Читать книгу "Книжная Лавъка Куприяна Рукавишникова. Вторая часть"

Глава 10.

– Ложись спать, голубушка, ни о чём не тужи и не страшись, – говорил Прокофий жене, а сам был бледнее полотна, – Не тужи ни о чём, мы нынче ни за что не заснём, станем тебя охранять. Дверь ты не запирай, чуть щелочку оставь, и свечушку не гаси.

– Что ты, Проша, нет, я спать не стану! – Катерина заплакала, – Я уж и смерти не страшусь сама, да вас жалко, как вы с Глашенькой-то… кому она, сиротинушка, нужна будет! А нечистый как со мной сладит, ну как за вас примется?! Нет, посижу я, ничего. После первых петухов досплю немного, и ладно.

Прокофий не стал на жену наседать, поглядел на Куприяна, а тот ему едва заметно кивнул. Катерина ушла в светёлку, но как и велел муж, оставила дверь чуть приоткрытой и свечи не гасила.

Куприян с Ермилом сидели у камина в большой комнате, где кормили путников, Глаша заперлась в своей светёлке, а молодой помощник Прокофия Савва, который не так давно у него работал, спать пошёл в амбар, отпросившись у хозяина.

Прежде чем уйти, Савва перекрестился на образа и как-то нехорошо на приезжих глянул. Подошёл к Прокофию и тихо зашептал, но Куприян всё равно услышал, что говорит Савва хозяину постоялого двора.

– Гнать надо этих, зачем ты им доверился, Прокофий? Они сами, вон, погляди…Может они и напустили нечистого на нас, тьфу, напасть! Не приведи Бог! А теперь вон как, избавителями явились! Может и помогут, а может и нет, да вот только кошель береги – сдерут с тебя за помощь-то!

– Ступай-ка спать, Савва! Господь с тобой, благослови тебя на сон грядущий! – негромко ответил Прокофий и строго глянул на парня.

Савва только головой покачал, но не ослушался, снова перекрестился на образа и пошёл в амбар, что-то бормоча себе под нос.

– Что, Куприян, и вправду думаешь, что теперь-то мы не заснём? – с недоверием спросил Порфирий, подбрасывая поленья в очаг, – Нешто сладишь? Ежели так, то я век свой весь стану за тебя молиться, ни в жисть не забуду! Ведь как страшно Катерине, а я…

– Расскажи, Прокофий Кузьмич, всё расскажи, – сказал Ермил таким голосом, что Прокофий вздохнул, вроде как и легче ему стало, – Не думай, мы тебя за умалишенного не примем.

– Началось это не так давно, опосля Покрова, – помолчав, начал свой рассказ Прокофий, – Тогда Степана Курицына схоронили, да как полагается – за погостом. Вишь ли, не своей он смертью-то помер, век свой не дожил, в овине повесился. Уж чего так он… никто не знает. Вроде и дом – полная чаша, жена – красавица на сносях, уже детишек есть четверо. Родители ещё не старые, в силе, помогают, братья недалече, через улицу живут все, крепкий род-то, справный. А вот по осени на охоту Степан любил хаживать, и без добычи не вертался, уменья у него довольно было, и ружьё доброе, новёшенько! Ну, раз ушёл, два, всё добычу домой тянет, а после пошёл, да и запропал. Жена его в слёзы, мать и того пуще воет, отец чернее тучи. Искали, конечно, а как же! Мужики собрались, снега тогда ещё немного было, землю не покрыло ещё, только и всего, что заморозок под ногами хрустит. Ни следов не нашли, ни самого Степана, как в воду канул. А после, как снег лёг, воротился Степан, живой-здоровый, сказал – заплутал, ногу чуть поранил, да набрёл на избушку махонькую, там и был, пока нога заживала. Как смог, так обратно и вернулся. Ох, радости было! Всем семейством пировали. И только бабка старая Захариха, которая у околицы живёт, к отцу Степанову подошла, да и говорит: «Страшная цена будет тобой плачена за то, что ты попросил! И не в прок будет, ты сам знаешь!» Осердился тогда отец Степана, Захариху со двора прогнал, да она правду ему тогда сказала, не зажился на этом свете Степан, раз по утру пошла жена скотину управлять, да и нашла Степана – в овине висит, уж остыл. Ну, горе такое одно не пришло, Степанова жена мёртвое дитя скинула, сама едва не отошла, да та же бабка Захариха её кой-как выходила. Ну а после и у нас горе такое случилось… Вишь ли, Катерина моя роднёй Курицыным-то приходится.

