Читать книгу "Время Энджи"

5. Двести восемь костей

«Денис никогда не сидел без дела. Его нельзя было застать за пустым созерцанием костра или далёких белых снежников. Наш суровый гид всегда был чем-то занят: рубил ветки, упаковывал или распаковывал рюкзак, сушил спальники, собирал грибы или расчищал места для палаток, размахивая длинным тяжелым топором, который мы в шутку называли «мачете». Здесь, на Камчатке, заросли не лучше амазонских джунглей. Меня бросало в дрожь от одной только мысли, что нам придётся где-то снова продираться через кедрач. Подъёмы, броды, ледяные ручьи по пояс и даже мошка – всё это меркло по сравнению с колючим и запутанным кедровым стлаником.

На стоянке у вулкана Ходутка, где мы разбили палатки на берегу небольшого горячего озерца, Денис сразу же погрузился в заботы – начал править старый деревянный стол, стоявший недалеко от кострища. Нам заняться было нечем, и мы отдыхали, расположившись рядом с ним, и приставая к нему с наивными городскими вопросами. Сколько медведей он видел? Какой вулкан самый красивый? Бывал ли он на извержении?.. Денис отвечал коротко и просто, как будто слова у него были наперечет и расставаться с ними ему не хотелось. «Много». «Другой». «Был». Ни дать ни взять – спартанский Леонид.

– Денис, а медведь сколько весит?

– Килограмм двести…

– Чего-то мало…

– Ну, триста.

И не поспоришь, медведи встречались разные.

– Денис, а эти ягоды съедобные? – спросили мы однажды, когда выбрались на небольшую поляну с аппетитными красными ягодками.

– Медведи едят, – ответил Денис.

И всё. И ответив, он пошел вперёд, размахивая своим огромным топором, а мы остались смотреть на эти ягоды. Ну, медведи много чего едят – гнилую рыбу, например, желуди, падаль. В общем, отведать ягодки мы так и не решились.

Но особенным жанром были его короткие вечерние истории, лаконичные до лёгкого абсурда. Сидим мы как-то на привале.

– Не отходи далеко, – говорит Денис Маше, – была тут история.

Замираем в предвкушении. Темно, мы расселись у костра, в руках дымящиеся кружки с чаем, ногам сухо и тепло, пальчики греются и отдыхают от ботинок. Что еще нужно походнику после двадцати километров? Интересный рассказ о захватывающих приключениях.

– Какая история? – спрашивает Ваня.

Все смотрят на Дениса, глаза мерцают, он поправляет штанину – серьёзное лицо, строгий взгляд:

– Пошел как-то раз мужик отлить.

И тишина. Маша растерянно топчется на месте. Денис пьёт чай из серой нержавейки. Один глоток, два. Мы смотрим на Дениса не моргая, ждём продолжения.

– И что? – не выдерживает Ваня. – Что было дальше?

– И не нашли, – произносит Денис.

Костёр хрустит, в небо летят искорки, кругом темно, и снова тихо. Маша со вздохом удаляется в темноту.

– То есть как? – спрашивает Ваня. – Это всё? Вся история?

– Да, – отвечает Денис. – Вся.

Мы смеемся. Вот такой у нас был замечательный Денис».

Эгер вышел в своём сером скафандре, с рюкзаком на одном плече, с улыбкой и, как всегда, лохматый. Спрятав книгу, Никита заметил, что улыбка эта выражает скорее злость, чем веселье.

– Всё в порядке? – спросил он.

Эгер кивнул, что-то звякнуло у него на шее.

Они двинулись по коридору, часть ламп не работала, впереди мелькали прохожие, то попадая в тёмные участки, то выныривая из них. На всех были разные скафандры, на мужчинах обычно серые или черные, на женщинах цветные с украшениями. На перекрёстке свернули в коридор пошире. Места здесь хватало не только людям, но и машинам. Теперь перед ними громыхал небольшой состав, крытый черной штопанной тряпкой. Телеги были сделаны из отломанных частей какого-то большого механизма, выглядели внушительно и тяжело. Запряженный в них изуродованный магистральный пылесос едва тянул, и гудел так жалобно, будто в нём сейчас что-то лопнет. Проходя мимо тележек, Эгер деловито заглянул под тряпку.

Никита молча вскинул брови – что там?

