Текст книги "Оленья кавалерия. Очерки о русских первопроходцах"

«Проведать всякими мерами, будет ли впредь у царского величества с китайским богдыханом дружба и любовь…» – именно так в 1675 году бояре в Москве сформулировали цель посольства Николая Спафария в Пекин к маньчжурскому императору-«богдыхану». И российский посол, прибыв в чужую столицу, всеми силами старался установить мирные отношения с дальневосточным соседом. Но вот у единственного «толмача» посольства – «никанского» китайца, давно ставшего сибирским казаком – цель вдруг оказалась абсолютно противоположной…

Посол с отрезанным носом

На землях Китая посол Спафарий в сложных переговорах провёл более года. В Пекин он прибыл через 16 месяцев после выезда из Москвы – на исходе мая 1676 года. Современную столицу Китая русские люди XVII века чаще называли не привычным нам именем, а «Ханбалыком» – именно так именовали этот город в эпоху великой империи потомков Чингисхана, которые некогда объединяли в своих границах одновременно и Русь, и Китай. Посол Спафарий, прибыв в Пекин, подражая маньчжурскому и северокитайскому произношению, называл эту столицу «город Пежин».

Спафарий обратил внимание, что маньчжуры явно третировали его переводчика, а тот в свою очередь предпочитал общаться не с новыми владыками Китая, а с этническими ханьцами, своими соплеменниками. Как позднее рассказывал сам Спафарий: «Толмача богдойские люди не любили, потому что он с холопами их, с никанцами, водился, он сам породою никанец же. А ныне война великая меж богдойцами и никанцами, и была ненависть на него от них…»

Впрочем, российский посол, как опытный психолог и дипломат, заметил не только это. «И толмач мне будто со страхом говорил, что слышал он подлинно от людей боярина китайского, что тот посылал к монгольским князьям, чтоб они собрали войска и пришли на нас внезапно, чтоб нас всех убить, оттого что по мысли богдойской мы якобы к ним пришли с обманом и будто бы мы лазутчики в их государстве, а за нами идут де войска, и хотим их государство завоевать…» – так передавал в Москву посол Спафарий рассказы своего переводчика.

Однако Николай Гаврилович Спафарий, он же Николае Милеску-Спэтару, был слишком опытным и храбрым человеком, чтобы сразу поверить и с ходу испугаться страшных слов своего переводчика. Дальний потомок византийских императоров, он родился в семье бояр Молдавии, завоёванной тогда турками, и воспитывался при дворе османского султана, затем учился в лучших университетах Западной Европы.

Спафарий сам был опытным интриганом, когда-то он участвовал в заговоре против турецкого наместника Молдавии, за что ему отрезали нос. Однако заговорщик не только выжил, но и сумел спастись. Бежав в Германию, он даже сделал себе одну из первых в Европе успешных пластических операций. В жизни Спафария было еще немало приключений, пока по рекомендации иерусалимского патриарха он не был принят в Россию на дипломатическую службу – благо человек со столь бурной биографией имел не только аристократическое происхождение, но и знал девять языков.

Спафарий был уникален не только знаниями или пришитым носом – три с половиной столетия назад он умудрился побывать на аудиенции и у французского «короля-солнца» Людовика XIV, и у маньчжуро-китайского императора Канси. География его дипломатических миссий для той эпохи поразительна – Стамбул, Париж, Стокгольм, Пекин. Для людей тех веков проехаться из Парижа, через Москву в Пекин – это так же необычно и поразительно, как для наших современников, наверное, пролететь от Венеры до Марса с пересадкой на Луне…

Одним словом, российский посол в Пекине был умён, бит жизнь и очень опытен. Даже не зная ни маньчжурского, ни китайского языков, он сумел разгадать интриги своего переводчика. В свите посла нашлись сибирские казаки, знающие монгольское наречие, а сам Спафарий блестяще знал латынь. Среди маньчжуров тоже имелись знатоки монгольского, а в Пекине жили несколько европейских монахов-миссионеров, владеющих и латынью, и китайским языком. В итоге Николай Спафарий всё же сумел и без своего «толмача-никаниченина» объясниться с маньчжурскими «боярами» и выяснить, что переводчик пугал не только его.

