и предательство, и опять умирают дети и старики, и тоскливо воют по ночам обезумевшие от страха собаки…
Ползут, ползут гумконвои, а вместе с ними – и сзади, и спереди – орки да ополченцы. У них автоматы и гранатометы, у них ПЗРК и танки, грады и ураганы, буратины всякие, у них истребители и баллистические ракеты… У них, сволочей, все есть, даже ядерное оружие за пазухой. Выймет, выматерится, хрястнет об землю – и всему конец. Шарахнет бомбой, чтобы уж наверняка, без лишних разговоров. А может, уже и шарахнул, мы просто не знаем пока. Вон, пожар на ядерной станции – может, это он и есть, ополченец… Прислали роту диверсантов из подразделения физзащиты, бегут они, стучат сапогами, словно сама смерть клокочет под подошвами – стук-постук, стук-постук… Мерно стучат, убаюкивают, как ненька над дитятком склонилась, молит, уговаривает: баю-бай, сердэнько, закрой глазыньки, не смотри на это, не надо, не затем я тебя на свет родила, чтобы тоска, глухая, черная, смертная била тебе в глаза, разрывала глазницы, резала сердце напополам. «Гойда, гойда, ніч прийшла до нас, діточкам малим спатоньки вже час… Рости, хлопчику, з вишенькою враз, хай не скупиться доленька для вас…» И то дело, хлопчик, спи, не бойся ничего. Не поскупится судьба, всего у тебя в жизни будет много… Придут к тебе девушки-красавицы, придут ангелы… Придет серенький волчок, вырвет сердце, сожрет живьем – дымящееся, горячее, забудешься вечным сном, долгим, слепым, жарким.
Сколько их уже забылось так, навсегда, навеки, сколько ушло ввысь, в небеса, не осознать, не понять, а если понять, то разорвется вырванное сердце от боли, на тысячу кусков разорвется…
Слава героям, Украине слава… Где они, герои, умерли все, погибли, небесными сотнями восходят на небо, одна за одной. Уходят, только легкое дыхание поднимается над могилами. Что делать теперь, что делать? Поминать, плакать, венки носить. Но тут носи венки, не носи – только себе в утешение. Мертвому не поможешь, в губы ему воздуха не вдохнешь, не упадет слеза на землистую щеку…
Заболела голова у капитана от таких мыслей, затрещала, не чуя под собой сил, опустился он на кровать, глаза закрыл, откинулся спиной на стенку…
Да что же это, братцы мои, творится, отчего и почему занадобилась эта война? Те говорят – ваши виноваты, эти – нет, ваши. А кто взаправду виноват, не поймешь, все кругом вежливые, зеленые, чуть что не по нем – пулю в лоб, штык в сердце. Но только все это хитрости, морок, обманы. Тот виноват, кто на нашу землю пришел, воевать ее, разорить, сжечь. Мы, говорят, тут всегда жили, это наша земля, а вы фашисты – не даете нам по-своему говорить… Да кто же тебе запрещает, говори хоть по-своему, хоть по-моему. Тем более я и сам по-твоему говорю: не розмовляем – балакаем… Нет, это все не то, не то, не потому началось… А почему же, почему? Господи, как болит голова, как не хочется думать, да и о чем думать – подноси, стреляй… Там враг, его убить надо, вот и весь тебе разговор. Но постой-постой, как же это – убить, как он стал врагом и когда успел? Думай, голова, думай, понимай, нет другого выхода. Иначе так и помрешь, без понятия, ляжешь под ольху посреди степи – долгой, протяжной… «Як умру, то поховайте мене на могилi…» Дураки смеются, говорят, как это – на могиле поховайте? А где же еще можно похоронить человека, в холодильнике, что ли… И в холодильнике теперь можно, особенно сейчас… И в мусорном баке, и в танке, и где угодно – пеплом развеять… А на могиле – это и не на могиле вовсе – на кургане… Ну, да какая разница, где бы ни хоронить, лишь бы не хоронить. А только царица полей, артиллерия, иначе думает, сердце ее дальнобойное, безымянное, ухает в воздухе, пробивает пространство. И с каждым ударом огромного этого сердца перестают биться сердца человеческие – одно, два, три, а то и с десяток, если очень повезет. Как так, что говоришь – повезет, ведь убьют же, убивают. А вот потому и повезет, что ничего иного нет, за этим и работает царица войны, страшная Баба-яга, чтобы убить как можно больше… «Як умру, то поховайте…» Не надо ховать, бросьте так, хоть после смерти оставьте в покое, лисам оставьте, волкам – пусть едят, хоть кому-то польза от головушки моей забубенной, закруженной, бессмысленной…
Голощек, очнувшись, ясно вспомнил, что было, когда все это началось, когда на землю их вошли чужие танки, как на свою. Он и товарищи его, офицеры, стояли тогда, улыбались, даже не злились особенно, знали: мы этим гадам покажем, как нашу землю топтать… И что показали? Ничего. Только, что умирать умеем за родную землю, но разве это ей нужно? Земле нужно, чтобы жили на ней, любили ее, возделывали. А собой ее удобрять – это не то, неверно, нельзя так, слишком велика цена. А какая есть другая сейчас, знаем ли мы ее, эту цену, умеем ли платить или только на то и горазды, чтобы умереть от врага лютого, безжалостного, подлого?