Друг выгнул губы, одобрительно покачал головой – что-то крутое!

Если бы Миша была рядом, она бы шлёпнула его по рукам, но в этот раз снова шли без неё. Эгер еще сильнее приподнял тряпку, выравнивая свою скорость с повозкой. Впереди что-то стукнуло, пылесос чихнул, Эгер вздрогнул и отдернул руку. Обогнав транспорт, и отойдя подальше, он со вздохом произнёс.

– Откуда они всё это берут?

– Музейщики? – уточнил Никита.

– Ну да… – Эгер поправил рюкзак, – музейщики.

Вопрос не требовал ответа, и Никита продолжил думать о своём. Из головы его никак не выходил образ магистрального пылесоса, переделанного под тягач. Старая машина была по-своему красива и элегантна, но музейщик отодрал от неё что-то спереди, оставив чернеющую рану с проводами, а сверху приварил кабину. Причем сделал это криво, асимметрично, на каких-то гнутых штырях. Сама кабина – тоже кусок чего-то другого: один её бок гладкий, ровный, глянцево синий, а остальные три – черные, неровные, словно заштопанные случайными кусками металла. И ступеньки до кабины – кривые, страшные, из стальных прутьев разного диаметра. Никита представил себе, какой могла быть эта машина в оригинале: ровные красивые бока, каждая деталь на своём месте, со своим предназначением, и все её части действуют дружно, зная свои функции и место в составе сложного механического организма. Ему вспомнился невыносимо красивый Тритон, и мальчик печально вздохнул. Вот бы еще найти хоть одну целую машину, да с нормальной головой, и чтобы всё в ней работало, и отзывалось на команды. А не как эта – что-то отломано, оторвано, искорёжено, или дополнено нынешними криворукими людьми.

Эгер остановился, прижимаясь к стене. Никита не заметил, как они свернули в разлом между секциями, на короткий путь до одного из дальних туннелей. Его друг еще сильнее вжался в стену, кивком указал вперёд, где мелькал чей-то фонарик и слышался расслабленный посвист. Света здесь было еще меньше, и тени лежали такие черные и густые, что походили на глубокие ямы. Мальчишки юркнули в темноту.

– Блин, какого черта ему здесь надо? – едва слышно прошептал Эгер.

Никита приложил палец к губам. К ним приближался человек в тёмном скафандре. На голове его была пышная шапка, а с шеи свисал платок в черно-белую полоску.

– Черт, – вырвалось у Никиты.

Этот полосатый платок – отличительный знак представителей Культуры Последнего Довода. Полосы означали не то бесконечность перемен, не то полосатость жизни. Миша говорила, что эти полосы, на самом деле, индикатор грязи – если их становится не видно, значит платок пора стирать.

Мужик в скафандре поравнялся с их тенью, остановился, достал из кармана конфетку и, очистив от фантика, отправил в рот. Чавкнул. На лице его зашевелились усы. Он вернул фантик в карман, сверкнул глазами по тени и отправился дальше. Взгляд его показался мальчишкам добрым.

– Патруль, – сказал Эгер.

– Сам вижу, – отозвался Никита.

– Вот бы твой шар умел создавать поле невидимости, – мечтательно произнёс Эгер.

– Чего? – протянул Никита.

– Ладно, забудь, – сказал Эгер. – Хотя… мне кажется ты его недостаточно испытываешь.

Никита не ответил. Шаги патруля удалялись.

– Нет, ну вот что им на жопе не сидится? – возмущенно продолжил Эгер.

– Кому?

– Да этим блин культуристам.

– Следят за порядком, – объяснил Никита.

– А камеры зачем? Датчики вон повсюду какие-то. Мигает тут что-то, – он указал рукой на ближайший к ним красный маркер, едва заметно моргавший из стены.

– Так они это всё ни фига не контролируют, – сказал Никита.

– Тебе откуда знать?

– Оттуда, – буркнул Никита, – просто.

– А кто их тогда контролирует? – возмутился Эгер.

– Не знаю, – задумался Никита, – хакеры, может.

– Если они, значит скрывают… – хмыкнул Эгер.

– Хотя не, вряд ли, откуда им? Я думаю, это там кто-то, – он мотнул головой вверх, и, подумав, добавил. – Или что-то.