«Чтоб на очной ставке толмача уличить…»

Как позднее вспоминал сам Спафарий: «Мой толмач начал дружить с людьми богдойских бояр и не пооднажды им говорил, что те, которые пришли к вам с посольством из Руси, не ищут дружбы и любви, а ищут де государства вашего и голов ваших, потому что они пришли к вам будто с посольством, чтоб вас обмануть, а за ними идёт войско сто тысяч и только ожидает знака, и тотчас будет здесь и станет рубить и разорять, а пищали и у людей посла все готовы и заряжены, чтоб и они почали вас убивать…»

То есть переводчик-китаец пугал русских, что якобы на них хотят напасть маньчжуры, а маньчжуров, в свою очередь, стращал угрозой со стороны России – что посол якобы выполняет роль лазутчика и готовит атаку на Пекин. Цель таких интриг была очевидна – любым способом спровоцировать конфликт и войну между русским царством и маньчжурской империей. Окажись у Спафария меньше опыта, будь его закалённые былыми приключениями нервы не столь крепки – и план китайского «толмача» мог бы вполне успешно реализоваться. В тех условиях любой инцидент с посольством мог стать поводом к войне.

Мотивы столь рискованных, откровенно самоубийственных действий посольского переводчика вполне понятны и спустя три с лишним столетия. Даже приняв православие, став «казаком Тимофеем Ивановым», прожив большую часть жизни в России, бывший «никанский мужик» не перестал быть китайцем. Наверняка у него осталась в нашей стране семья, возможно, и дети. Но вернувшись спустя десятилетия к родным землям, услышав вновь родную речь, пообщавшись с порабощёнными маньчжурами соплеменниками, он не смог остаться равнодушным к судьбам своего отечества.

Ведь посольство Спафария прибыло в Пекин в те дни, когда на юге Китая вовсю бушевало антиманьчжурское восстание. Прожив два десятилетия среди казаков, «Иванов никанской породы» хорошо представлял боеспособность русских. Он понял, что единственным шансом на успех для антиманьчжурского восстания его соплеменников станет война России против маньчжуров. Такую войну могли гарантировать репрессии пекинских властей против нашего посольства – вот «толмач» и стал изо всех сил тайно стравливать русского посла и маньчжурские власти.

Хитроумный посол Николай Спафарий в те дни, перед лицом потрясённых маньчжурских «бояр», вынужден был провести целое следствие. «И я тотчас послал за тем толмачом, чтоб на очной ставке его уличить, – вспоминал позднее Спафарий, – И расспрашивал его при богдойских боярах, говорил ли им такие речи или нет. И он говорил, что такие им речи говорил нарочно… И я его расспрашивал, от себя ли он те речи вымыслил или его кто научил. И он сказал, что от себя говорил…»

Старый переводчик оказался не только хитрым, но и стойким человеком. Всю вину он взял на себя, хотя Спафарий и маньчжурские сановники не без оснований предполагали, что «Тимофей Иванов» мог быть как-то связан с агентурой южнокитайских повстанцев. «Вора того накрепко пытал не раз, – записал в дневнике Спафарий, – чтоб он сказал, кто его научил и для чего такие речи говорил. И он с пытки говорил всё одно, что лишь пьяным те речи китайцам говорил, устрашая их войною…»

Мы уже никогда не узнаем, спасал ли переводчик свободу своего отечества по личной инициативе или всё же был как-то связан с борцами против маньчжур. Но вся эта история так и просится под перо какого-нибудь писателя или сценариста – и необычный боярин Спафарий с обрезанным носом, и китайский казак «Тимофей Иванов» просто готовые персонажи для авантюрного романа или шпионского триллера…

Кстати, Спафарий наверняка понял, не мог не понять и не оценить мотивы и чувства своего «толмача» – он сам слишком хорошо знал, что такое Родина под игом чужеземного захватчика. Возможно, поэтому посол отказался казнить разоблачённого переводчика. И даже в докладе царю описания той драмы поданы с невольно проступающим уважением к фигуре «никаниченина». Не зря в записях Спафария, потомка византийских императоров, есть и такие слова: «Как некогда злой народ турецкий завладел греческим царством, так и ныне злой же народ богдойский завладел неправедно пребогатым Никанским царством».

