Текст книги "Дом свиданий"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dom-svidaniy-47172.jpg)
Автор книги: Ален Роб-Грийе
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
В этот час улица почти безлюдна. Влажная тяжёлая духота в городе изматывает сильнее, чем обычно. Деревянные ставни на окнах магазинов закрыты. Огромная чёрная собака останавливается перед хорошо знакомым ей входом: узкие тёмные ступени крутой лестницы начинаются прямо с улицы, без всяких дверей и коридоров, и ведут во мрак, куда взгляд не в силах проникнуть. Сцене, которая сейчас разыгрывается, явно не достаёт определённости… Девушка быстро оглядывается по сторонам, словно желая убедиться, что за ней никто не следит, и торопливо, насколько ей это позволяет длинное облегающее платье, взбегает по ступеням. И тут же спускается вниз, прижимая к груди довольно толстый бесформенный конверт из серой бумаги, набитый, кажется, песком. А что же в это время делал пёс? Если – как всё на это указывает – он не поднялся вместе с девушкой по лестнице, то ждал ли он её спокойно внизу, освобождённый от поводка? Возможно, девушка привязала его к какому-нибудь кольцу, скобе или перилам (но у этой лестницы нет перил), к дверной ручке (но и двери нет), к петле, крючку, наконец, к старому гвоздю, кое-как загнутому, искривлённому и изъеденному ржавчиной, который торчит где-то из стены? Но гвоздь вряд ли надёжен, а необычное присутствие пса, явным образом обнаруживающее этот дом, могло бы совсем некстати привлечь внимание нежелательных наблюдателей. А быть может, посредник стоял в темноте, почти в самом низу лестницы, так что служанке-евроазиатке достаточно было, не выпуская поводка, подняться на две-три ступеньки, протянуть руку за конвертом или пакетом, который держал наготове невидимый нам человек, и тут же возвратиться? Или у лестницы кто-то стоял, тот, кому заранее было известно об этом свидании, и ему стоило только протянуть руку, чтобы взять поводок, который передала ему девушка, торопливо поднимаясь по узкой лестнице к посреднику, ожидающему её в своей комнате, кабинете, бюро или конторе?
Но и с этим вариантом нельзя, к сожалению, согласиться – собака слишком бросается в глаза. Впрочем, как бы то ни было, конец эпизода оказывается неожиданным, поскольку речь идёт вовсе не о доставке конверта, а о молоденькой девушке, похожей скорее на японку, чем на китаянку. И вот все трое уже стоят на блестящих плитах мостовой перед темнеющим входом: служанка в облегающем, с разрезом на боку платье, японка в чёрной плиссированной юбочке и белой школьной блузке, каких тысячи встретишь на улицах Токио или Осаки, и огромный пёс, который подходит к незнакомке вплотную и, задрав морду, долго её обнюхивает. Эта сцена не подвергается ни малейшему сомнению: пёс обнюхивает потрясённую, прижавшуюся к стене молоденькую девушку, вынужденную терпеть прикосновения морды страшного зверя к бёдрам и животу, а служанка следит за ней холодным взглядом, удерживая плетёный поводок так, чтобы зверь мог беспрепятственно двигать головой, шеей и т. д.
Кажется, я уже говорил, что леди Ава устраивала представления для своих гостей на маленькой сцене частного театра в Небесной Вилле. Именно об этом эпизоде, несомненно, и идёт сейчас речь. Зрители сидят в тёмном зале. Горят только огни рампы, тяжёлый занавес медленно раздвигается, за ним новая декорация: высокая стена и узкая крутая лестница, которая кончается неизвестно где, ибо выше десятой ступени глаз ничего уже не видит – сплошной мрак. Большие бесформенные валуны приводят на ум подземелье и даже подземную тюрьму, судя по боковым стенам, левой и правой, не слишком глубокую. Грубо обработанные плиты пола кое-где блестят – от сырости или от старости. Единственное отверстие в стене – уже описанный лестничный проём, узкий и сводчатый. Тут и там чернеют железные кольца, вмурованные в стены на разных уровнях и размещённые неравномерно, с колец свисают тяжёлые ржавые цепи, одна из них длиннее остальных и, ниспадая на каменный пол, образует на нём что-то вроде неправильной буквы Б. К одному кольцу справа, у самой лестницы, привязан поводок, собака лежит возле нижней ступеньки, высоко подняв голову, и словно бы сторожит вход. Прожектора направлены на зверя, свет их неярок. Когда вся сцена тонет во мраке и остаётся видна только собака, высоко на лестнице загорается яркий, но далёкий свет, и обнаруживается, что верх лестницы замыкает железная решётка, строгая, без всяких украшений, чёрные вертикальные линии которой резко выделяются на светлом фоне.