Прокофий встал и поправил фитилёк в лампадке под образами, руки у него дрожали, да и сам он трясся, словно бы от мороза. Снова сел к огню, отёр лицо, как от морока будто, и стал дальше рассказывать:

– Первый раз мёртвый Степан явился к нам, так Катерина тогда чуть от страха не померла, два дня лежала, ноги отказали. А я и не слыхал ничего! Ни я, ни Савва, а он-то в доме спит вон там, возле кухни, если кто в дом зайдёт – ему слышно, мимо не пройти. А тут – не шелохнулся, так спал. И Глаша ничего не слыхала, вот дела-то какие! Я утром проснулся, Катерина едва дышит, крестом убереглась, нательным, в руке держала, вот видать и спаслась. Я гляжу – дверь в дом открыта, засов откинут, и грязные следы по всему полу, от входа и до Катерининой светёлки, как он, значицца, шёл. Комья грязи вперемежку с червями, кой-как вычистили, после окропили сами, помолились все. В другую ночь я вот тут, у двери, караулить сел с Саввой вместе, да снова без толку. Как мёртвые оба с ним и спали на лавке, а мертвяк снова к Катерине приступает, та уж на ночь-то икону Богородицы в руки взяла, так и сидела, не ложилась, лампадку на столе зажгла, вот он, Степан-то, явился и стоит в углу, где мрак, а в круг от лампадки светлой ступить не может. Воет, рычит, рукой чего-то показать хочет, а из него уж черви сыплются, пальцы на ниточках кожи висят, чёрные. Ох, сам говорю, а душа стынет! Как моя Катеринушка это сдюжила, одному Богу ведомо!

Прокофий помолчал, глянул на часы в углу, уже скоро и полночь, нахмурился, и продолжил свой рассказ.

– Батюшку позвали потом, ну, тот, конечно, окропил всё на совесть, молебен отчитал, сказал, что нам испытание за грехи наши дано. Призвал молиться, жертву подавать щедрую, в грехах каяться да на исповедь ходить. Мне велел сорок дней молитву читать усердно, Катерине – и того больше, год молиться о грехах своих. Сказал так, да и за дверь. Я гляжу – ему дышать тяжко, лицо покраснело всё, словно душит его кто-то. Ну и припустил он бегом по дороге, рясу подобрал, да и бежит, что твой олень от охотника. И ничего не помогло, два дня прошло – снова пришёл Степан, в этот раз у него уж и голова на груди висит, он её руками держит, да я сам не видал, только Катерина сказывала… а на нас на всех снова сон такой напал, хоть из пушки стреляй! Я и к Захарихе ходил, грешен, что уж. Помощи да совета просил, да она сама едва жива от страха…

– Что же она сказала? – Куприян тронул Прокофия за рукав увидев, что тот вроде и присыпать стал, – Не спи, Прокофий.

– А? Ох, ты… Да, бабка Захариха сама боится, сказала – сила завелась в наших краях такая, с коей корешками да травками ей не сладить, свой двор, и тот уберечь не может, корова вон пала… да не просто так, а кровь из неё выпустили кто-то. Сказала, что отец Степана сильно согрешил, когда сын-то пропал. Пошёл он к тому, кто помочь хоть и может, да помощь та не в прок будет, и плату за эту помощь такую отдашь, что лучше бы и не было ничего… Дала мне Захариха тогда порошка какого-то, сухой травы и золы смешала, велела на пороге насыпать, я так и сделал, а толку нет, Степан ходит и ходит. Захариха сказала – он жизнь тянет из Катерины, и покуда всю не вытянет, будет ходить. Мертвяку на Катерину тот указал, кто призвал… то есть сам Степанов отец, он и указал, чтобы от своей семьи отвести такую-то напасть. Я хотел было идти прибить старика, да Катеринушка остановила, дескать, злом на зло не отвечай, и без того его много. Да и что, говорит, толку, старика бить? Обратно уже не повернуть, всё… Видать такая кончина на роду написана! Одно только не ведомо отцу Степана – после и за ними станет ходить мёртвое племя…