О дальнейшей судьбе разоблачённого «Тимофея Иванова» ничего не известно. Сегодня мы лишь знаем, что его под конвоем отправили к Амуру и далее в Нерчинский острог, где позже возникнет одна из самых страшных царских каторг. Посол Спафарий благополучно вернулся в Москву, где вскоре написал первую русскую книгу о Китае, наполненную большим уважением к этой стране, её искусству и трудолюбивому народу. Впрочем, на страницах книги бывший русский посланник в Пекине начертал и такие слова: «Китайцы перед нами, европейцами, суть в храбрости аки жёны перед мужьями, зато в разуме гораздо превосходят, потому что зело хитры…»

Глава 10. Гроб на двоих: «Около Байкалова моря…»

Как протопопа Аввакума сослали Китай завоёвывать

Забайкальский край стал частью России три с половиной века назад. Почему в ту эпоху письмо из Москвы к будущей Чите шло тридцать месяцев, отчего сосланный протопоп Аввакум молился о поражении русского воинства, сколько святых можно похоронить в одном гробу и кто посеял в крае первую репу – всё это и многое другое из ранней истории российского Забайкалья расскажут эта и следующая глава.

Эраст Фандорин, Аскалон Труворов и другие…

В отличие от героя популярных детективов Эраста Фандорина тайный советник Аскалон Труворов вовсе не литературный персонаж. Хотя само его имя кажется такой же нарочитой художественной выдумкой в стиле a la russe, этакой наигранной имитацией для пущего колорита XIX века. Но нет, если Эраст Петрович Фандорин придуман, то Аскалон Николаевич Труворов был абсолютно реальным современником Пушкина, Достоевского и Чехова. Жизнь порой изощрённее любых фантазий…

Итак, родившийся два века назад саратовский дворянин оставил глубокий след в нашей истории – в том числе в далёкой истории первопроходцев Забайкалья, – хотя сам всю жизнь провёл тихим книжным червём средь архивной пыли. Аскалон Труворов был одним из ведущих работников Императорской археографической комиссии, для той эпохи она была настоящим историко-архивным НИИ. Созданная царём Николаем I «комиссия» много десятилетий занималась разбором старинных документов, накопившихся у русских монархов со времён чуть ли не Дмитрия Донского.

К древним архивам на Руси долгое время отношение было специфическое – не многим лучше нашего нынешнего отношения к подшивкам старых советских журналов… Именно Археографическая комиссия впервые попыталась навести хоть какой-то порядок в этой сфере, заодно она переиздала массу документов XIII–XVII веков, сохранив их для нас хотя бы в виде копий. Но многие подлинники, увы, утратили – и в силу естественных причин, когда безжалостное время превращало древнюю бумагу в труху, и в силу человеческого разгильдяйства.

Известно, что тайный советник (гражданский чин той эпохи, равный генеральскому) Аскалон Труворов хранил у себя дома обнаруженный им подлинник любопытнейшего документа – «Наказ Афанасию Пашкову на воеводство в Даурской земле». Документ этот в декабре 1654 года был записан на 95 листах дьяками-чиновниками Сибирского приказа с участием самого Ерофея Хабарова, прославленного амурского первопроходца.