Собака поднимается и начинает рычать. За решёткой появляются две молодые женщины: та, что повыше, поднимает решётку и проходит, подталкивая перед собой другую. Лязгают металлические засовы, решётка опускается. Какое-то время никого не видно, темнота поглощает обеих, начиная с ног, как только женщины начинают спускаться; они возникают вновь лишь в самом низу лестницы, в свете прожекторов: это, конечно же, служанка-евроазиатка и молоденькая японка. Служанка быстро отвязывает пса – на протяжении всего действия она держит в руке плетёный поводок – а японка, напуганная его грозным рычанием, пытается скрыться в глубине сцены, слева от лестницы, прижавшись спиной к острым выступающим камням. Пёс, прошедший для этого специальное обучение, должен догола раздеть невольницу, на которую свободной рукой показывает служанка, устремив указательный палец на плиссированную юбочку. Зверь клыками раздирает на японке одежду, ничего на ней не оставляя, и один за другим срывает лоскутья, не причиняя телу никакого вреда. Царапины – впрочем, их немного – самые поверхностные и абсолютно безвредные: зрелища они ничуть не портят, скорее наоборот.
Девушка, исполняющая роль жертвы, вытянулась, как струна, и всем телом прижалась к стене, словно желая в неё войти, только бы ускользнуть от страшных клыков; правдоподобие действия требует, конечно, чтобы она закрывалась руками. Когда девушка поворачивается лицом к стене, всё ещё под воздействием инстинктивного страха, который должна испытывать (и, вероятно, испытывает, ибо выступает сегодня впервые), она ещё выше поднимает согнутые в локтях руки и закрывает ладонями волосы, что оправдано исключительно с эстетической точки зрения и вносит в разыгрываемый спектакль некоторое разнообразие. Прожектора, нацеленные на голову пса, освещают разные части тела девушки – бёдра, плечи, грудь. Но всякий раз, когда служанка полагает, что обнажение достигло особо живописной стадии – зрителям открылись новые части тела или в ткани возникли новые дыры – она натягивает плетёный поводок и вполголоса отдаёт короткий приказ: «Стоп!», который звучит, как щёлканье кнута. Зверь недовольно пятится и исчезает во мраке, а круг света, падающего на невольницу, расширяется и показывает её всю, спереди, со спины, сбоку, в зависимости от той части тела, которую демонстрируют зрителям.
Гости леди Авы, собравшиеся в зале маленького театра, вполголоса обмениваются замечаниями. Каждая начинающая актриса – а сегодня выступает начинающая – вызывает вполне понятный интерес. Самые пресыщенные посетители театра пользуются случаем, чтобы вернуться к занимающим их темам: расписанию движения пароходов, банкам в коммунистических странах, жизни в сегодняшнем Гонконге. «В антикварной лавке, – говорит краснолицый толстяк, – всегда можно найти занятные вещицы прошлого века, которые по западным меркам считаются чудовищными». После чего описывает в качестве примера одну из таких вещиц, но говорит при этом шёпотом, поднося губы к самому уху наклонившегося к нему слушателя. «Конечно, – добавляет он чуть позже, – это совсем не то, что было раньше. Но при определённом старании можно достать адреса тайных домов развлечений – это настоящие дворцы… Какая там обстановка, какие салоны, сады, потайные комнаты – нам, европейцам, такое и не снилось!» И вдруг без всякой связи с только что изложенным, начинает рассказывать о смерти Эдуарда Маннера. «Вот это был человек!» – говорит он напоследок. Он подносит к губам бокал шампанского, на две трети уже пустой, и, неестественно запрокинув голову, одним глотком допивает остаток. Потом ставит бокал на белую, уже несвежую скатерть, рядом с увядшей кроваво-красной китайской розой, лепесток которой, придавленный хрустальной ножкой, кажется подставкой.