Часы пробили полночь, и тут же Прокофий голову на грудь свесил, словно помер. Ан нет, Ермил глянул, и с удивлением кивнул Куприяну:

– Спит! Глянь, ну верно, так и есть, спит! И как это так, вот как полночь пробило, тут его и сном, словно косой скосило.

– Пусть спит, не буди. Ему так лучше будет, – ответил Куприян своему товарищу, – После такого долго заснуть не сможет, чего сегодня увидеть мог. Пусть спит, а мы, давай-ка, за дело станем приниматься.

Куприян торопливо пошёл в клеть и достал оттуда мешок с заговорённой им самим солью, Ермил тут же прихватил большой куль, из которого торчали еловые ветки, он их сам нарубил сегодня днём, как велел ему Куприян. Теперь он вышел с этим кулем на двор и огляделся.

Ночь была светлая и звёздная, как на заказ! Ясный месяц поднялся над лесом и освещал двор, и ворота, и дорогу, ту, что уходила от ворот до села, и ту, что приходила из леса. Пусто было в обеих сторонах, подумал Ермил, и стал доставать из куля еловые ветки, укладывая их у ворот.

Скоро к нему подошёл Куприян, он уже обошёл весь двор по кругу, шепча что-то себе под нос и рассыпая соль какими-то знаками. Теперь это делать ему было и вовсе легко, он не думал, просто делал, и словно кто-то вёл его руку и его самого, а он только благодарно кивал.

– Сколь осталось-то? – спросил Ермил, кивнул на мешок с солью, который Куприян к себе на плечо приладил, – Двенадцать-то фунтов осталось?

– Поболе осталось, – тронул мешок Куприян, – Всю изведём, чтоб наверняка. И у ворот рассыплю тоже, отойди немного.

Ермил чуть отошёл, потом положил свой куль на снег и достал из кармана гвоздь. Он был старый, но ржа не тронула его ни единым пятнышком.

– В гвоздильне делали, в Пригорье, – сказал Ермил, увидев, что Куприян глядит на него с удивлением, – Когда мы с тобой ходили бейсойя побивать, мне его девчонка дала, Маняша. Я тебе не сказал, приберёг, тогда мы и без него сладили. А теперь вот видать время его и пришло.

Ермил достал молоток из своего валенка и стал вбивать гвоздь в воротину. С каждым его ударом словно бы волна проходила по округе, будто кто-то невидимый стонал от боли.

Когда они закончили, Ермил поднял куль с ельником, и тут они оба увидели, как со стороны погоста по дороге ковыляет нечто… ноги и руки у него дёргались, словно он был куклой на ниточках, голова моталась из стороны в сторону, била его по плечам…

Мертвяк катился так, словно его подгоняет что-то, он уже был совсем недалеко от постоялого двора, где у ворот стояли Куприян с Ермилом.

Глава 11.

– Ну и страхота! – покачал головой Ермил, оглядывая несуразную, словно бы собранную по частям фигуру, хотя в его голосе не было страха, скорее удивление и интерес, – И как он так идёт, когда у него коленки назад выпадают! Ну дела!

Мертвяк и в самом деле был страшен, а Куприян подумал о Катерине… это ж каким духом надо обладать, чтобы еженощно сидеть без сна и такое перед собою видеть!

Меж тем мертвяк шел, будто его на верёвке тянули, вскоре он оказался у самых ворот постоялого двора. Куприян с Ермилом чуть посторонились, давая ему дорогу, а сами стали глядеть, что будет дальше.

