Читать книгу "Книжная Лавъка Куприяна Рукавишникова. Вторая часть"

Глава 16.

Утром Куприян проснулся отдохнувшим и полным сил. Дом наполнял аромат Варвариных плюшек с маком, Куприян снова натянул на себя одеяло и закрыл глаза, снова представляя себя маленьким… Вот сейчас войдёт Маруся, тихонько приоткроет занавешенное окно, потом погладит мальчишку по непослушным вихрам и скажет:

– Просыпайся, воробушек, скоро матушка завтракать позовёт!

Но вместо Маруси в комнату заглянул Ермил и негромко позвал:

– Куприян, спишь?

– Нет, проснулся уже, – отозвался парень и нехотя откинул одеяло, – Ты чего так рано поднялся?

– Так я вчера заснул раньше всех, вот утром и проснулся затемно. Пошёл в кухню, стал Варваре Фоминичне помогать. Слушай, сон мне приснился…

– Про старушку в шали, с палкой? – усмехнулся Куприян, он уже знал ответ.

– Да, – удивился Ермил, – А что, и тебе такое виделось? А хотя, что и удивительного!

Позвали завтракать, и матушка Анфиса Дмитриевна тоже ласково пожурила их, что, мол, рано поднялись без надобности, а Федот Кузьмич напротив похвалил:

– Это хорошо, что не заспались! Ты, друг Ермил, отдохни покуда, а мы с Куприяном поедем к соседям, поможет мне дело справить, да и поглядит окрест. Аристарх Локтев, сосед наш, зовёт дело обговорить, мы с ним артелью напополам ведаем, вот и Куприян пусть поглядит, что да как.

Куприян отца ослушаться не смел, собрался в дорогу, хоть и ехать недалеко. Сперва-то он хотел пойти до реки, мимо старой мельницы пройтись, так хоть, поглядеть, что там… Да видать в другой раз.

Старый Авдей, который у Рукавишниковых конюшней заведовал, вывел крепкого рыжего мерина, запряженного в лёгкие сани, на двоих, седоки уселись и отправились в путь. Авдей погонял, укатанный санный путь летел навстречу, взметалась позёмка, солнечное утро рассыпало снежные искры и веселило сердце.

– А что, Куприян, нешто невесту в Торжке не приглядел себе? – ласково поглядывая на сына, спросил Федот Кузьмич.

– Нет, батюшка, не приглядел, – Куприяновы щёки, и без того разрумяненные морозцем, залились краской ещё сильнее, – Больше всё с Лавкой были заботы. Товар выбирать учился, да так, разное…

– Оно и понятно, дело незнакомое да нежданное. А что, нравится тебе, али может чего иного сердце просит?

– Нет, батюшка, иного не желаю! Всё нравится.

– Я гляжу, ты и помощника себе толкового нашёл, смекалистого. Ну, вот и ладно. Теперь вот едем к Локтевым, про артелю поговорим, да ещё кое-какие дела обсудим, а там за обедом и о прочем поговорим, какие у нас тут новости узнаешь. Да и на Настеньку поглядишь…

– На Настеньку? Это…

– Дочка Аристарха, меньшая самая. Да ты её поди помнишь, раньше она всё с матерью к нам ездила, к нашей Елизавете. А вот теперь заневестилась, Аристарх детей не баловал, и дочку всему, что надобно выучил. Говорил мне, что поёт хорошо Настасья у них, даже с Уезду учителя звали, тот раз в неделю приезжал учить-то.

– Батюшка! – у Куприяна вся краска от щёк отлила, аж побледнел, – Нешто ты с Локтевым уж уговорился… сватать за меня Настю станешь?

Ничего не боялся Куприян, ни разу не тронул его душу страх, ни перед пастью бейсойя, ни перед тем, кто себя нарёк Тёмным Князем, ни перед многими страхами, что являлись ему на Перепутьях, а вот теперь…

Такой страх, даже ужас, заполонил всё внутри, хоть из саней прыгай да в лес беги… Куприян во все глаза смотрел на отца, а тот даже рассмеялся, увидев бледное Куприяново лицо.