После чего оба проходят через весь салон, где последние, словно забытые гости образуют случайные группы и наверняка сразу же расходятся, каждый в свою сторону. Действительно, в следующей сцене тот из них, что повыше, – его называют Джонсоном, а иногда Американцем, хотя он англичанин, – разговаривает перед широким зашторенным окном с молодой светловолосой женщиной по имени Лаура или Лорена, той самой, что сидела недавно на красном диване рядом с леди Авой. Они ведут быстрый напряжённый диалог, сводя разговор к самому главному. С улыбкой почти презрительной и во всяком случае насмешливой сэр Ральф (по прозвищу Американец) склоняется, подчёркивая напряжённость позы, – словно издеваясь – перед молодой женщиной и коротко объясняет ей, чего именно он от неё хочет. Лаура (или Лорена) поднимает огромные, до этого устремлённые в пол глаза, внезапно поворачивает к своему собеседнику лицо с удивительно гладкой кожей и смотрит на него взглядом безмерным, повинующимся, бунтующим, покорным, пустым, невыразительным…
В следующей сцене оба они шагают по широким величественным ступеням. Глаза молодой женщины вновь опущены, голова наклонена; поднимаясь всё выше и выше, она слегка поддерживает подол белого, необычайно широкого платья, чтобы край его не касался чёрно-красного ковра, прижатого на каждой ступени медным прутом, который крепится сбоку толстыми кольцами и заканчивается с каждой стороны небольшой стилизованной шишкой. Мужчина идёт чуть позади, не сводя с дамы безразличного, страстного, холодного взгляда, охватывающего всю её фигуру, от крохотных ножек в туфельках на тонком каблуке до склонённой шеи и атласной кожи обнажённых плеч, которые блестят, когда женщина проходит под канделябрами в форме тирсов, равномерно освещающими лестничные пролёты. На каждой площадке стоит слуга-китаец, застывший в неестественной и слишком вычурной позе – не отличить от тех фигурок из слоновой кости, что продаются в антикварных лавках Колуна: у одних плечо высоко поднято, локоть выдвинут вперёд, согнутая рука и растопыренные пальцы прижаты к груди, у других скрещенные ноги или вывернутая шея, чтобы иметь возможность наблюдать за чем-то, не поворачиваясь всем телом. Взгляды прищуренных глаз пронзают тех двух, что поднимаются по ступеням. С точностью часового механизма слуги один за другим невероятно медленно поворачивают свои восковые лица слева направо и смотрят проходящим вслед, а те, глядя прямо перед собой, идут между канделябрами и вертикальными столбиками, поддерживающими перила, неторопливо ступая по толстому ковру в чёрных и красных полосах, прижатому на каждой ступени медным прутом.
И вот они в комнате, напоминающей покои восточных дворцов, где тусклым светом горят маленькие лампочки под абажурами, красновато мерцают в углах, а большая часть комнаты тонет в полумраке. Как, например, то место у самого входа, где стоял сэр Ральф, закрыв за собой дверь и повернув ключ в массивном, выполненном в стиле барокко замке. Прислонившись спиной к тяжёлой деревянной створке, словно защищая вход, сэр Ральф осматривается, глядит на кровать с резными столбиками по краям, на чёрное атласное покрывало, на пушистые ковры и всевозможные инструменты, изысканные и совсем варварские, которые молодая женщина – также стоя неподвижно, но в более освещенном месте – старается не замечать, не отрывая взгляда от пола.