Мертвяк как шёл, так и шёл, не сбавляя ход, видимо раньше воротины просто распахивались перед ним, каким-то образом и засовы не удерживали ворота запертыми. Но сейчас незваный гость словно ударился о невидимую ограду, всем телом ударившись о воздух всего-то в паре локтей от воротины.

Отшатнулся, придерживая почерневшими руками свою голову, которая болталась уже на груди, потом снова наскочил на ворота так, что округа загудела от удара. Невидимая преграда не пускала нечисть во двор.

Куприян из любопытства тронул только что вбитый Ермилом гвоздь, он был горячий и словно даже пульсировал. Именно от него шла та самая преграда, которая остановила незваное зло, не пускала его тянуть жизнь из живых.

Мертвяк снова и снова бился, пытаясь войти во двор, кости его громко хрустели, что-то тошнотворно хлюпало, ошмётки плоти разлетались в стороны.

– Что, до утра теперь так станет колотиться, пока не рассыплется? – спросил Ермил, – Холодает, стоять-то зябко! Давай уж управим его, куда нужно, да и пойдём досыпать!

– Обожди, я хочу проверить, – ответил Куприян, – Не по своей же воле он вот так бродит.

Мертвяк остановился, перестал биться, и словно стал принюхиваться, отпустил свою голову, которая повисла чуть не до пояса на вытянувшейся коже шеи. Выставив руки вперёд, он стал шарить, шарить, пошёл влево, после вернулся, чуть не наткнувшись на стоявшего у ворот Куприяна. Тот отступил к самым воротам, и его словно тёплой волной укрыло. Мертвяк шёл вдоль забора, ощупывая пустоту и везде натыкаясь на невидимую стену.

Куприян шёл за ним, ступая по снегу, наметено было много, чуть не до верха высокого Куприянова валенка. Нитка черного следа с комьями грязи оставалась за мертвяком, сам он всё сильнее шатался, но вдруг остановился и стал тыкаться в забор. Позади дома забор был не так высок, низенькие ворота, через которые выводили телеги с лошадьми по хозяйской надобности, когда постоялый двор был забит постояльцами, забор тоже не тесовый, попроще.

Куприян понял, куда глядит мертвяк, как раз сюда выходили окна дома. В одном виднелся тусклый свет лампадки, это была светёлка Катерины. Мертвяк поднял руками свою голову, словно стараясь поглядеть туда, в окно, затянул выть, тихо и жутко.

Куприян нахмурился, нужно было справлять дело. У Катерины и так сил немного уже осталось, того и гляди сама следом за сродственником отправится!

– Серебряным ножиком, железным гвоздиком, нити разрываю, в земле закрываю, – зашептал Куприян, глядя на мертвяка.

Подняв руки, Куприян словно бы рвал невидимые нити, тянувшиеся от мертвого Степана к дому, туда, где была его жертва. Мертвяк завыл, рот его широко открылся, кожа на лице начала лопаться.

Куприян продолжал говорить голос звучал всё громче, он водил руками, выписывая одному ему ведомые знаки, и от этого в свете месяца вспыхивали белые искры.

Из мёртвых глаз потекла чёрная кровь, мертвяк обмяк и при последних словах Куприяна, осел на снег. Вокруг Куприяна снег заискрился сильнее, словно вобрав в себя лунный свет, он становился всё белее и белее, слепил глаза, заливая всё вокруг.

Куприян прикрыл глаза ладонью прислонив её ко лбу, а когда свет чуть побледнел и стал не таким ярким, он увидел перед собой вместо мертвяка грустного и растерянного человека средних лет с лиловым рубцом вокруг шеи.

– Степан, слышишь меня? – спросил негромко Куприян, не желая пугать и без того несчастного человека, неприкаянную душу, чьей-то злой волей не нашедшую покоя.