– Нет, что ты! Нешто я разуменья не имею! Ни одного из своих детей я не неволил, всех своим желаньем оженил да замуж отдал. Вот ты у меня только остался, и не страшись, принуждать не стану. В гости едем, а уж заодно и поглядишь на девушку, а ну как глянется. Обещаю тебе, не стану и заговаривать больше, ежели не по нраву девица придётся. Уговор?

– Уговор, – улыбнулся Куприян и вытер вспотевшее лицо.

В усадьбе Локтевых их приняли, как дорогих гостей. Федот Кузьмич достал из саней гостинцы, Авдей увёл рыжего мерина во двор, а с крыльца им навстречу уже шёл хозяин дома, Аристарх Иванович Локтев.

Это был мужчина средних лет, богатырского сложения, так, что даже статный Куприян по сравнению с ним показался маловат.

– Здравствуйте, гости дорогие! – гудел басом Аристарх, – Ох, Куприян, ты гляди, какой стал! А вот вроде и недавно ещё на речку босиком с моим Ваняткой бегал! Ваня-то наш к Рождеству обещался приехать, вот бы вам увидеться!

Куприян товарища своего помнил, Ванька Локтев закадычным другом его был, почитай всю округу вместе излазили, все синяки да шишки пополам делили. Отец Вани, этот самый Аристарх Иваныч, среди прочего своего имущества скотобойней владел в соседнем селе, скотину тоже разводил, с того хорошую прибыль имел. После уж и магазин в Твери открыл, старшего сына туда приставил, а сам снова в усадьбу вернулся, хозяйство крепкой руки требует.

Пока суть-дело, показал Аристарх своему соседу и другу новую конюшню, скоро уже достроят, прочие обновления в хозяйстве, а Куприян и разговоры старших слушал в пол уха, всё ему отцовы слова про Настю покоя не давали. Скоро и обедать позовут, вот тогда не оплошать бы от смущения-то…

Перед обедом, в ожидании, когда позовут к столу, сидели они трое в просторном кабинете хозяина, тут уж и Куприяна расспросил Аристарх, как-де идут у него торговые дела в Лавке. Одобрительно кивал, слушая Куприянов рассказ.

– Ну, Федот, всех своих детей ты в люди вывел! Все разумные, да при деле, нечего сказать! Сердце ведь родительское, оно такое, завсегда беспокоиться будет, а всё же так-то и ему благостно, когда всё ладно идёт. А вот у нас тут по осени началось такое, от чего я уж сколь месяцев не сплю спокойно!

Завздыхал Аристарх Иваныч, нахмурил кустистые брови, стал по столу постукивать пальцами да в окно глядеть, где уже начали синеть ранние зимние сумерки.

– Что такое, Аристарх? Нешто беда какая? –спросил с заботой Федот Рукавишников, – Может помощь какая нужна, так мы завсегда…

– Как сказать, Федот, чем тут поможешь, когда не знаешь, откудова и беды ждать. В эту осень стадо хорошее у меня вышло, хорошую прибыль дела сулили, да какая беда пришла – кто бы знал. Стал кто-то стадо резать, сперва думали – волки, ан нет, охотника зареченского звали, так тот с товарищами всю округу исходил, нет ни следа стаи-то. Одиночки, кого нашли, так те и сами от сих местов уходят, след только оставили. Да и не похоже на волков…

– Так может медведь, – предположил Федот, – Пятого году, сам помнишь, как было у нас тут! Пока не отыскали его, людоеда!

– Нет, не медведь это. И сказать страшно, чего я видал, когда с мужиками ходил глядеть… Пришлось после того стадо раньше времени на убой пускать, пока всё не потерял, вот как! С каждым разом всё больше и больше, то три головы, после уж пять, а после и дюжину… Задёшево отдал, лишь бы сохранить, да и то, слухи пошли нехорошие, покупатель цену сбил. Едва своё покрыл, прибыли вовсе мало пришлось. И знаешь… боюсь я, как бы теперь на людей не перешло… скотину-то мою не рвали, не резали, кровь будто всю выпускали, и ни следа, ни капли на земле, словно… выпили… Уж не упырь ли у нас объявился? Да и не один, судя по всему!