И ведь с чего все начиналось, что говорили: братья, говорили, славяне, говорили, родная кровь! А сами между тем рвали уже когтями и зубами беззащитное тело, пропарывали снарядами, язвили, как гнусом таежным, вежливыми человечками.
Славяне, говоришь… Да какие они там славяне?! С такой злобой, неистовством, смерть – их невеста. Не славяне, нет – варяги-ворюги, бешеные берсерки, волчьи хвосты, только волков и боятся, поджимаются. Не рай, не ад даже – холодная валгалла прописана им в посмертии, но и это лекарство им впрок не пойдет.
Вспомнилась тут великая поэтесса украинского происхождения Ахматова-Горенко… Стихи ее вспомнились, нежные до дрожи, до помрачения.
«Вот о вас и напишут книжки:
«Жизнь свою за други своя»,
Незатейливые парнишки —
Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки,
Внуки, братики, сыновья…»
Кто о них, о сегодняшних, такое напишет? Об обманутых, преданных, проданных… Пошедших убивать ни за что, ни за грош, за приказ командира, за кредит на машину… Напишет ли кто, захочет ли пачкать руки в этой крови? Кто потом вспомнит о них, о безымянных могилах, забытых, заброшенных? К смерти, насильственной, непреклонной, привела их чужелюбая власть, а родные выдали головой за страх, за обещанные выплаты, слова в их защиту не сказали, голоса не подали… И вот теперь прокляты они и забыты – и ныне, и присно, и во веки веков.
А хозяева их, повылезшие из тяжких недр, из пресловутых подвалов – темные, лживые, ни слова в простоте. Мира, мира, говорят, хотят, переговоры ведут неустанно. А что за мир, когда им лишь бы оружие подтянуть да по новой долбить… Не глядя, куда попадает – жилые дома, больницы, школы.
Ну, а справедливости ради, мы, что ли, не долбим? Мы всегда видим, куда попадает? Но нет, ребята, не морочьте голову. Все звереют, не спорю, но кто же первым зубы оскалил, кто вырвал кусок мяса из теплого беззащитного человеческого тела? Кто начал это все безумие, братцы, вот в чем вопрос… Кто начал, тот и ответит. Хотя как они ответят… Кто их достанет на их тропических островах?
Сил уже нет никаких – ни воевать, ни ненавидеть… Когда это все кончится, когда? А никогда, вот что я вам скажу, раз начавшись, не кончится никогда… Мы их убьем, или они нас – все будет продолжаться. До последнего патрона, до последнего человека. А последнего-то и не будет, вот оно в чем дело, такой уж тут перпетуум-мобиле. Бабы станут рожать новых и новых, и будут они идти на нас, а мы на них…
В дверь стукнулись – коротко, деловито. Вошел прапорщик Борович, крепкая шея туго, красно сидит в воротничке, глаза навылупе.
– Товарищ капітан, дозволите доповісти?
– Докладывай, – кивнул Голощек.
– Зловили двiйко підозрілих, бабу і якагось попа. – Прапорщик наклонился чуть вперед, доверительно затрещала гимнастерка, добавил негромко, внушительно: – Документів нiяких. Схоже, шпигуни…
– Шпионы, говоришь? – капитан невесело усмехнулся. – Ладно, посмотрим, каких это штирлицев ты нам отловил.
Твердо ступая по скрипучему полу, вышел в соседнюю комнату, за спиной, несмотря на изрядный вес, легко приплясывал, порхал бабочкой, допущенной к тайнам, прапорщик.
«Шпигуни» смирно сидели на лавочке возле беленой печи под суровым приглядом лейтенанта Рымаря. Капитан мазнул быстрым взглядом по лицам. Поп, лет, наверное, сорок – сорок пять, бородатый, лицо открытое, хорошее, но как будто обременено некой тайной думой. Женщина рядом с ним – тут привычный глаз споткнулся, забуксовал… Молодая совсем еще, не больше двадцати пяти. Нежный овал лица, глаза серые, глубокие, доверчивые… что-то в них удивительное, необыкновенное. Посмотрела на капитана, а тот в единый миг в глазах ее и утонул. Остального больше ничего не видел теперь, только глаза эти стояли перед ним, манили, притягивали.