– Слышу, – эхом прошелестел негромкий голос, словно Степану было трудно говорить, он потёр шею, там, где шрам от верёвки был, – Кто ты? И… где я? Где моя семья?

– Я Куприян Рукавишников. Мы с моим товарищем хотим тебе помочь. Что ты помнишь?

– Я… я…, – Степан хмурился, и весь искрился в свете месяца, – Не помню… темноту помню, и холод, и ещё женщина… она молится и не плачет, а мне надо, чтобы она заплакала, мне приказали! И чтобы она взяла острый серп, и… и… Когда она его воткнёт себе в горло, меня отпустят! Я хочу домой! Где моя жена? Она… должна родить вот-вот, мне надо домой! Пусти меня в этот дом, и потом я уйду!

– Ты не всё помнишь, Степан, – сказал мягко Куприян, – Я сейчас дам тебе кое-что, ты возьми… и всё вспомнишь, тогда и решишь, что делать. И надо ли тебе в этот дом.

– Пусти! – рассердился Степан, – Ты не знаешь! Он всех погубит, детей моих, всех! Мне надо в дом! Отпусти, сними белый круг! ОН проведёт меня!

– Не могу. Доверься мне, мы тебе поможем, на, возьми! – Куприян достал из кармана небольшую фигурку, она была вырезана из корня ели и похожа на маленького человечка, – Это твой проводник, он доведёт тебя, чтобы тебе было покойно… и ты не станешь больше ходить тут, мёртвым…

– Я не умер! Что ты говоришь! – закричал Степан, и от этого все белые искры, покрывавшие его, осыпались, и он снова стал таким, каким пришёл к постоялому двору.

Кожа лопалась на руках и лице, обнажая белые кости, покровы ползли вниз и закипали на костях кровавой пеной, рот разверзся в огромную пасть, он кинулся сперва на Куприяна, стоявшего прямо перед ним, но со звоном ударился о невидимую стену.

Тогда мертвяк повернулся к дому, кинулся на забор, стал выть и говорить какие-то непонятные слова, от этих слов в доме распахнулось окно, в нём показалась Катерина с серпом в руке, она глядела в ночь безумными глазами. А мертвяк выл всё громче, но всё равно не мог пробиться через заслон, который Куприян сам поставил вокруг дома знаками из заговорённой соли. Позади Катерины, там, в доме, возник Ермил и схватил Катерину в охапку, оттащив от окна, тогда мертвяк остановился…

Он повернулся к Куприяну, облик его изменился, он стал пристально смотреть на парня… А Куприяну показалось, что где-то он уже видел этого старика, который глядит теперь на него через мёртвые Степановы глаза.

– Ты думаешь, сможешь сладить со мной, жалкий человечишка! – прогудел голос, он прошёл по округе, по лесу, встревожив и согнув верхушки бора, – Ты слаб, и кто ты есть против меня! Ты даже с этим куском мертвечины не сможешь сладить! Пощажу тебя, если принесёшь мне мою вещь! Ты знаешь!

Старик исчез, и тут же неведомая сила подняла в воздух мёртвое тело Степана, швырнув его прямо в Куприяна. Обережный круг на новый месяц, который поставил Куприян, чуть задержал удар, но всё же рассыпался, Куприян упал в снег, его придавило смердящей плотью, не поднять! Дышать было тяжко, его словно вдавливало в снег, глубже, глубже, вот уже и земля расходится под ним, и увязает в ней Куприян…

– Эй ты, гляди, чего у меня есть, – где-то рядом раздался голос Ермила, и Куприян так обрадовался, что изо всех сил толкнул навалившуюся на него мёртвую плоть.

Мертвяк поднял на Ермила подёрнутые белёсой плёнкой глаза, в руках Ермил держал верёвку, связанную петлёй… такую самую.

Мертвяк затрясся, но Куприян в это время выбрался из земли, Ермил кинул ему петлю, и Куприян набросил её на мертвяка, тут же затянув его поперёк груди. Тот затих, словно заснул, и тогда Куприян сказал ему негромко:

– Иди за мной! Дорогу мы тебе покажем, обратного пути по ней тебе не будет.