– Да ну, может народ чего придумал, бабкины сказки! – махнул рукой Федот, – А о прибыли не тужи, год на год не приходится, завсегда так-то бывало.

– Да не о прибыли забота моя, – вздохнул Аристарх, но дальше говорить про это не стал, пришла служанка и спросила, время ли подавать обед.

Перед обедом хозяйская дочка, та самая Настя, смущаясь и краснея, по наставлению матушки развлекала гостей пением. Куприян ничего, терпел, улыбался даже. А вот Федот Кузьмич не удержался, да ухо одно рукой прикрыл, незаметно так, чтоб девушку не обидеть.

В обратную дорогу пустились, когда уже стемнело. Авдей зажёг фонарь и сильно мерина не погонял, мороз чуть попустил, и дорога была приятная, да и ехать недалеко.

Куприян всё думал про то, что рассказал Аристарх Иванович, а отец его видать про своё думал. Потому что когда уже к дому подъезжали, сказал:

– Нет, Куприян, чего хочешь говори, а учитель-то уездный никчёмный видать был. Лучше б Настасью рисовать обучили, что ли…

Куприян усмехнулся и понял – сватовство ему не грозит. Оно и хорошо, Настя хоть и была собой недурна, и даже улыбнулась Куприяну два раза, когда маменька ей в бок ткнула… Не дрогнуло внутри у Куприяна, видать не его это судьба. Да и иные мысли теперь его занимали!

Глава 17.

– Морозно нынче, какие могут быть прогулки, да ещё пешими, – сетовала матушка Анфиса Дмитриевна, глядя, как собираются Куприян с Ермилом прогуляться по окрестностям, – Пусть Авдей вам коляску приготовит, прокатитесь, ноги не морозьте…

– Матушка, ты не беспокой себя, мы тепло одеты, да и далеко не станем ходить, – сказал Куприян, – Хочу Ермилу показать Киселёво наше, до церкви сходим, и на мост. К обеду уже и вернёмся. В кузню заглянем, там старый-то Данилыч ещё жив? Ну вот, повидаю его, как поживает. Я ему привёз гостинец.

– Ну ладно, – смягчилась Анфиса Дмитриевна, – Коли так, подите, Егор-то Данилыч давеча болел, доктора звали, сейчас вроде ничего, оправился, только ведь уж не молод.

Солнечный морозный день искрился на снегу, расцвечивал белый покров разноцветными блёстками, ветви кустов и деревьев оделись белой бахромой. Вокруг стояла звенящая тишина, ни единая веточка не шевелилась от дуновения даже лёгкого ветерка.

Киселёво раскинулось по берегу небольшой речушки, улицы с аккуратными домиками протянулись вдоль берега. На пригорке, за старым погостом, возвышалась церковь, купола её сейчас горели на солнце, словно бы и сами были маленькими солнышками над пригорком.

Через речку перекинулся мосток, теперь он желтел свежими брёвнами, чуть занесёнными снегом, видать по осени мосток подновили.

Усадьба Рукавишниковых стояла как раз под холмом, дальше от неё простирался луг, а за ним, на открытом всем ветрам просторе и стояла старая заброшенная ветряная мельница. Её крылья обветшали и зияли теперь дырами на потемневших жердях. Но стены ещё держались, сработанные мастерами на совесть, а широкая дверь, в которую раньше мог войти и воз с зерном, теперь зияла чёрной дырой, изнутри заваленной досками.

– И чего её забросили, – пожал плечами Ермил, указывая на мельницу, – Место какое хорошее, поди раньше хорошо дело шло. Дорога большая недалеко, не тряско с зерном да мукой добираться.