Шаги культуриста переместились за угол, ребята выбрались из тени и отправились дальше. За ближайшим поворотом начинались запрещающие знаки и сетка. «Стой. Опасно. Радиация», «Проход запрещен», «Впереди завал», «Тупик» и прочие таблички, они висели на растянутой через проход сетке словно застрявшие в паутине мухи. Края сетки были приварены к стенам, но с одного угла сетка отгибалась. Мальчишки пролезли в эту щель. За сеткой действительно был тупик, однако слева от завала, в который упирался проход, имелась дверь, которая начинала ёрзать при появлении людей. Полностью она открыться не могла, что-то ей мешало, но ребятам было достаточно и небольшой щели. Каждый раз, когда Эгер, пропихнув вперед рюкзак и втянув живот, пробирался через этот узкий проход, Никита вспоминал историю про жабу, которая заползла под камушек, когда была еще маленькой, и так долго там сидела, что выросла, и когда захотела выбраться, то уже не смогла. Это было в книге Сола. Никита не знал, как выглядит жаба, но отчетливо представлял себя на её месте, когда повторял за другом проникновение в узкий проход. Что если когда-нибудь эта дверь не откроется, или откроется недостаточно, или они вдруг станут больше, они уже не смогут протиснуться в узкую щель.

– Вообще, Ник, идея твоя, конечно, отстой, – пробурчал Эгер, спускаясь по лестнице.

Никита не ответил.

– Да еще и обещание нарушим, – продолжил друг.

– Тихо.

Остановились, прислушались. Поводили фонариками, как тараканы усами, и двинулись дальше.

– Ник, а если он прочухает? – не унимался Эгер.

– Нет там никакого заряда, – прошептал Никита, – а если и был, то уже разложился.

– Так нет, или разложился? – съехидничал Эгер.

– Нет, – твёрдо ответил Никита.

– Откуда ты знаешь?

– Просто.

– Чувствуешь? – Эгер остановился, направляя фонарик в грудь Никите.

– Да.

– Понятно, – вздохнул Эгер.

У башни сделали привал, достали бутерброды, хотя есть не очень хотелось. Пожевали лениво. Никита погрузился в рюкзак с надеждой, что у него найдётся что-нибудь вкусное, или сладкое. Ему почему-то вспомнилась конфетка культуриста, причем так явственно, что даже послышался её запах – яркий, свежий, кисленький, прям слюнки потекли. А в рюкзаке ничего не нащупывалось: коробка с мелочевкой из отсека мертвеца. Шар, холодный, как смерть. И липкий на ощупь визор, который неожиданно подмигнул фиолетовой искоркой.

– Ай, – тихо вскрикнул Никита.

Вытащив визор, он замер, глядя как в том пульсирует загадочный фиолетовый пульс.

– Чего это? – оживился Эгер.

– Не знаю, только заметил.

Неожиданная догадка осенила Никиту, он встал и подошел ближе к башне. Индикатор замигал чаще.

– Да ладно… – протянул Эгер, догадываясь следом.

– Зарядник, – задыхаясь от волнения, произнёс Никита, и восторженно посмотрел на башню.

Эгер замер на секунду, а затем стал ходить с фонариком вокруг башни. Здесь оказалось чуть свободней, чем в коридоре, но всё равно слишком тесно, чтобы назвать это место парком.

– Это типа такое общественное пространство, что ли? – ухмыльнулся Эгер. – Как-то вот прям совсем не похоже. Ник, ты вот как думаешь, что здесь было?

Никита как загипнотизированный смотрел на мерцающий фиолетовый огонёк.

– Странное место, вообще-то, кругом столько дверей, – густым шепотом продолжил Эгер, – и все заварены. Причем хорошо так заварены… конкретно… и очень давно. – Он подошел к одной из дверей и провёл перчаткой по пыли. – Псевды так аккуратно не варят. Вот бы узнать, что здесь было! А?

– Как думаешь, сколько ему надо заряжаться? – спросил Никита.

– Долго, – объявил друг, – сто лет.

– Сто? Почему?

– Ну, он же триста лет разряжался, заряжается обычно быстрее.

Вздохнув, Никита поднёс загогулину еще ближе к башне. Над ними что-то хрустнуло.

– Ты же не собираешься здесь торчать пока она не зарядится, – спросил Эгер.

Никита не ответил.