Ермил шёл впереди, кидая на землю нарубленный им еловый лапник, каждый раз, когда еловая ветвь падала на снег, мертвяк чуть вскрикивал, и шёл на неё, словно это был след. Куприян шёл за ним и собирал ельник.

Так дошли до перекрёстка, перешли через него и свернули в сторону погоста. Теперь идти стало вовсе трудно, поднялся сильный ветер, он рвал ветки деревьев, взметал снег, бросая его в лицо путникам, но Куприян с Ермилом словно этого и не чуяли.

За оградой деревенского погоста зияла разрытая могила, Куприяна передёрнуло, так жутко было… А мертвяк вскрикнул, будто дом свой увидал…

Ермил кинул в могилу последнюю ветку ели, она ударилась о землю так, словно была железная. Тут же из Степана словно дух вышел, он даже не упал, а осыпался кусками в могилу, которая сама собой закрылась.

Куприян с Ермилом стояли около холмика земли, темнеющего на белом снежном полотне, и не могли слова вымолвить.

– Такое не… не… не скоро забудешь, – заикаясь, едва выговорил Ермил, – Чтоб мертвец сам в могилу ук…ладывался… Кхе..

Куприян кивнул, у него самого во рту всё пересохло, но он вспомнил, надо дело доделать. И стал укладывать собранный по дороге лапник на могилку, когда положил последнюю ветку, словно вздохнул кто-то, и затих там, под землёй.

Глава 12.

Усталые ночные воины вошли в дом, Куприян был весь в грязи, Ермил трясся от холода, он не успел кожух накинуть перед тем, как выскочил на улицу, оттащив обезумевшую Катерину от окна.

– Эх, в баню бы, – отдирая от себя грязную рубаху, сказал Куприян, – У Прокофия всегда баня горячая, сейчас рассветёт, и пойдём.

Сам Прокофий так и сидел у камина, свесив голову на грудь и мирно похрапывая, что-то даже бормоча во сне.

– Так давай его разбудим, – Ермил тоже стянул с себя мокрую рубаху и завернулся в свой кожух, садясь поближе к огню, – Всё проспал! Вот любопытно мне, что бы Прокофий сказал, если бы всё это увидал, что мы сегодня справили!

– Не надо, не буди его, пусть спит до первых петухов, а мы потерпим, – сказал Куприян и тоже завернулся в кожух, усевшись рядом с Ермилом на пол у камина, – Катерину надо проверить, как она там.

– Спит она, сразу заснула, как только я серп у неё отнял, вон, на скамье в углу уложил, – Ермил кивнул в угол, – Не стал её одну в светёлке оставлять… думаю, там надо защиту ставить, как ты делаешь на дом, туда ещё… и в дочкину светёлку тоже. Мы нарушили цепку евойную, теперь ему надо всё заново начинать.

– Ты догадался, что он делает? – спросил Куприян, устало зевая.

– Я думаю, он плетёт вереницу, чтобы оживить ту, кого сам погубил из мести. За то, что не пошла за него, ни в первый, ни во второй раз. Не может отпустить Ивар Марью, хочет вернуть её душу в этот мир. Шесть по шесть душ сгубит сперва, потом ещё раз шесть чистых душ сгубит… После замкнёт круг и призовёт Марью, а не прийти она уже не сможет. А кто придёт вместо Марьи, под её ликом, ты и сам знаешь. Погибель нашему миру, страшная, грозная. Уже приходила такая когда-то, косой души людские косила… собирала жатву…

Ермил зевнул, привалился к скамье и закрыл глаза. Куприян поплотнее завернулся в кожух и стал смотреть в огонь. Да, он знает, про что сейчас сказал Ермил, так и есть, всё верно… Видать не знал предшественник Зелёного Лесного Деда, кого он себе в выученики позвал! Силу узрел, а Дух… не разглядел, не смог угадать, кому силу своего посоха передаёт, кого оставляет хранить то, что ему доверено было.