– Так теперь в Архангельское ездят молоть, там большая мельница, какой-то то ли немец, то ли голландец придумал, – ответил Куприян, – Батюшка говорил, что по реке для той мельницы большие механизмы везли на барже, тянули по мелководью, потом на подводах. А старую давно, ещё до моего рождения бросили, мы с Ванькой Локтевым там много времени проводили, на крышу забирались по крыльям, высоко, страшно, да зато далеко всё видать, и село, и дорогу на Архангельское.

Обошли село по краю, по-за околице, мимо высокого бора, стеной стоявшего до торной дороги на большое село Архангельское, и дальше. Поднялись на пригорок и остановились возле церкви, Куприян помнил, как на её колокольню всем селом поднимали новый колокол… то ли сам он был тогда мал, потому что колокольня тогда ему казалась высокой, до самого неба… А теперь обычная, в Торжке повыше будут. И всё же эта – самая красивая!

Навстречу им из калитки вышел местный батюшка, обширный и немного неповоротливый отец Кондратий в чуть засаленной на круглом животе рясе.

– А, Куприян Федотыч, доброго здравия! – прогудел отец Кондратий таким голосом, что с ближайшего куста вспорхнула стайка воробьёв, – Прибыли родителей проведать? Это вы молодец, похвально, похвально! Приходите в воскресенье на службу. И друга своего приводите.

– Благодарствуйте, отец Кондратий, – отозвался Куприян, – Да, приехал погостить, а вот товарищ мой, Ермил, приехал поглядеть наши места.

Ермил поздоровался, и тут Куприян приметил, что его товарищ разглядывает что-то на стоявшей рядом высокой сосне. И тут, прямо на глазах у отца Кондратия, с сосны слетела красивая упитанная черная птица. Усевшись на подставленное Ермилом плечо, она принялась разглядывать присутствующих, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую.

– Свят, свят! – пробормотал отец Кондратий, осеняя себя крестом, потом смутился, глянув на сдерживающего смех Ермила.

– Как это вы этакое к рукам-то приучили, – ворчливо спросил он, глядя с укоризной на Куприяна, – Тьфу!

– Почему же «тьфу», отче? И она есть Божье создание, – назидательно изрёк Ермил, – Всех нас одна рука создавала, так чем она хуже нас будет!

– Нам пора! – заторопился Куприян, пока беседа не приняла совершенно щекотливый оборот, – Хочу до кузни дойти, Данилыча проведать.

– Ступайте с Богом! – прогудел нараспев батюшка и снова покосился на Ермила с вороной на плече.

Покатились с пригорка Куприян с Ермилом, вниз-то как легко идти, Ермил ехидно ухмылялся, ворона сидела у него на плече, вцепившись коготками в кожух.

– Ну ты даёшь, – Куприян пытался выглядеть построже, но ему было потешно, как всё вышло, – Напугал батюшку с подружкой своей, теперь толки по селу пойдут.

– Да ладно тебе, – махнул рукой Ермил, – Зато теперь будет, про что поговорить, да и молитва станет истовее. Только польза от такого!

Старая кузня стояла у самой реки, чуть дальше от моста. К ней вела наезженная дорога, видать у старого Данилыча не переводилась работа. Оно и понятно, работа старого кузнеца ценилась в округе.

Рядом с кузней стояла и изба, сколько себя помнил Куприян, кузнец в ней и жил. Матушка Анфиса Дмитриевна говорила, что овдовел Егор Данилыч рано, жена его умерла родами, ребёночек тоже не увидел свет. С того времени Данилыч не женился больше, так и жил один, справлял своё дело, на праздники ходил в церковь и пел в клиросе. Хоть некоторые старухи и говаривали про него, что ковать такие диковинные вещицы ему помогает нечистый, не иначе, но отец Кондратий за такие пересуды шибко бранился и обещал наказать болтушек.

А местная ребятня кузню обожала, и когда бы не налетели они к Данилычу, тот их не гонял, даже если и делом был занят. Пускал поглядеть, и помочь раздувать огонь, а тем, кто покрепче, даже молот небольшой позволял брать. Куприян сам много раз такой чести удостаивался, а однажды даже помогал кузнецу ковать серп.