Афанасий Пашков хорошо известен в истории русской литературы. Именно он, в соответствии с упомянутым «Наказом», повезет в ссылку в Даурию, как тогда наши предки именовали Забайкалье, главного вождя раскольников и одного из первых литераторов московской Руси – знаменитого протопопа Аввакума. Но возить мятежных протопопов в окрестности будущей Читы было вовсе не главной задачей воеводы. Если внимательно прочитать данный ему от имени царя «Наказ», то поставленная воеводе Пашкову цель очень удивит нашего современника. Ни много ни мало, но с четырьмя сотнями казаков и стрельцов Афанасий Пашков отправлялся за Байкал и далее «на Амур-реку», чтобы… завоевать Китай!

Однако дьяки и подьячие Сибирского приказа – в ту эпоху главного правительственного органа, управлявшего Сибирью и нашим Дальним Востоком – не были совсем уж фантазёрами. «Наказ» был составлен хитро. «А будет ему, Афонасью, учинитца ведомо, что у богдойского и у никанского царей городы немногие и малолюдные и под государеву высокую руку привесть их будет чаять мочно», писали в Москве 365 лет назад, то следовало потребовать у этих монархов, то есть у маньчжурского и китайского императоров, «учиниться под царьского величества высокою рукою» и платить дань государю всея Руси.

Однако был предусмотрен и запасной вариант развития событий, на случай если ещё малоизвестный русским людям Китай окажется совсем не похожим на полудикое сибирское царство Кучума, некогда покорённое горсткой казаков Ермака: «А будет ведомо учинитца, что у богдойского и у никанского царей государьства многолюдныя и городами владеют многими, и будет их уговорить и привестъ под государеву царьского величества высокую руку вскоре нельзя…» Вот на такой случай Москва три с половиной века назад предписывала не завоёвывать и накладывать дань, а «уговорить на обе стороны торговать повольною торговлею».

Теперь вернёмся на два столетия позднее – от практичных первопроходцев, готовых по обстоятельствам воевать или торговать, к тайному советнику и «археографу» Аскалону Труворову. Он умер в Петербурге в 1896 году. На тот момент оригинал приказа о захвате Китая, то есть «Наказа Афанасию Пашкову на воеводство в Даурской земле», хранился у него дома, в петербургской квартире на Невском проспекте. Дальнейшая судьба этой уникальной бумаги – а её держали в руках сам Ерофей Хабаров и протопоп Аввакум! – увы, неизвестна.

«Прямым путём через Байкал-озеро…»

К счастью, стараниями Аскалона Труворова и других работников Императорской археографической комиссии для потомков сохранились копии и даже многие оригиналы документов, относящихся к истории первопроходцев, в том числе первых русских людей к востоку от Байкала. На их основе попробуем проследить забайкальскую одиссею ссыльного протопопа Аввакума и его вольных и невольных спутников, отправленных «привестъ под царьского величества высокую руку» аж целый Китай…

В середине XVII века на Руси уже знали, что кратчайший путь в китайские земли лежит через Амур, но выбор дороги к самой «хлебной реке Мамур» оставался, как сказали бы сегодня, дискуссионным. Первые русские, побывавшие на амурских берегах – казаки Василия Пояркова (см. главу 5 «Людоед с Севера») в 1643 году и Ерофея Хабарова в 1649 году – шли в те края из Якутска. Они пробирались сквозь тайгу по самому большому притоку Лены, реке Алдан, идя вверх по его течению, туда, где истоки Алдана отделяет всего несколько десятков вёрст от притоков реки Зеи, впадающей в Амур.

Такой путь был труден и сложен, и вскоре, в 1654 году, воевода Енисейского острога Афанасий Пашков предложил альтернативный вариант. Как сам он писал в донесении царю – «прямым ведомым путём через Байкал озеро Селенгою рекою в новые немирные земли и на великую реку Шилку в области Китайсково государства, где кочуют мугальские царевичи». Дорога по сибирским рекам к Байкалу была уже хорошо известна, а путь к амурским притокам через будущее Забайкалье у «мугальских»-монгольских границ в 1652–1654 годах разведал подчинённый енисейскому воеводе «сын боярский» Пётр Бекетов.