Проснулся Куприян от того, что его кто-то за плечо трясёт. Открыл глаза и зажмурился, в окна заливался широкими полосами свет искрящегося зимнего солнца, утро было радостным и каким-то… иным. Что-то ушло с постоялого двора Прокофия, освободился дом и его обитатели от зла.

– Ну, Куприян Федотыч, друг ты дорогой! – Прокофий обнял Куприяна, расцеловал трижды, как на Руси водится, – Благослови тебя Господь, а я на век твой должник!

– Баню бы нам, – смутился Куприян, – Грязные мы…

– А как же! Готова банька, по белому натопил, расстарался, ступайте!

Прокофий проводил своих гостей в баню, сам пошёл дела справлять, а Куприян с Ермилом стали с наслаждением отмывать от себя ночную грязь. Пар был хорош, лёгкий и горячий, грязь отходила не только с тела, но и с души, благостно становилось, хорошо.

Отмывшись, они улеглись на полки́, отдыхать. Со двора доносился звук топора, видать Савва дрова колол, а может это и сам Прокофий.

– Задержаться здесь придётся, – сказал Куприян, ведя соломинкой по воде в ушате, – Надо сходить к той бабке Захарихе, поговорить, может что подскажет дельное. Этот Ивар… он из этих мест родом, может Захариха знает что-то такое…

– да, видать на пару дней тут останемся, – с недовольством сказал Ермил, – Этак пойдёт, дак мы к весне до Киселёво твоего доедем!

Намывшись, они вышли в предбанник, там уже им были приготовлены чистые рубахи, хорошие, новые, тонкого полотна, с красной нитью по вороту, положенной красивым узором.

– Видать хозяйка расстаралась, – сказал довольный Ермил, – Хороша рубаха, полотно мягкое, будто живое.

Куприян вышел во двор, там и в самом деле Савва колол дрова, что-то недовольно ворча. Глянул недобро на Куприяна, воткнул колун в чурбак, да и ушёл за угол дома, сердито оглядываясь.

Неспроста он эдак-то, подумал Куприян, надо приглядеться к помощнику Прокофия, как бы не он тут озорничал, на потеху Ивару, а то и с его помощью! Тот на посулы щедр, может и на плату не скуп. Так что…

У ворот постоялого двора уже стояли три телеги, Прокофий хлопотал, принимая постояльцев, радовался – видать давно не было никого, да и не удивительно! Земля быстро полнится слухами, стороной это место люди объезжали, а ведь скоро в городе зимняя ярмарка будет, время такое, что можно и заработать.

– Прошу за стол, матушка зовёт, – подошла к Куприяну Глаша, девушка от смущения теребила кончик своей богатой косы, румянец снова вернулся на её свежее личико.

– Благодарствуй, красавица! – ответил Куприян и следом за Глашей они с Ермилом отправились в дом.

Катерина хлопотала по дому, она ожила, словно жизнь возвращалась к ней, наливались силой руки и ноги, глаза сияли радостью. Стол для Куприяна и Ермила она накрыла в хозяйской комнате, не в общей, где постояльцев обычно кормили. И с обедом расстаралась, сытные щи, каша с маслом, проголодавшиеся молодцы уписывали всё за обе щёки. Сил ночью много потратили, вот сейчас навёрстывали.

– Благодарствуйте, хозяин с хозяюшкой, – сказал Куприян, наевшись до отвала, – А что Прокофий Кузьмич, дозволишь ли нам ещё два дни у вас погостить?

– А хоть бы и неделю, и месяц! Сколько надо, столько и оставайтесь, гости дорогие! Мы теперь почитай, что родня! А там как знать! – Прокофий хлопнул Куприяна по плечу и вдруг подмигнул дочке.

Глаша от смущения ещё сильнее залилась краской, вскочила, и стала помогать матери управляться, а Прокофий рассмеялся, но больше не стал ничего говорить.

Отдохнув после обеда, Куприян с Ермилом отправились к бабке Захарихе. Прокофий хотел было их проводить, насылался повозку запрячь да отвезти, но Куприян отказался, сами пошли.