Позже стал Данилыч брать себе в выученики то одного, то другого, но всё как-то не задерживались у него парни. По его словам, никто старания к обучению не являл, а которые потолковее – тех родители ремеслу отдавали учиться в уезд или ещё куда. Так и справлялся пока сам, с временными помощниками.

Сейчас в кузне не гудел огонь, не слышно было голоса молота и наковальни, только лёгкий дымок поднимался над соломенной крышей кузни, на которую даже снежная шапка никогда не ложилась.

Ворона, сидевшая у Ермила на плече, перебралась на стоявшую возле кузни берёзу, видать уселась ждать своих спасителей, которые уже входили внутрь.

– Сегодня только подковы могу поменять, -сказал стоявший возле верстака кузнец, не оборачиваясь на вошедших, – На будущей неделе стану остальное делать, тогда и приходите.

– Здрав будь, Егор Данилыч, – приветливо сказал Куприян, – Да мы не за работой пришли, навестить тебя!

– Никак ты, Куприян? Здравствуй, здравствуй, друг дорогой! – прищурился обернувшийся на голос кузнец, – Ишь, вымахал какой! А ну, дай на тебя погляжу! Ну крепок ты, брат, и ростом, и статью вышел! А это кто с тобой?

– А это товарищ мой, Ермил, – представил друга Куприян, и Ермил протянул рослому кузнецу руку, крякнув от крепкого рукопожатия.

– Ну, гости дорогие, идёмте в дом, чего тут в кузне-то торчать! Там и чаю наладим, и поговорим!

Вскоре они все уже сидели за столом в просторном доме кузнеца, тот его для семьи большой строил, а вот как вышло, один остался, так и жизнь живёт. Посреди стола пыхтел самовар, большая чашка с мёдом благоухала ароматом леса и луга. Поговорили про дела, про доставшуюся Куприяну в нечаянное наследство Книжную Лавку, и про городскую жизнь вообще.

Кузнец про свои дела говорил мало, да и что тут рассказывать, когда Куприян тут и сам всё знал, а с того времени, как он в Торжок уехал, ничего здесь и не менялось.

Только чем дольше Куприян говорил с Данилычем, тем сильнее хмурился, что-то не весел был кузнец, лицо бледное, а в глазах – забота и потаённый страх.

– Что, Егор Данилыч, так себе помощника толкового и не отыскал? – спросил Куприян и тут же понял, в точку попал…

– Да как сказать… нашёл, да вот беда пришла, какую не ждали! – и так тяжко вздохнул кузнец, что Куприян с Ермилом невольно переглянулись.

– Ты, Егор Данилыч, от нас не таись, расскажи, – сказал ласково Куприян, – Коли беда какая приключилась, всяко всем-то вместе с нею проще будет сладить.

– Коли скажу, так поди и не поверите мне, – вздохнул кузнец, – Ладно… покажу вам, может и в самом деле, чего присоветуете. Только глядите – никому! Идёмте!

Кузнец накинул кожух, достал из-за печки кованный большой ключ и повёл своих гостей обратно в кузню. Куприян с Ермилом шли молча, ничего не спрашивали, кузнец сам рассказывал:

– Помощник мне нашёлся, Гордеем звать. Парень крепкий да смекалистый, руки да голова на месте, дело у нас хорошо шло. Одна у него была забава – в лес на охоту хаживал, да по осени ушёл и не вернулся. Уже заморозки крепкие пошли тогда, но снега ещё не легло, я два дня его ждал, а после сам искать пошёл. Отец мой следопытом был, на всю округу славился, вот я его выучку и вспомнил. Нашёл я Гордея, в яме волчьей он сидел, да вот только…

Егор Данилыч затворил дверь кузни, засов задвинул, и только после этого взялся за тяжёлую дверь в полу, Куприян знал, раньше там кузнец хранил всякое – инструмент, когда и уголь, и прочее разное. Теперь же оттуда раздавался жуткий, не человеческий, но и не звериный вой…

Глава 18.