Безусловно, в этот момент краснолицый толстяк и начинает рассказывать о каком-то из этих инструментов, но слишком тихо и как раз в ту минуту, когда представление на сцене после короткой паузы возобновляется. Служанка-евроазиатка делает шаг вперёд. Властное «Взять!» сопровождается жестом левой руки, направленной на живот японки и подсказывающей псу, какую часть одежды он должен сейчас сорвать. Круг яркого света падает на указанное место. С этой минуты в опустившейся на зал тишине слышны только короткие команды, отдаваемые почти невидимой служанкой пронзительным шёпотом, глухое рычание чёрного пса да иногда вздох трепещущей жертвы. Когда японка совсем обнажена, в зале раздаются негромкие аплодисменты, чуть отставшие от мгновенной реакции прожектора. Молоденькая актриса делает три танцевальных шага к рампе и кланяется. Показанное представление, традиционное в некоторых областях Китая, встретило, как обычно, тёплый приём у собравшихся сегодня английских и американских гостей леди Авы.
Служанка-евроазиатка (если не ошибаюсь, её зовут Ким), не сделала, как и пёс, ни одного движения, хотя последние аплодисменты в зале уже стихли. Она напоминает витринный манекен, который держит на поводке огромную, выполненную в натуральную величину собаку с открытой пастью, чуть присевшую на лапы и навострившую уши. Без малейших эмоций смотрит служанка на обнажённую девушку, которая вернулась на прежнее место у каменной стены; повернувшись на этот раз к зрительному залу спиной и слегка перегнувшись в поясе, японка стоит, чуть приподняв плечи и поправляя обеими руками собранные на затылке чёрные волосы. Взгляд служанки, медленно скользнув по её телу, останавливается на свежей царапине, пересекающей золотистую кожу с внутренней стороны левого бедра: там видна капля быстро застывающей крови.
А вот она идёт вдоль современных высотных зданий Колуна в окружении темноты, гибкая и в то же время напряжённая, спокойная и в совершенстве владеющая собой, за огромным псом, который с силой тянет, но не рвёт плетёный кожаный поводок; она не поворачивает головы ни налево, ни направо, не смотрит, даже мельком, на витрины роскошных магазинов с выставленными там модными товарами, на коляску, которую китаец-рикша, быстро перебирая босыми ногами, толкает ей навстречу по проезжей части, скрываясь за стволами огромных фиговых деревьев.
Между стволами равномерно мелькает тонкий гибкий силуэт в узком платье из сверкающего в темноте белого шёлка. Моя рука, лежащая на молескиновой подушке, пропитанной влажным душным воздухом, снова нащупывает треугольную дыру, из которой высовывается пучок липкого конского волоса. Внезапно, без всякого повода в памяти всплывает обрывок фразы, что-то вроде: «…в окружении роскошных катакомб убийство с необязательными, в стиле барокко, деталями…» Ноги рикши мерно шлёпали по гладкому асфальту; попеременно взлетающие вверх грязные ступни напоминали подошвы ботинок, которые, словно опахало, завершались пятью пальцами. Ухватившись за подлокотники, я высунул голову наружу, чтобы оглянуться: белый силуэт исчез. Наверняка это была Ким (она невозмутимо прогуливала одного из огромных псов леди Авы) – последний человек, которого я видел той ночью, возвращаясь с приёма на Небесной Вилле.
Закрыв за собой дверь, я попытался восстановить в памяти весь вечер, все виденные мной сцены, одну за другой, начиная с той минуты, когда вошёл в сад виллы, наполненный пронзительным, настойчивым, оглушительным звоном ночных цикад, этих шумных обитателей травы и деревьев, ветви которых нависают над аллеей и протягивают навстречу одинокому страннику, неуверенно продвигающемуся сквозь густой мрак, листья в форме ладоней, стрел или сердец, воздушные корни, ищущие, за что бы зацепиться, и цветы с резким, сладковатым, чуть гниловатым запахом, освещённые вдруг вырвавшимся из-за причудливого изгиба аллеи голубоватым отблеском, исходящим от стен дома, украшенных алебастром под мрамор. Там, посреди небольшой поляны высокий мужчина в вечернем костюме разговаривает с молодой женщиной в длинном, белом, с большим декольте платье, широкий подол которого стелется по земле. Приблизившись, я без труда узнаю Лауру – новую протеже хозяйки дома – в обществе некоего Джонсона, которого зовут сэр Ральф, того самого американца, что недавно объявился в колонии.