Старенькая избушка бабки Захарихи стояла у околицы, чуть не по самые окна в землю вросла, а всё же не выглядела ветхой. На совесть рубили, с душой, потому и стояла долго, служа верой и правдой.

Куприян поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Дверь тоже была крепкая, дубовая, на кованой петле, ни капли ржи на железе не видать.

– Хозяюшка! Дома ли? – позвал Куприян, постучав в дверь.

Ермил стоял у крылечка и оглядывал двор, он многозначительно глянул на Куприяна, а тот и сам понимал, непростая старушка здесь живёт, ведает она травы, на том и двор защищён, и изба эта. Только вот подбирается к ней тот, что силу забрать желает, для своего дела. И он посильнее старой знахарки-повитухи будет.

Скрипнула дверь и отворилась, на пороге показалась невысокая старушка в наброшенной на плечи пуховой шали. Она поглядела на гостей и кивнула:

– Проходите в дом, студёно нынче, а мне неможется на морозе стоять.

Куприян с Ермилом вошли в старую избу, хозяйка которой была ей под стать. Вроде бы и в годах, а глаза молодые, синие, такие ясные, словно в озеро глядишь. Она пристально оглядела незваных гостей, потом указала на скамью возле дубового стола.

– Я знаю, кто ты, – сказала она Куприяну, – И помощника твоего тоже знаю. Ты, Хранитель, не в добрый час появился на этой земле, да видать судьба твоя такая, привела тебя к нам.

– Бабушка, скажи, что знаешь про это… Мертвяк ходил на постоялый двор, из Катерины жизнь тянул, вот мы его управили, вроде бы и упокоили. Но ведь… не по своей он воле дела такие творил.

– Уж известно, не по своей, – хозяйка достала из печи горшок, в избе запахло мёдом и травами, она налила взвар в кружки и подвинула гостям, – Зло стало ходить по округе, ничего не страшась… А оно ведь как – только краюшечка ему попадись от слабости человеческой, тут и зацепится, а без этого ей тут не жить. Ну вот, беда тогда случилась, пропал в лесу Степан, доискаться не могли. Отец его, Панкратий, дюже по сыну горевал, сам в лес пошёл, так решил – сам сгинет или сына отыщет! Там и явился ему старик, сказал – верну тебе сына, только ты мне укажи, кого вместо него отдашь. Душа за душу, так сказал. Панкратий и указал тогда на Катерину, она им хоть и родня, а все же… Покойной сестры Панкратия дочка, вот он и решил – пусть лучше она, чем Степан… Слово дал, на своей крови клятву, а вон как вышло… Вернулся Степан, да долго такие не живут, пусто у них внутрях-то, будто нет души… вот и сотворил он с собой страшное, да тоже не сам, руку его вёл тот, кто отцу Степанову посулил… слово сдержал, сына вернул, так ведь надолго он и не обещался. Так и получил старик этот и Степана, и хотел теперь Катерину…

– А зачем ему это? Всё одно бы мертвяка как-то бы управили в могилу, – сказал Ермил, прихлёбывая вкусный взвар.

– Вы и сами ведаете, что ему нужно, Ивару… Марью он хочет вернуть, думает, у других раньше не выходило такое чёрное дело, а у него выйдет… сможет он зло обуздать да себе заставить служить… Гордыня – самый страшный грех… Потому и пытает он, как же всё сделать, и сколько ещё невинных для этого сгубит – это ему всё одно, без счёту душ готов он положить на этот свой алтарь.

– А скажи матушка, ты поди знаешь, как к нему подобраться, как сладить?

– Есть говорят вещица одна, да вот сгинула она давно. Если вам её добыть, может и сладите… да только вперёд голову бы не сложить вам, касатики.

Хозяйка помолчала в раздумье, потом достала из сундука свёрток в зелёном сукне, осторожно положила его на стол и развернула – там оказалась книга, старая, истёртая, в обложке из тонкой древесной коры.