Ермил вытаращил глаза, а Куприяна передёрнуло от той картины, которую они увидели в открывшемся в полу проёме. Два красных глаза уставились на них из темноты, вой стих, стал похож на нечленораздельную человеческую речь, и Куприян склонился ниже, пытаясь рассмотреть того, кто сидел в подполе у кузнеца.

– Не нужно! Близко туда не лезь! – остановил его кузнец, – Я в первый раз тоже чуть было не попался.

– Он что-то пытается сказать, – неуверенно сказал Куприян, – Может расскажет, что с ним стряслось!

– Не скажет. И только сунься поближе, вцепится в горло, не оторвать, пока сам дух не испустишь. Кобель у меня был… здоровенный, а тоже с этим не справился, я прикладом отбил было, да тот тут же издох. Я на всякий случай это… посеребрённую пулю, потому что кобель-то хоть и издох, а… рассказывать страшно, лежит мёртвый пёс и зубами клацает, как живой. Вот что други, вам скажу! Страшное завелось в наших краях, и где его корень – поди знай!

– Так и этого бы серебром в сердце надо, – покачал головой Ермил, отодвигаясь подальше от подпола, – А ну как вырвется? Это видать он у Аристарха чуть не половину стада порезал!

– Нет, это не он, – покачал головой Данилыч, закрывая подпол, – Гордейка в лес ушёл уже после того, как Аристарх стадо на мясо пустил и продал. Это кто-то до него…

– Ты что же, хочешь сказать, что по округе ещё кто-то бродит? Такой же, как этот! Данилыч, а если этот выберется? – Ермил покачал головой.

– Не выберется. Я тут серебра положил, как бабка учила… крестами запечатал, от них Гордейка в угол забивается. Вы поймите, ведь живая душа… человеческая! Я батьку Гордейкиного знавал, друзьями мы были, с детства вместе. А вон как вышло, сына его я и не уберёг! Куприян… слыхал я, ты уж не спрашивай, от кого, что знания тебе даны. Помоги, прошу! Всё, что ни попросите, я для вас обоих сделаю, только помогите! Я-то сам уж старый, пожил своё, а Гордейка – парень молодой, ему бы и жить! Старательный, рукастый, нраву доброго да весёлого! Не могу я…

Голос Данилыча дрогнул, он опустил голову и стал смотреть на крышку подпола, под которой Гордей скребся и тихо подвывал.

– Ты, Егор Данилыч, погоди отчаиваться, – сказал Куприян, – Дело это серьёзное, но мы сладим, я уверен. Все вместе обмозгуем и сладим. А пока вот что, дай-ка мне топорик.

Данилыч дал им по новенькому топору, сам остался в кузне, заперев ворота, чтоб никто не ходил из сельчан. А Куприян с Ермилом отправились в лесок, нарубить осины, она вместе с серебряными оберегами, что сам кузнец поставил, сдержит Гордея, и успокоит того, кто в нём поселился.

– А мы пока подумаем, как с такой напастью сладить, – сказал Куприян, шагая по сугробам в сторону осинника, – Как думаешь, Ермил, чего это за напасть такая?

– Эх, вот бы нам в нашей Лавке побывать, чай там и нашли бы подсказку, – вздохнул Ермил, – Как бы дело справить, чтоб Гордея избавить да ему самому не навредить. Баек-то много про упырей ходит, и как с ними справиться – тоже в каждой деревне знают. Только вот… нам то другое надобно, чтоб парня сохранить…

Куприян тоже задумался, байки про упырей, и он сам в детстве слыхал, старый садовник Рукавишниковых Пётр Фомич, ныне уж покойный, любил ими развлечь вечерком пугливую Марусю и набожную Варвару, которые за такие присказки садовника хоть и ругали, а обе слушали, замерев.

Только вот заканчивались все садовниковы байки страшно – упырю отрубали голову и так хоронили, или такое прочее, но им это неподходяще было. Нужно найти другое средство, которое оставит Гордея в живых.