Бекетов был опытным первопроходцем – именно он за два десятилетия до похода в Забайкалье основал на берегах Лены первый Якутский острог, предшественник современного Якутска. Однако закрепиться за Байкалом, «в новых немирных землях», было непросто. И енисейский воевода Афанасий Пашков не только описал более прямой путь к истокам Амура, но и представил в Москву целый план по освоению забайкальских территорий.

«Тебе, государю, в тех землях будет другое сибирское государство», – писал воевода царю, доказывая, что за Байкалом и у Амура пространств будет не меньше, чем в уже освоенной Сибири. «В тех землях пушек и пищалей нет, а соболиные промыслы у них большие и соболи, государь, у них ленских соболей лутче», – подчёркивал Пашков богатства того края и потенциальную возможность его покорения, для чего просил прислать дополнительно «служилых ратных людей».

Одновременно воевода Пашков сообщал, что для похода за Байкал в Енисейске уже готовы речные суда. «А каковы, государь, к тем судам снасти для твоей государевы службы в Енисейском остроге надобны, послал я, холоп твой, образец…» – указывалось в донесении Пашкова. Словом, в январе 1655 года Москва получила не просто письмо о новой дороге к Амуру, а целый проработанный проект покорения новых земель.

«В смертоносном месте, в Даурах…»

В Москве старания енисейского воеводы оценили – ему в награду прислали золотой рубль, а его 98 подчинённым, участвовавшим в строительстве судов для забайкальского похода, по золотой копейке. В ту эпоху на Руси такие монеты использовались в качестве орденов и медалей. Тогда же Афанасия Пашкова назначили воеводой Забайкалья и Приамурья, составив вышеупомянутый «Наказ на воеводство в Даурской земле», оригинал которого спустя два века найдёт и потеряет «археограф» Аскалон Труворов.

Согласно этому приказу-«наказу» Пашкову предстояло за Байкалом и на Амуре «быти воеводою и по сю сторону Шилки реки и в Албазине, росмотря где пригоже поставити остроги и всякими крепостьми укрепити». Изначально в Москве планировали послать за Байкал и на Амур три тысячи стрельцов из европейской части страны, но как раз в это время разгорелась долгая война с Польшей за Украину, и поход «в новую Даурскую землю» с прицелом на покорение «Китайсково и Богдойсково государств» пришлось готовить теми скромными силами, что имелись в острогах Сибири.

Из одиннадцати уральских и сибирских городов – Томска, Верхотурья, Красноярска, Тобольска, Тюмени, Сургута и пр. – собрали 420 «служилых» казаков и две сотни «охочих людей», добровольцев. Из-за недостатка финансирования воеводе Пашкову пришлось самому собирать деньги для похода. Часть недостающей суммы он правдами и неправдами выбил из местных купцов. Часть заработал спекуляцией «горячим вином», продавая водку, которая тогда была царской монополией, в два раза дороже установленной государством цены.

В поход отряд воеводы Пашкова выступил 18 июля 1656 года. На сорока речных судах-дощаниках, помимо шести с лишним сотен человек, везли многочисленные припасы – «пятдесят пуд пороху, сто пуд свинцу» и 400 ведер «вина горячего», а также массу иных припасов. По дороге, на западных, уже освоенных русскими подступах к Байкалу, на территории современной Иркутской области, планировалось закупить зерно, чтобы в будущем завести посевы и пашни «в Даурии».