– Ник, серьёзно, – но друг снова не ответил. – Блин, ну давай ты эту хрень тут оставишь, а на обратном пути заберем.

– Да?

– Конечно, кто её тут возьмёт?

Никита засопел и, видимо, нахмурился, но в темноте было невидно.

– Ну хорошо, ты вот заряжаешь эту фигулину, а мне что делать? Одному тащиться к мертвецу? Или домой? Ник!

Никита засопел сильнее, и как будто свирепее, но через секунду затих и стал пристраивать визор на полу под башней.

– Вот, – удовлетворённо произнёс Эгер, – правильно, и накроем чем-нибудь

Так и поступили. Пошли дальше, и пока не зашли за поворот, Никита оглядывался, не мерцает ли за спиной фиолетовый огонёк. Огонёк не мерцал, накрытый старой шапкой, но сердце мальчика продолжало так отчаянно колотиться, будто он рисковал потерять не просто вещь, хоть и бесконечно ценную, а вообще всё.

У пятнашки повернули, дошли до тупика. Мертвец лежал в отсеке, как и прежде, растекшись черной застывшей лужей. Закрепив фонарик на голове, Никита достал нож и принялся осторожно соскабливать пыль с пояса. Дело шло быстро и очень скоро он дошел до места, где пояс уходил под тело. Мертвеца необходимо было приподнять. Ругаясь и кряхтя, насколько это возможно было делать шепотом, Эгер ему помог. Как и предполагал Никита, стропы расходились от пряжки, шли через плечи, под мышками и между ногами, и сходились на спине в замок, заключая тело как будто в корзину. Никита попробовал подцепить один из этих ремней. Нож угрожающе выгнулся, больно надавив на палец, но стропа не поддалась. Эгер злорадно хмыкнул:

– Надо типа резать.

– Нельзя, – прошептал Никита, – всё испортим.

– А что всё? Ты хоть знаешь, что это?

– Нет, – едва слышно ответил Никита, – но это как-то связано с шаром. Вещи похожие.

– Как это похожие, – удивился Эгер. – Черный шар и это? Похожие? Ник, серьёзно?

– Да, – отрезал Никита. – Его надо забрать домой.

Эгер едва не выронил фонарик:

– Чего?! Ты с ума сошел?

– Нет. Тут замок, здесь мы его не вскроем. Чтобы отделить стропы, нужен дегризер. Всё это потребует много времени. Пока отмокнет… короче, нужно забрать домой и там спокойно разобрать.

– Ты чокнулся?! – Эгер схватил фонарик и начал топтаться вокруг мертвеца, отчаянно нашептывая всевозможные проклятия.

– Он же лёгкий, – попробовал успокоить его Никита, – ну… не очень тяжелый, вдвоём утащим.

– Утащим, Ник, конечно утащим, только вот фигня, кругом датчики.

Никита задумался.

– Они начнут орать, – продолжил Эгер, – если решат, что мы что-то не то делаем. А мы реально будем тащить чертов труп в жилую зону, через периметр. Ты знаешь, что с нами сделает патруль, если засечет? Да блин, нас тупо могут двери отсечь, и будем куковать с тобой пока не растечемся как этот мертвяк. Ник, это реально дичь, ты же понимаешь?!.. давай уж как-нибудь здесь его вскроем…

– Его не надо вскрывать…

– А я вот не знаю, – Эгер раскраснелся так, что это стало видно даже в полутьме, – сначала пояс, потом еще что-нибудь, так дело дойдёт и до внутренностей!.. тебе потребуется его мозг, ну или типа еще что-то…

– Эха, ты чего несешь, – Никита поднял взгляд на друга, – какой мозг?

– Понятия не имею, это у тебя нужно спросить, что ты там снова поначувствовал, – сказал Эгер и выругался почти по-взрослому. – Может у него внутри что-то спрятано, кости металлические, голова, имплант какой-нибудь....

Никита свёл брови и задумался.

– Вот! Началось! – заметив сомнения на лице друга, Эгер с ужасом выставил вперед палец, глаза его побелели, – Вижу! Ты решил его вскрыть. Ник, ты сумасшедший. Что скажет твоя мама? Вот она точно не обрадуется, когда ты домой мертвяка притащишь… а потом еще и резать начнёшь!