Ах, други мои милые и примкнувшие к ним барышни, скажите вы мне, все, которые знают, как же это так выходит, что человек прожил тридцать лет как за каменной стеной, а потом раз – и очутился посреди бушующей правды? Пропал, совсем пропал бравый капитан Голощек, диверсант, гуляка, сорвиголова, хладнокровный разведчик, голыми руками бравший на сонную артерию здоровенных вражеских десантников. Влюбился капитан, по-другому не скажешь, а ведь даже и не узнал, кто это перед ним – свои, чужие, благонамеренные обыватели или впрямь, как полагал прапорщик, вражеские шпионы, засланные казачки. Ну, да теперь уже все равно… Или не все равно все-таки?
Страшным усилием воли Голощек сбросил с себя наваждение, отвернул сердце от блазни, от навьих чар. Кашлянул строго, сказал, не глядя:
– Ну, господа, давайте знакомиться. Будьте любезны, доложитесь по всей форме. Фамилия, имя, отчество, воинское звание, цель нахождения в районе ведения боевых действий.
И посмотрел на священника, во избежание ведьмина морока стараясь не встретиться случайным взглядом с сероглазкой. Поп же глядел на него с легким упреком, качал головой, как бы укорял даже:
– Ну что вы, Егор Леонидович, какое там воинское звание у священника может быть? Чай, мы не в России: единому Богу служим, а не государственным интересам.
Услышав свое имя-отчество, Голощек несколько похолодел – откуда знает? Однако тут же и отошел: языкатый не в меру прапорщик растрезвонил, желая, видно, показать «шпигунам» близость к начальству, а значит, свою над ними неограниченную власть.
Поп между тем продолжал, не моргнув ни единым глазом:
– Аз есмь недостойный служитель Божий, отец Михаил, местной церкви бывший настоятель, за меня причетник наш Антоний может поручиться. А это вот спутница моя, Катерина, прошу любить и жаловать.
Священник, на взгляд Голощека, выражался чересчур кучеряво, но не это обеспокоило капитана, на то он и священник, чтобы в древнем духе монологи заворачивать. Вздрогнул капитан совсем от другого, от слова «спутница», которое применил к сероглазой ушлый, по видимости, батюшка. Что это значит, спутница, и кого так обычно величают? Близких женщин обычно так зовут, вот что я вам скажу. Спутница жизни, например…
Но постойте, как же это может быть? Ведь они, священники, по женской части не особенно себе позволяют, здесь вам не декамерон какой-нибудь, не Италия, прости Господи, Средневековая. Или это только монахов касается, а белое духовенство как будто имеет право? Да, имеет, точно имеет, но только в браке. А если бы они в браке состояли, так отец Михаил этот подозрительный назвал бы ее попросту матушкой, да и все дела. Значит, в браке не состоят, а не в браке им запрещается. С другой стороны, кто их теперь поймет, что им можно, что нельзя. Может, у пастырей нынешних, как и у военнослужащих, есть какой ни то институт военно-полевых жен… А она вот, Катерина эта сероглазая, такую службу при нем и исполняет – военной, полевой.
При этой мысли загорелось жарким огнем лицо капитана, а сердце, напротив, захолонуло. Спутница, говорите? Так-так… С омерзением и ревностью смотрел он теперь на физиономию попа, и ничего в нем не чудилось ни доброго, ни симпатичного, одно только безразлично-бородатое, а в глазах прищуренных, напротив, углядел он лживую хитринку, и сладострастие, и обман.
Как бы выяснить все-таки, что за отношения между ними? Или нет, не выяснять лучше. Если прав капитан и есть между ними что-то, то не выдержит Голощек, самолично отведет священника в чистое поле, поставит его спиной к пейзажу и грохнет, как врага и шпиона. А может, он такой уже и есть, враг и шпион, и придумывать ничего не надо…
Горело, горело лицо капитана, кипела в нем кровь, вулканом в раздутых жилах билась черная ревность. Охватило его странное наваждение, не владел он собою больше, сам себя не узнавал…
И надо же такому случиться, что именно в эту секунду глянул отец Михаил на лицо Голощека, на глаза его опущенные и подергивающийся рот – и в один миг увидел все. Не офицер украинской армии стоял сейчас перед ним – древний демон, пес подземного мира Кербер скалил зубы, гремя, рвался с тяжелых цепей, дышал смрадной злобой, тянулся загрызть, разорвать.
Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй…
Пес Аида не мог покинуть бездну в настоящем виде, силы тьмы нашли ему смертное обличье. Знала ли его человеческая часть, кто он таков и кто мы такие, управлял ли собой или пользовали его вслепую за одну лишь небывалую силу и ярость?
Появись тут сейчас подлинный отец Михаил, простой деревенский священник, был бы он смущен и удивлен до невозможности. Схождение архангела с небес – да, дело небывалое, но все же возможное, ведь архангелы, с точки зрения христианина, существуют, так почему бы рано или поздно не сойти им к людям с миссией грозной, чудовищной, ослепительной? Но Кербер, Аид, древние греки, прочие мифы и небылицы, придуманные для укрепления человеческой дури, – они-то откуда взялись теперь в нашем вещном, телесном, напрочь реальном мире?
«О люди, люди, – печалился архангел, – тщатся попусту, надсаживаются, сами измышляют мифы, а потом думают, что раз одно есть, так другого не будет. Нет, одно другого не исключает: и то было, и это, и во ад сошедший Христос, и радостные боги Греции и Рима, и черные мертвецы вуду, и толстые жизнелюбивые идолы голодных китайцев. Все это было, было, – а не было, так тут же возникало, едва находилось этому имя. Ибо что придумано, уже не исчезнет – или, во всяком случае, исчезнет нескоро».
Но длинная философия сейчас была не к месту, не ко времени. Кербер, или иначе, капитан Голощек, не чуя себя, наливался ревнивой яростью, искал дрожащими пальцами кобуру, чтобы единым выстрелом решить вопрос, закончить разговоры раз и навсегда.
– Егор! – Голос архангела прогремел, насколько хватило сил, воззвал к глубинам души, к христианскому началу, к имени, данному при крещении. – Егор, слышишь ли ты меня?!
Но, видно, все силы архистратига ушли на борьбу с адской воронкой, на то, чтобы прикрыть их с Катей от вражеских снарядов. Ничего не всколыхнулось на поверхности, так и смотрел Голощек взором красным, яростным, безумным. Потом перевел взгляд на лейтенанта Рымаря, рявкнул повелительно:
– Со шпиона взгляд не спускать. При попытке к бегству – расстрел.
Взял Катю за локоть, повел прочь из комнаты. Та растерянно оглянулась на отца Михаила, глазами молила о помощи.
Тот поднялся с лавки во весь рост, простер десницу, загремел:
– Именем Отца моего небесного – остановись!
Горний гнев заполнил смертный сосуд, потек по жилам, выплеснулся в мозг, закипел, взорвался, зашевелились за спиной пробивающиеся вновь крылья силы… Еще мгновение – и содрогнулся бы мир от явления истинной благодати. Но тут кто-то тяжелым кулаком ударил отца Михаила по затылку, и темнота наступила вокруг – тихая, ватная, протяженная.
Очнулся он внезапно, словно со скалы вниз прыгнул. На лбу лежало что-то мокрое и холодное. Открыл глаза, увидел над собой грустное лицо Кати. Она убрала с его лба влажное полотенце. Пришло другое ощущение – твердое в спине и недостаточное внизу. Отец Михаил лежал на короткой деревянной лавке, ноги висели в пустоте, рядом на стуле сидела Катя.
– Тебя не тронули? – спросил он с тревогой.
Конечно, для вечного небожителя это было неважно, но теперь в смертном сосуде жило, помимо божественного, непостоянное, тревожное, человеческое. И это человеческое задевало его не меньше, чем остальное, вечное.
– Не тронули тебя? – повторил он.
Она покачала головой.
– Егор меня спас, – сказала она.
Изумление сверкнуло в глазах его золотыми искрами.
– Как же ты отвернула его от зла? Что сказала? – спросил архистратиг.
– Правду…
Слабая улыбка выползла на пересохшие его губы. Как мало нужно, чтобы рассеять мрак человеческой жизни! Говорим о высоком, о материях, а тут простая правда блистающим мечом рассекла тьму невежества, злобы и ненависти! Воистину, высокому не одолеть низости мира, зато малое меняет человека с ног до головы.
– Как вы себя чувствуете? – спросила Катя.
– Мозги болят, – пошутил архангел, чувствуя, что человека в нем с каждой минутой становится все больше. Человеческая оболочка не могла, конечно, одолеть божественной сути, но силы в ней, смертной, оказалось больше, чем он думал. Вспомнились ангелы пригляда, которые, отработав положенный срок тут, на равнинах, возвращались странными чудаками, не могли вспомнить привычные порядки, а и вспомнив, не могли уразуметь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?