Кроме хлебопашества, в Забайкалье планировали завести и христианство, как писал сам Афанасий Пашков – «чтоб в тех новоприводных великих землях построились церкви божии и учинилось благочестие и истинная православная христианская вера, а к тому б иноверных земель люди за помочью божиею обратились от тьмы к свету и познали б истинного господа бога и спаса нашего Иисуса Христа и приняли святое крещение и были б под царскою высокою рукою в вечном холопстве неотступно…»

Для этих целей в отряд Пашкова включили нескольких священников, в том числе ссыльного Аввакума Петровича Кондратьева – хорошо известного и в XXI веке вождя церковного Раскола. Так первый большой поход в Забайкалье обрёл своего пристрастного, но яркого летописца. Ведь знаменитое «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное», уникальнейший памятник русской литературы допетровской эпохи, во многом посвящено именно одиссее Аввакума и его спутников в Забайкалье, или как говорил сам знаменитый протопоп – «в смертоносном месте, в Даурах…»

«Около Байкалова моря утёсы каменные…»

Мемуары Аввакума, написанные страстно и пристрастно, отлично дополняют официальные «отписки»-донесения воевод и первопроходцев о первом освоении Забайкалья. Личные воспоминания талантливого автора придают сохранившимся до наших дней служебным документам той эпохи обычно не свойственные им житейские детали, добавляют в большую историю человеческую драму.

Вообще-то мятежному протопопу вместе со всей семьёй предстояла ссылка не за Байкал, а в Якутию – именно на берега Лены отправил его патриарх Никон, главный гонитель «раскольников». Однако путь через всю Сибирь на самый край государства в том столетии был долог, опальному Аввакуму пришлось зимовать в Енисейском остроге как раз во время подготовки Афанасием Пашковым похода «в Дауры» – в итоге ссыльного фактически мобилизовали для похода за Байкал. Как позднее вспоминал сам Аввакум: «Велено меня на Лену вести за то, что браню и укоряю ересь Никонову… А как приехал в Енисейской острог, другой указ пришел: велено в Дауры вести – двадцеть тысящ вёрст и больши будет от Москвы. И отдали меня Афонасью Пашкову в полк…»

На первый взгляд покажется, что реальное расстояние от столицы России до Забайкалья склонный к драматическим эффектам протопоп преувеличил в четыре раза. Но Аввакум здесь почти не ошибается – в ту эпоху на Дальний Восток добирались только по рекам. И занимавший годы путь по их извилистым руслам действительно получался в разы длиннее, чем по прямой. Идти напрямик, а главное нести грузы и припасы сквозь дикую тайгу и горы, тогда было невозможно. В XVII столетии все эпопеи и одиссеи первопроходцев – это главным образом речные экспедиции.

Именно так шёл в Забайкалье и отряд воеводы Пашкова. Сначала почти две тысячи вёрст по Енисею и его притоку Ангаре – всё время вверх по течению. Этот путь был труден, особенно на речных порогах, но хотя бы не слишком опасен в военном отношении – берега реки «Тунгуски», как именовали в эпоху первопроходцев Ангару, и земли западнее Байкала были уже разведаны и освоены русскими людьми.

Протопоп Аввакум оставил красочное описание подступов к Байкалу: «Горы высокия, дебри непроходимыя, утес каменной, яко стена стоит… В горах тех обретаются змеи великие, в них же витают гуси и утицы – оперенье дивное, иное, чем у русских птиц. Там и орлы, и соколы, и кречеты, и лебеди, и иные, многое множество разных. На тех горах гуляют звери многие дикие: козы, и олени, и зубри, и лоси, и кабаны, волки, бараны дикие – глазами воочию видим, а взять нельзя!»

Отряд воеводы Пашкова покинул Енисейск в июле 1656 года и лишь спустя десять месяцев переправился через «Байкалово море» – только так огромное озеро называет Аввакум. Именно ссыльный по итогам той одиссеи сделает первое в России литературное описание Байкала.

«Около Байкалова моря утёсы каменные и зело высоки, – даже спустя годы вспоминал с чувством протопоп. – Двадцать тысяч вёрст и больше я волочился, а не видал нигде таких гор. На верху их как будто шатры и горницы, врата, столпы и ограды – всё богоделанное…» На языке Аввакума «богоделанное» означает природное. Очевидно, что Байкальское «море» и удивительная природа его берегов потрясли протопопа, человека немало повидавшего.