Лаура и сэр Ральф не разговаривают. Они стоят на некотором отдалении друг от друга: их разделяет около двух метров. Джонсон смотрит на молодую женщину, она не отрывает взгляда от земли. Сэр Ральф пристально рассматривает Лауру сверху донизу и делает это невероятно медленно; глаза его задерживаются на её груди, обнажённых плечах, грациозной, слегка склонённой набок шее, исследуют каждую линию, каждую складку, но всё это с характерной для него миной безразличия, которой он, вероятно, и обязан своим английским прозвищем. После чего он с обычной усмешкой произносит: «Отлично. Как вам будет угодно».
Проходит минута молчания, прежде чем мужчина склоняется в почтительном поклоне, явно издевательском и означающем, что сэр Ральф собирается удалиться, но в это мгновение Лаура поднимает голову и протягивает руку, словно просит обратить на неё внимание, или молит о последней отсрочке, или пытается предотвратить что-то неумолимо надвигающееся. И произносит медленно, чуть слышно: «Нет. Останьтесь… Прошу вас… Не уходите». Сэр Ральф снова склоняется в поклоне. Выражение лица у него прежнее, как если бы он ни на мгновение не сомневался, что события будут развиваться именно так: сейчас он услышит фразу, каждое слово, каждую паузу, каждую интонацию которой знает заранее. Впрочем, молчание несколько затягивается. Но вот они, долгожданные слова, падают одно за другим из уст его дамы, которая, конечно же, выдержала предусмотренную паузу и теперь говорит, поднимая наконец глаза: «Прошу вас… Не уходите». Только после этих слов он может покинуть сцену.
Отдельные хлопки, также предусмотренные нормальным течением спектакля, сопровождают его уход. Загораются люстры, медленно опускается занавес, скрывая актрису, которая одиноко стоит на сцене, в профиль к зрительному залу, лицом к кулисам, где только что исчез герой, рука по-прежнему протянута, уста приоткрыты, словно она хочет произнести какие-то слова, которые изменят весь ход пьесы, то есть готова уступить, признать своё поражение, утратить честь, восторжествовать, наконец.
Но первый акт уже кончился, опустился тяжёлый занавес из красного бархата, и зрители немедленно возобновили прерванные разговоры. После нескольких мимолётных замечаний, касающихся актрисы, которая значится в программе как Лорена Б., каждый возвращается к интересующей его теме. Мужчина, побывавший в Гонконге, снова говорит об устрашающих скульптурах Тигриного Парка: помимо группы под названием «Приманка» он рассказывает о «Похищении Азы», монументе высотой в три-четыре метра, изображающем огромного орангутанга, который несёт на плече – небрежно поддерживая – прекрасную полуобнажённую девушку, выполненную в натуральную величину. Девушка вырывается, но тщетно – столь ничтожно мала она по сравнению с монстром; переброшенная через чёрно-бурое плечо зверя (эта скульптура, как и все скульптуры парка, раскрашена), она откинулась назад, и её длинные, светлые, беспорядочно разбросанные волосы струятся по сгорбленной спине чудовища. Неподалёку стоит скульптура, связанная с последним эпизодом приключений Азы, несчастной бирманской королевы, тело которой… Сосед краснолицего толстяка теряет всякое терпение, тем более что сидящие впереди зрители уже дважды поворачивались к болтуну, выражая своё недовольство, и просит его помолчать. Любитель восточной скульптуры удосуживается наконец взглянуть на сцену, где продолжается представление. Близок конец первого акта: героиня, которая ни разу не открыла рта и не отвела взгляда от земли на протяжении всего монолога партнёра (вплоть до последней фразы: «Как вам будет угодно… Я буду ждать до тех пор, пока будет нужно… До того дня…»), медленно поднимает голову и, глядя мужчине прямо в лицо, патетически восклицает: «Никогда! Никогда! Никогда!» Обнажённые плечи молодой женщины в белом платье приподнимаются, выражая презрение или прощение. Ладонь находится на уровне лба, локоть слегка отставлен, пальцы широко раздвинуты, словно натолкнулись на невидимую стеклянную стену.