– А вот ещё что, – говорил Ермил, шагая по снегу вслед за Куприяном, – Кто же такое сотворил с Гордеем?

– Да известно кто, тут и гадать нечего, – присматривая осину посправнее, сказал Куприян, – Иваркины это проделки. Я читал, когда ещё мы Дивьи свитки хранили, когда ищет кто-то, как оживить умершего человека и вернуть его в этот мир, он девять кругов повернёт и будет это страшными деяниями для прочих людей оборачиваться, болезни и мор принесёт, прочие напасти. Потому что пока дойдёт он до того, чтоб открылось ему то, где Души умерших пребывают, станет он страшную цену оплачивать тому, кто ему такие знания посулит. Посулить-то посулит, да вот получит плату и обманет. Придёт в мир этот такое, с чем и всем вместе не сладить… Ивар хочет Марью вернуть, вот и платит цену, не скупясь…

Зашумело кругом, словно лес отозвался на Куприяновы слова, с ветвей высоких елей полетели снежные шапки, ветер швырял снег в лицо, Ермил отплёвывался, сгребая в кучку нарубленные осиновые ветки.

– Ишь, не нравится! – ворчал он, отмахиваясь от поднявшейся снежной пурги, – Не грозись, и до тебя доберёмся!

Вернулись в кузню, когда уже чуть присмеркалось, Данилыч позвал в дом обедать, но Куприян решил сперва дело справить. Ермил стал вязать из осиновых веток круги, внутри складывая их крестом, Куприян над каждым шептал незнакомые Данилычу слова.

Семь обережных осиновых кругов сделали и обложили ими дверь в подпол, после приоткрыли крышку, держа наготове топор. Внизу было тихо, ни воя, ни сиплого хрипа с причмокиванием не было слышно…

Данилыч опустил фонарь ниже, осветив просторный подпол, где в углу лежали мешки. На них сидел Гордей, чуть заслоняясь от света фонаря рукой, но глаза его не горели больше красным, хоть и был он сам белее полотна.

– Дайте чего поесть, – глухо сказал он, не глядя на стоящих у крышки подпола, – И закрывайте обратно, неладно со мной чего-то… А ежели снова начнётся, тогда… убейте. Не хочу такого… Данилыч, слышишь? Убей сразу!

Спустили вниз хлеба и воды, потом закрыли крышку, придавив тяжёлым ящиком, только после этого ушли в дом, заперев кузню на засов.

– Может к старой Анисье сходить? Она травы ведает, в лес бывает на неделю уходит, а то и больше. Отец Кондратий журит её за то, да только куда без неё-то на селе, она чай получше лекаря некоторые болячки лечит, – говорил Данилыч, – Может и тут чего присоветует. Только не видать её что-то в последнее-то время. Может захворала? И мне не отлучиться, не оставишь же кузню-то…

– Завтра с утра я сам схожу, – сказал Куприян, – А ты, Данилыч, не тужи, раз все разом взялись, справимся.

Обратно шли по дороге через село, звёзды уже застилали небо ясным ковром, из-за леса показался острый рожок серебряного месяца, тихо было кругом. Над крышами домов белыми струйками поднимался дымок, благодать, да и только.

Куприян с Ермилом уже подходили к усадьбе Рукавишниковых, когда пронёсся за селом вой, от которого вскинулись лаять и скулить от страха чуть не все киселёвские собаки.

– Ишь чего, – проворчал Ермил, – Ладно… Куприян, а чего про Анисью-то эту тут говорят?

– Да разное говорят, после расскажу. Ты дома не говори про это, не пугай домашних.

А дома их ждало новое известие, потому и ждали Куприяна с Ермилом с беспокойством и нетерпением, как бы с ними чего не стряслось. А весть принесла Маруся, которая ходила в местную лавку, да быстро назад прибежала, белая вся, запыхавшаяся, и сообщила, о чём говорят перепуганные сельчане.