«Птиц зело много, гусей и лебедей по морю, яко снег, плавают…» – продолжает Аввакум описание Байкала, перечисляя всех местных рыб, в том числе знаменитых омулей, а также «морских зайцев великих», как первопроходцы именовали здешних тюленей и нерп. Лиричного, но одновременно практичного протопопа отдельно удивило, что байкальские «осётры и таймени жирны гораздо, нельзя жарить на сковороде, один жир будет». И тут же мемуары Аввакума, в следующем же предложении, от жирной сковородки переходят к божественным нотациям – что все поразительные красоты и богатства Байкала «у Христа наделаны ради человека, чтобы, живя покойно, хвалу Богу воздавал», но суетный человек, по мнению протопопа, лишь «скачет яко козел, раздувается яко пузырь, гневается яко рысь, и ржёт зря на чужую красоту яко жеребец…»

Именно за прекрасным Байкалом ссыльного Аввакума, воеводу Пашкова и их спутников ждали «новые немирные земли», та самая «смертоносная» Даурия, а где-то вдали за нею грезился почти сказочный, ещё неведомый Китай.

«Стали ноги пухнуть и живот посинел…»

За «Байкаловым морем» путь вновь лежал по рекам – всё лето 1657 года отряд Пашкова пробивался вверх по течению впадающей с востока в Байкал реки Селенги и её притоку, реке Хилок. Такая водная дорога была трудна, но альтернатив ей не было. Протопоп Аввакум, ехавший «в Даурию» с женой и пятью детьми, старшему из которых было всего 12 лет, так вспоминал речные дороги Забайкалья: «По Хилке по реке воевода заставил меня лямку тянуть, зело нужен ход ею был – и поесть некогда было, не то что спать. Целое лето мучилися против течения. От водяной тяготы у людей и у меня стали ноги пухнуть и живот посинел…»

Отряд упорно пробивался к озеру Иргень в верховьях реки Хилок. Именно там восточные притоки Байкала ближе всего подходили к амурской водной системе – к верховьям реки Ингоды, притоку Шилки, одной из составляющих Амура. Ещё в 1653 году первопроходцы Петра Бекетова построили возле озера Иргень небольшой острог, первое русское укрепление в восточном Забайкалье. Но отряд воеводы Пашкова нашёл лишь пепелище, острог сожгли «немирные тунгусы». Всю осень 1657 года казаки Пашкова восстанавливали крепость, а зимой, сделав сани и нарты, двинулись далее на восток, к берегам амурских притоков.

Там, на реке Ингоде, в окрестностях будущей Читы, отряд Пашкова наскоро построил «засеку», небольшое укрепление, и, несмотря на морозы, сразу стал рубить множество деревьев, делать заготовки для стен и башен будущих острогов, чтобы весной сплавлять их вниз по течению, к Шилке и Амуру. Пройденный тяжкий путь был лишь малой частью трудов – нескольким сотням казаков «даурского воеводы» Пашкова предстояло построить цепочку острогов на огромном пространстве, ведь озеро Иргень отделяет от амурского Албазина только по прямой почти тысяча вёрст!

Весной 1658 года заготовленный лес связали в плоты – с тех пор возникшее здесь первое русское селение, предшественник города Читы, стали звать «Плотбищем» – и начали сплавлять вниз по течению, к реке Шилке. К тому времени отряд Пашкова уже испытывал нехватку продовольствия. Припасов взяли мало именно из-за того, что амбициозную экспедицию за Байкал с прицелом на «покорение Китая» изначально планировали провести столичными силами, но затем полностью отдали на исполнение местным, сибирским властям, у которых сил и средств – а порой и желания – было явно недостаточно для столь масштабного проекта.