По мягкой, приглушающей звук шагов земле подхожу еще на несколько метров и убеждаюсь, что мужчина, лицо которого чуть заслонено веткой, – не Джонсон, как я полагал сначала, введённый в заблуждение обманчивым голубоватым светом, льющимся от стен виллы, – а тот невзрачный молодой человек, которого все считают женихом Лауры (хотя чаще всего она разговаривает с ним, даже при посторонних, грубо или безразлично). Он попал сюда сегодня, воспользовавшись, несомненно, своим званием наречённого, поскольку не принадлежал к числу завсегдатаев на приёмах леди Авы. После столь непреклонного отказа, произнесённого к тому же не допускающим возражений голосом, молодой человек выглядит потрясённым: ноги его подкашиваются; пошатнувшись, он сгибается и прижимает к груди левую руку, а правой – отброшенной в сторону и чуть назад – пытается нащупать опору, за которую можно было бы ухватиться, словно боится, не выдержав внезапного удара, упасть. Иду дальше и на той же аллее наталкиваюсь на одиноко сидящего на каменной скамье мужчину. Подавшись вперёд, он замер и не сводит взгляда с земли между ступнями. Скамья расположена в столь тёмном углу под деревьями, что мне трудно наверняка сказать, кто это; если не ошибаюсь, тот, кого здесь фамильярно прозвали Американцем. Судя по всему, он погружён в свои мысли, и потому я молча прохожу мимо, не заговорив, не повернув головы, не глядя в его сторону.
И почти сразу же оказываюсь в окружении монументальных скульптур работы Р. Джонстона, выполненных в прошлом столетии. Почти все они изображают знаменитые эпизоды из жизни легендарной принцессы Азы: «Собаки», «Раб», «Обещание», «Королева», «Похищение», «Охотник», «Смерть». Эти скульптуры известны мне давно, и я перед ними не останавливаюсь. К тому же в этой части парка царит такой глубокий мрак, что невозможно как следует разглядеть смутно вырисовывающиеся силуэты, часть из которых, несомненно, принадлежит первым гостям леди Авы.
Одновременно со мной на крыльцо поднимаются ещё трое. Они подошли со стороны садовых ворот – женщина и двое мужчин. Один из мужчин – тот самый Джонсон, которого, как мне показалось, я видел погружённым в размышления на каменной скамье. Выходит, на скамье был не Джонсон! Поразмыслив, я прихожу к выводу, что над своим поражением размышлял, конечно же, наречённый Лауры, он пытался соединить разлетевшиеся вдребезги части своей жизни, изменить, по возможности, какую-нибудь деталь, отыскать не столь неблагоприятный вариант или по-новому оценить моменты, до сих пор считавшиеся выгодными и надёжными, но в свете внезапной немилости оказавшиеся сомнительными и совершенно бесполезными. В большом салоне леди Ава, как и положено, окружена толпой гостей, которые прямо с порога направляются в её сторону – приветствовать хозяйку дома; то же самое делаю и я. Наша хозяйка, улыбающаяся и спокойная, встречает каждого трогательной или пленительной фразой Заметив меня, она внезапно оставляет гостей и подходит ко мне, отстраняя назойливо возникающих перед ней людей, лиц которых она безусловно не замечает, и, взяв меня под руку, отводит в сторону, к оконной нише. Выражение её лица переменилось и стало твёрдым, замкнутым, отрешённым. Я не успел ещё произнести ни слова. «Должна сообщить вам нечто важное, – говорит леди Ава. – Эдуарда Маннера нет в живых».