Никита улыбнулся. Эгер заметил улыбку и, хмыкнув, тоже улыбнулся. Никита начал смеяться, Эгер тоже. Они стали смеяться вдвоём, в полный голос, представляя лицо мамы Никиты, лица Миши и других мальчишек, все их гримасы, выпученные глаза и всё остальное. Смеялись долго, забористо и до слёз, пока Никита не услышал ногами «лишний» стук:

– Тихо!

Эгер тут же стих.

– Блин. Валим, – он сорвался с места, подхватывая рюкзак.

– Стой! – Никита указал на мертвеца.

– Ты дурак?

– Они заметят, что мы его трогали и тоже заберут. Нельзя оставлять.

– Нет, Ник, ты реально чокнутый, – выпалил Эгер.

– Поможешь? – Никита приподнял мертвеца с одной стороны, тот выглядел как застывшая капля клея, только очень большая.

– Ладно, цени, – Эгер распахнул рюкзак и выудил из него самоотталкиватель, посмотрел на него с любовью, – сколько раз выручал, классная хрень.

Они подсунули устройство под мертвеца, Эгер нажал кнопку: тело, покрытое металлической коркой, приподнялось над металлическим полом и тут же завалилось на бок.

– Я потащу, а ты придерживай, – сказал Эгер.

Никита кивнул. В коридоре они едва не бежали. Стук в ногах как будто не приближался. У пятнашки встали, прислушались. Выдохнули, пошли спокойней. Никита представил себе весь маршрут до сетки с предупреждениями, где надо было протиснуть эту огромную неудобную лепешку в совсем небольшую дыру. По пути была еще лестница и узкая дверь.

У башни сделали привал. Никита бросился к визору. Трясущимися от волнения руками приподнял старую шапку – фиолетовый огонёк не горел, зато сам визор отвечал на его прикосновения едва заметными голубоватыми переливами, отчего у мальчишки перехватило дыхание. Ни одна, даже самая дорогая вещь, из всех, что ему прежде доводилось видеть, не возбуждала в нём такого волнения, как эта: чистая, нетронутая, красивая. Настоящее чудо.

– Красиво, – согласился с ним Эгер. Он стоял сбоку и тоже разглядывал инопланетную загогулину. – Как им пользоваться, знаешь?

– Нет, – с внезапной гордостью объявил Никита.

– Отлично, – хмыкнул друг.

– Тритона спросим.

– Тритона? – вскинул брови Эгер и с едкой ухмылкой продолжил, передразнивая монотонный голос робота. – Какого лысого вы докопались до трупа? Человек он и мёртвый человек.

– Ну он же не взорвался, – сказал Никита.

– Еще, – Эгер сделал паузу, обозначая важность этого слова. – Еще не взорвался. Может он у тебя дома бахнет.

– Ага, – улыбнулся Никита, – как раз, когда мама такая заходит, и тут он как даст!

Они снова рассмеялись.

– Не взорвётся, – Никита посветил фонариком на иероглиф. – Эха, ну вот где ты тут видишь взрывчатку? Где ей тут быть?

– Ну, – посмотрел на труп Эгер, – пятьсот костей человека я тут тоже не вижу.

– Не пятьсот, а двести восемь.

– Пофиг. Видно только череп, и то наполовину.

Никита бережно переложил визор в рюкзак. Обернув шапкой, пристроил в отдельном клапане.

Дорога домой заняла намного больше времени. Чтобы скрыться от датчиков и культуристов, они накрыли окаменевшее тело большим куском старого пластика. Выглядело так, будто мальчишки несли домой огромный телевизор. Вот только в комнате Никиты не нашлось достаточно места, чтобы положить мертвеца. Пришлось разместить его у стены за дверью. Дверь открывалась в комнату, а не сдвигалась по стене, как обычно, так что в открытом состоянии дверное полотно надёжно прятало поселившийся в комнате труп.

Закончив помогать, уставший и злой Эгер уставился на шар. Взгляд показался Никите тревожным. Он узнал это выражение – друг не любил просить.

– Эха, слушай, – с лёгким волнением произнёс Никита, – я сейчас буду этим заниматься, – он кивнул на мертвеца, – ну и визор надо как-то, тоже. Ты не мог бы шаром заняться? А то у меня времени…

– Вообще не вопрос, – глаза друга вспыхнули, он тут же схватил шар.