Часть предназначавшихся Пашкову припасов либо не прислали, либо разворовали. Из восьми тысяч пудов ржаной муки, требующихся для многочисленного отряда Пашкова, изначально собрали лишь треть, а продукты, которые на второй год похода должны были доставить из Якутска, якобы разграбили некие «воровские казаки». Но вполне вероятно, что чиновники Якутского острога, ранее смотревшие на Приамурье как на свою потенциальную вотчину (ведь первые русские походы к Амуру и за Байкал начинались именно из Якутска), были не слишком довольны появлением нового «Даурского воеводства» и саботировали приказ далёкой Москвы о помощи Пашкову. Ведь успех нового воеводы в Забайкалье означал бы, что начальство в Якутске уже не будет получать с Амура драгоценных соболей…

В итоге протопоп Аввакум так вспоминал второе лето за Байкалом: «Лес гнали городовой и хоромной, есть стало нечева, люди стали мереть з голоду и от водяныя бродни. Река песчаная, мелкая. Плоты тяжелые, приставы немилостливые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые… С весны по одному мешку солоду дано на десеть человек на все лето. Да петь работая. Никуды на промысел не ходи. И вербы, бедной, в кашу ущипать было нельзя, за то палкой по лбу: “Не ходи, мужик, умри на работе”…»

«Багры богдойских людей лежат в кровех…»

У воеводы Афанасия Пашкова выбор был невелик – или бросить все силы на добычу пропитания, остановив выполнение царского «наказа», или заставить подчинённых работать и строить новые остроги впроголодь. Воевода выбрал второе, его офицеры – «приставы немилостливые» на языке Аввакума – палками, батогами и кнутами насаждали жесточайшую дисциплину, заставляя надрывно работать полуголодных людей.

В таких жутких условиях летом 1658 года на берегах Шилки казаки Афанасия Пашкова построили Нерчинский острог – спустя несколько десятилетий он станет первой столицей российского Забайкалья. Именно в Нерчинске в самом конце XVII века Москва и Пекин подпишут свой первый в истории дипломатический договор.

Пока же отношения с далёким Пекином, столицей маньчжурской империи, были далеки от мирных. В только что построенном Нерчинском остроге воевода Пашков получил известия с низовий Амура, ставшие для него ударом не меньшим, чем разразившийся голод.

Согласно царскому «Наказу на воеводство в Даурской земле», Афанасию Пашкову подчинялись все русские отряды, что оставались в Приамурье после походов Ерофея Хабарова. Весной 1658 года воевода отправил от строящегося Нерчинска вниз по Амуру на «лёгких стругах»-лодках небольшую разведку «плыть до моря», чтобы найти первопроходцев и передать им приказ о соединении всех русских сил в районе Албазина. Разведка принесла страшную весть – остававшиеся на Амуре казаки были разгромлены соединёнными силами маньчжуров и корейцев (об этом ещё будет рассказ в 12-й и 13-й главах).

Пашкову не хватило буквально месяца-двух, чтобы объединить все русские отряды в Приамурье. Конечно, даже соберись они вместе, их было бы недостаточно для грезившегося подчинения Китая и взимания дани с «богдойского и никанского царей», однако отстоять Амур от маньчжурских сил тысячи хорошо вооружённых казаков тогда вполне бы хватило.

Увы, сослагательного наклонения в истории не бывает. И в августе 1658 года воевода Пашков отправил с берегов Шилки в Москву донесение – описал картину, которую его информаторы наблюдали на тысячу вёрст восточнее, там, где в Амур впадает река Сунгари: «В Шингал-реки плёсе стоят многия богдойския люди на больших судах с парусы, и усмотрели меж судами богдойскими стоят дощаники розломаны, да видели на берегу багры богдойских людей лежат в кровех…»

Разбитые казачьи корабли-дощаники и разбросанное окровавленное оружие не оставляли сомнений в поражении русских сил на Амуре. Строить на его берегах новые остроги было уже не с кем. Лишь несколько десятков казаков, когда-то пришедших сюда ещё с Ерофеем Хабаровым и чудом спасшихся от маньчжурских стрел и корейских пуль, к осени 1658 года добрались до Нерчинска и присоединились к голодающему отряду Афанасия Пашкова.