О его смерти мне уже известно, но по моему лицу об этом не догадаться. Принимаю скорбный вид, соответствующий её тону, и коротко спрашиваю, как всё случилось. Леди Ава говорит быстро, невыразительным голосом, какого я никогда у неё не слышал, – в нём глубокое волнение, а возможно, и тревога. Нет, о подробностях трагедии она ничего не знает, буквально минуту назад позвонил её близкий знакомый, который, впрочем, тоже не знает, где и как всё случилось. Однако леди Ава не может больше задерживаться со мной, поскольку со всех сторон к ней тянутся люди. Она резко оборачивается к новым гостям, уже подступившим к ней вплотную, и спокойно, с сердечной улыбкой их приветствует: «Как это мило – вы всё-таки пришли! Я не была уверена, что Джордж успеет вернуться… и т. д.» Вероятно, многим в этом весёлом и беззаботном обществе трагическая новость уже известна, более того, для некоторых ни одна подробность случившегося не является тайной. Но даже посвящённые в тайну, собравшись небольшими группами, ведут разговоры на самые невинные темы: о кошках и собаках, о слугах и сенсационных находках в антикварных магазинах, о путешествиях или, наконец, о последних любовных романах отсутствующих здесь друзей, о приездах и отъездах членов колонии.
Группы возникают и распадаются в зависимости от случайных встреч. Когда я снова оказываюсь перед хозяйкой, леди Ава дружески и непринуждённо мне улыбается и спрашивает, что я буду сегодня пить. «Ещё не знаю, но сейчас выберу», – отвечаю я с улыбкой, без всякой задней мысли, и направляюсь в буфет. Сегодня гостей обслуживают лакеи в белых куртках, а не молоденькие евроазиатки, как это принято на более интимных вечерах. На белоснежной скатерти, покрывающей стол и свисающей до самого пола, стоят многочисленные серебряные тарелки с крохотными бутербродами и пирожными. Трое мужчин, захваченные оживлённой беседой, маленькими глотками пьют шампанское, которое им только что подал лакей. Я подхожу ближе (они разговаривают вполголоса) и улавливаю несколько слов: «…совершить убийство, обставив его необязательными, в стиле барокко, деталями, причём убийство обдуманное, не случайное. Никто другой…» На мгновение я задумываюсь, не имеют ли эти слова какого-то отношения к смерти Маннера, но прихожу к заключению, что это слишком невероятно.
Впрочем, сказавший эту фразу тут же смолкает. И я не смог бы наверняка определить, кто из троих говорил, настолько они похожи друг на друга одеждой, ростом, манерами, лицом. Никто не произносит больше ни слова, все не спеша потягивают маленькими глотками шампанское. А когда разговор возобновляется, обмениваются ничего не значащими замечаниями о винах, импортируемых в последнее время из Франции. Когда они удаляются, я прошу бокал шампанского – выдержанного и пенящегося, но без малейшего аромата. Подходят ещё двое мужчин, тоже просят шампанского. Именно тогда и возникает сцена, в которой лакей в белой куртке наклоняется, поднимает с пола пустую ампулу и кладёт её на край стола.