– Здорово, – улыбнулся Никита, – Спасибо. Только не бросай… а то вдруг разобьётся.

6. Вирусы?

Содержать птицу оказалось непросто. Ассортимент обычного продуктового магазина состоял из порошков и консервов, свойства которых были изучены, проверены и безопасны для человека. О птицах речи не шло. Другие продукты продавались музейщиками. У этих было много коробочек, бутылочек, баночек и пакетиков с загадочным содержимым, о котором они имели довольно своеобразное представление. Что из этого относилось к еде, а что к бытовой химии, определялось или интуитивно, или по опыту расшифровки стёршихся этикеток, или по отзывам постоянных покупателей. Правда, отзывались люди не часто, а когда съедобное оказывалось невкусным, продавцы объявляли это полезным и поднимали цену. Поэтому, покупать продукты у музейщиков было интересно, но волнительно. К разведенным порошкам и консервам птица была равнодушна, и Миша отчаянно надеялась, что ей как-нибудь повезет, и среди старых баночек и пакетов случайно найдётся что-нибудь особенное, что спасет от голода её птицу. Которая уже начала терять перья, ложилась на живот и часто дышала. Но ничего не находилось. Кислые желейные закорючки под названием «Пипы Сипули» птица только разглядывала, а жгучие треугольнички «Ой-ай» клевала, но перья летели всё равно. Девушка была близка к отчаянию.

У мальчишек дела тоже шли непросто.

Никита долго и осторожно возился с мертвецом. Работать приходилось тайно, пока в отсеке не было мамы. Необходимо было очистить и отделить от тела расходившиеся из пояса стропы. При этом он чувствовал, что их ни в коем случае нельзя рвать. Очищенные от металлической пыли, они оказались гибкими, мягкими и как будто пустыми внутри. Когда пояс был, наконец, снят с черного тела, а сам мертвец окончательно закреплен за дверью, Никита взял в руки этот свой новый трофей, осмотрел его, и с замиранием сердца надел. Застегнул пряжку, подтянул стропы, встал перед зеркалом. И почувствовал себя полным идиотом – ребенком, нацепившим родительские очки. Этим поясом, как и шаром, надо было как-то управлять. Наверное, он и занимался им так старательно, потому что это было доступное дело с понятным результатом, а вот что делать с визором – на этот счет идей не было никаких. Как только он ни крутил этот предмет, где только ни нажимал, ни давил, ни сгибал (загогулина оказалась гибкой), он даже пробовал его покусывать, но кроме солоноватого привкуса на губах – ничего. Визор отзывался голубоватым светом в местах прикосновения и больше не делал ничего. Впрочем, Никита и не знал, что он, вообще, должен делать. Каким образом с его помощью можно было управлять, например, черным шаром?

Чтобы отвлечься, он читал. Большая часть написанного была непонятна, но именно эта непонятность и отгоняла раздражавшие его назойливые мысли о нерешенных загадках.

«Все его звали Маугли, хотя на мальчика из рассказов Киплинга он походил мало, разве что смуглой кожей. На мой взгляд, он выглядел скорее, как Дерсу Узала. Смуглый, низенький, жилистый мужичок с большой лохматой головой и широкой, беззубой улыбкой. Всегда в зелёных армейских штанах и куртке. Хотя нет, пара зубов у него была, как раз чтобы перекусывать леску. Мне казалось, что он не родился, как все обычные люди, из чрева матери, а вылез из земли прямо здесь, на Камчатке, где-нибудь на опушке леса, как гриб. Или как камень, на склоне горы, где по весне течет быстрая извилистая река, скачет рыба и пасутся медведи. Маугли говорил мало и только по делу. Однажды, мы сплавлялись по реке Быстрая, оказавшись в его лодке. Было жарко, но он сидел в своей бессменной зеленой одежде и в высоких резиновых сапогах. А у нас на ногах были ботинки, которые мы считали непромокаемыми. На тихом течении Маугли поглядывал на них и ухмылялся. Мы поняли почему, когда нас захлестнула первая волна, а затем вторая и третья. Когда мы проходили быстрые места, Маугли кричал то «греби», то «табань». Первая команда означала, что нам надо грести вперед, вторая – назад, то есть тормозить. Скоро мы промокли насквозь, и на лице Маугли засияла улыбка.