Вновь раздаются звуки оркестра, танцы возобновляются. Множество пар ритмично двигаются по паркету. В салоне много красивых женщин, среди них я замечаю пять или шесть молоденьких воспитанниц хозяйки дома. Леди Ава как раз беседует с девушкой, которую я вижу впервые; это блондинка с прекрасными золотистыми волосами, красивым ртом и нежной кожей, открытой широким вырезом платья: обнажённые плечи, спина, очертания груди. Стоя перед красным диваном, на котором сидит её старшая подруга, девушка напоминает прилежную ученицу, внимательно выслушивающую замечания учительницы. К ним подходит высокий мужчина в тёмном смокинге, склоняется в поклоне перед леди Авой, которая что-то рассеянно ему говорит. После чего указывает на девушку, сопровождая свой жест пространными замечаниями о её фигуре, о чём свидетельствуют движения скользящей по воздуху руки. Мужчина молча смотрит на блондинку, которая скромно потупила глаза. По знаку его руки она делает плавный танцевальный поворот, очень медленно, чтобы можно было рассмотреть её со всех сторон. Когда блондинка возвращается в прежнее положение, мне кажется (но утверждать это наверняка трудно), что лицо её порозовело; и действительно, она отворачивается, что может означать смущение или стыд. Но леди Ава тотчас же делает ей замечание, и блондинка немедленно поднимает голову и даже широко открывает глаза, умело увеличенные косметикой. А сейчас сэр Ральф подаёт ей руку, безусловно, приглашая на танец, ибо они вместе направляются к эстраде. Я пересекаю эту часть салона, чтобы оказаться у жёлтого дивана или, как я убеждаюсь вблизи, дивана в жёлтые и красные полосы. Профиль леди Авы обращён в ту сторону, куда отошли эти двое. Минута проходит в молчании. Сообразив, что она не в силах оторвать от них взгляда, я спрашиваю: «Кто это?» Леди Ава не отвечает, но немного спустя поворачивается ко мне и говорит, чуть прищурившись: «Всё дело именно в этом».
Осторожно начинаю: «А разве она не…», но тут же умолкаю, потому что мысли моей собеседницы заняты чем-то другим и слушает она меня невнимательно, исключительно из вежливости. Музыкальное произведение, которое исполняет оркестр, не прерывается, по-видимому, с самого начала приёма – очень своеобразная мелодия с регулярно повторяющимся рефреном, «…продаётся?» – произносит леди Ава, заканчивая мой вопрос, и тут же отвечает сама, впрочем, уклончиво: «Кажется, у меня для неё кое-что есть».
– Тем лучше, – говорю я. – Что-нибудь интересное?
– Один из постоянных гостей, – говорит леди Ава.
И поясняет, что речь идёт о некоем американце по фамилии Джонсон, а я делаю вид, что впервые услышал о нём из её уст (хотя вся история давно мне известна) и к тому же плохо представляю, о ком именно идёт речь. Леди Ава описывает его и рассказывает, опуская подробности, о маковых плантациях на границе Новых Территорий. После чего вновь поворачивается в сторону эстрады, на которой уже не видно ни сэра Ральфа, ни его партнёрши. И добавляет, как бы сама себе:
– Девушка должна была выйти замуж за милого мальчика, который не знал бы что с ней делать.
– Ну и?.. – спрашиваю я.
– С этим покончено, – отвечает леди Ава.
Чуть позже, этим же вечером она сказала: «Сегодня, если придёте на спектакль, Вы увидите её на сцене. Её зовут Лаура».
Но за это время успевают разбить хрустальный бокал; его осколки лежат на полу; пары прервали танец и медленно подходят к месту происшествия, образуя неправильной формы круг; все молча, с ужасом и негодованием, смотрят, словно видят перед собой какую-то совершенно неприличную вещь, на мельчайшие острые осколки, в которых свет люстры преломляется тысячами голубоватых льдисто-мерцающих бликов. Служанка-евроазиатка проходит сквозь круг, никого не замечая, как лунатичка, ступая по сверкающим осколкам, которые хрустят под подошвами её изящных туфелек с трёхкратно скрещенными на голой ступне и лодыжке позолоченными ремешками.
Снова танцуют пары, выполняя – как будто бы ничего не произошло – сложные фигуры. Женщина танцует поодаль от своего партнёра, который направляет её, не касаясь; послушная его приказам, она кружится, обозначает такт, колышет, замерев на месте, бёдрами, затем – быстро повернувшись – смотрит ему в глаза, ловит суровый взгляд, то пронизывающий, то проносящийся над её светлыми волосами и зелёными глазами.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?