– Не промокает только резина, – заявил он, глядя, как мы стучим ботинками по луже на дне лодки.

Мы тоже улыбались, подумаешь ноги промокли – мы все промокли, с ног до головы ни одного сухого места, а Юля из соседней лодки так вообще искупалась. Выпала в реку под веселый смех друзей. Ведь на «ровном же месте». На привале мы уже не боялись воды, и вытаскивали лодку на берег, стоя по колено в потоке, в наших «непромокаемых» ботинках из «дышащего» материала. Маугли всё это время был в своих высоких резиновых сапогах. Я прямо кожей чувствовал, как преют у него в этой резине ноги.

А вечером он присел к костру, снял сапог и, опрокинув его, вылил на землю воду. Довольно много воды. А затем из второго сапога еще больше. Теперь уже был наш черед смеяться: «Что, Маугли, только резина не промокает?»

– Ник, слушай, – Эгер завалился к Никите без стука, бросил отрешенный взгляд на мертвеца, и продолжил, розовея и покусывая ногти, – а у тебя не было такого, чтобы шар стал… эм… ну, чтобы к нему всё липло?

– Липло? – недоуменно переспросил Никита. – Нет, такого не было.

– Странно, – поскрёб затылок Эгер, – ты уверен?

– Да. А у тебя к нему что-то прилипло?

– Ну… да, – потёр лоб Эгер, глаза его забегали вокруг Никиты.

– Ну так отлепи, – сказал Никита, – а шар вымой. И руки заодно. К ним у тебя, наверное, тоже всё прилипает.

– Да… да… – почесал нос Эгер, – помою, конечно… потом… ну, когда отлеплю.

– Так, а что у тебя к нему прилипло? Пыль?

– Ха ха, как смешно. Хотя, пыль, наверное, тоже.

– А что?

– Многое, – скривился Эгер, – считай всё.

– Что всё? – удивился Никита.

– К нему всё прилипло, – повторил Эгер мрачно, – и не отлепляется. Ты не знаешь, как это можно… ну, то есть у тебя… ну, есть же этот визор… Тритон сказал им же можно как-то… ну… типа управлять…

– Визор-то есть, – вздохнул Никита.

– А ты не мог бы это выяснить? – облизал губы Эгер, – как-нибудь побыстрее… а то у меня родители… ну это… типа волнуются.

– Эха, скажи нормально, что произошло? – забеспокоился Никита, – ты сломал шар?

– Нет, конечно, – замотал головой Эгер, и подумав добавил, – тебе лучше посмотреть.

Пошли смотреть. Эгер жил с родителями в большом отсеке недалеко от потока, так что по пути встречалось много людей с водой – профессиональных водовозов и женщин с большими тяжелыми баками. Их приходилось пропускать. Никите вспомнился эпизод из книги, где описывалась стоянка рядом с ручьем, впадавшем в небольшое озеро на вершине горы. Он задумался, откуда могло браться столько воды там, на Земле? Вспомнил про дождь, когда вода падала прямо с неба, и посмотрел вверх. Над ним был потолок.

Обычно Эгер сопровождал водовозов смешными комментариями, мол у этого колесо в телеге меньше других, у другого вода сейчас прольётся, потому что транспорт разваливается на ходу. Но в этот раз он шел молча, провожая препятствия сердитым взглядом, нетерпеливо сопя и размахивая руками. Пришли. Дверь в комнату Эгера отъехала в сторону.

– Эха, – губы Никиты скривились в ухмылке, – а ты не пробовал прибраться? Вещи по местам разложить…

– Ха, ха, – саркастически отозвался Эгер, – дай что-нибудь. Или нет, погоди, – он начал рыться в карманах.

В самом центре комнаты Эгера располагалась гора хлама. Вначале она показалась Никите простой кучей мелких вещей, обычно разбросанных по комнате друга в произвольном порядке, но в этот раз почему-то собранных в одном месте. Однако, присмотревшись, он заметил, что некоторые вещи расположены странно. Например, один карандаш буквально торчал из кучи почти горизонтально.

– Там внутри твой шар, – пропыхтел Эгер, перебирая мелочи из карманов, – вот!

Он поднял перед собой обёртку от чипсов с выцветшей надписью на незнакомом языке и стал отчаянно её комкать. Затем, приблизившись к куче хлама и простреливая Никиту многозначительным взглядом, подкинул её в руке. Обёртка поднялась над ладонью, но вместо того, чтобы вернуться на неё, она, ускоряясь по изогнутой траектории, отправилась к куче. Там, коснувшись фигурки солдатика, она остановилась и сплющилась, словно прижимаясь к нему.

Никита отшатнулся.

– Не-е, – распихивая добро по карманам, сказал Эгер, – человеку не опасно… пальцы не прилипают.

– Так ты сними всё, – посоветовал Никита, снова приближаясь к куче.

– Ага, умник! – хмыкнул друг. – Не снимается.

Никита наклонился к куче и попробовал отлепить от солдатика обертку, но та действительно, приклеилась намертво, даже краешек не отгибался. Он дёрнул карандаш, тот сломался.

– Ник, ну блин…

– Извини… – убрал руку Никита.

– Вот, – тяжело вздохнул Эгер, – родители переживают, что я в комнате развёл бардак… сдвинуть его тоже не получается, там в глубине все мои гантели и баночка с припоем.

– А головы? – спросил Никита.

– И головы, – снова вздохнул Эгер, – всё… говорю же.

– Сильно, – почесал за ухом Никита, – а что ты делал с шаром, что он вот так себя повёл?

– Много чего, я уже не помню.

– Эха, – Никита заглянул в глаза друга, – а как же научный подход?.. так же нельзя. Надо всё записывать. А то ведь алхимия какая-то.

Голова Эгера упала. Уши сделались красными, как огонь. В руках Никиты появилась загогулина визора. Он стал рисовать им в воздухе различные фигуры перед шаром и шептать:

– Ули-гугули, швабра-матабра, шар-прилипар…

Эгер поднял голову, глаза его заблестели, лицо озарилось надеждой.

– Верни Эхе его головы, – продолжил Никита, – фигурки, булавки, коробочки, затиралы и фломики, а так же карандаш, гантели и баночку с припоем…

– И ножик перочинный, – вставил Эгер.

– И ножик перочинный, – повторил Никита, присматриваясь к содержимому кучи, – и козявочницу, и домашние тапки, и валик… и весь пластик, и вообще всё, что к тебе прилипло верни немедленно, а сам вернись в базовое состояние, какое было прежде. Швабра-кадабра, буль-бидубуль, трямс-пампарамс.

Оба рассмеялись.

– Надо идти к Тритону, – отдышавшись, сказал Никита.

Так и сделали. Выждав подходящий момент, пошли втроём. Миша плелась грустная и всё время отставала. Вместо бутербродов у неё были какие-то полезные, но безвкусные сухари, так что с ней пришлось делиться. На привале у башни ели молча, каждый думал о своём. Никита крутил в руках загогулину, которая подмигивала фиолетовым огоньком. Эгер, скомкав обёртку, начал бродить, осматривая расположенные вокруг стены. Некоторые он пробовал толкнуть, у других пытался оттереть обёрткой место, где должен был находиться замок. Такой, чтобы открыть дверь, прижав к нему палец. Но замков не находилось.

– С чего ты решил, что это вообще двери? – неожиданно спросил его Никита.

– А что? – фонарик замер.

– Не знаю, – сказал Никита, – это даже не похоже на двери. И замков там нет.

– И замков там нет, – вздыхая повторил Эгер. – Странное место.

– В этом месте, вообще, всё не так, как везде, – сказал Никита. – Отсеков нет, туннели длинные и круглые.

– Что значит круглые? – оживилась Миша.

– Круглые – это значит, что потолок не ровный.

Два фонарика устремились вверх. Потолок действительно был полукруглый.

– О-о-о, – изумлённо выдохнул Эгер, – а я не замечал.

Он обвёл фонариком своды, которые собирались над башней огромной многогранной каплей.

– Может это окна… – предположила Миша. – и здесь всё из стекла. Раньше было красиво… и блестело.

В темноте послышалось тщательное чесание чьего-то затылка. Эгер начал рыться в рюкзаке:

– Блин, у меня же и ножик засосало… Ник, можно твой?

Никита достал из своего рюкзака ножичек, протянул в пятно света. Взяв его, Эгер отправился к стене и принялся скоблить лезвием металлическую пыль. Наконец, сквозь скрежет и пыхтение пробился резкий визгливый звук. Ребята вздрогнули.