Читать книгу "Книжная Лавъка Куприяна Рукавишникова. Вторая часть"

Глава 13.

Старая знахарка долго листала порядком уже обветшалые и пожелтевшие от времени страницы книги. Куприян сидел молча, чтобы не мешать ей, а Ермил любопытно вытягивал шею, пытаясь рассмотреть книгу.

– Ох, сынок, – вздохнула бабка Захариха, – Видать попусту ты сюда пришёл, нечего мне и подсказать. Эта книга мне от прабабки моей досталась, а до того ей ещё бабка завещала. Да вот только… писано здесь, как корешками да травками людям помогать здоровье сохранить, как болячки какие излечить или облегчить, да как младенчикам помочь на свет Божий родиться. Вот, только что писано, как от упыря скотину на подворье уберечь… да оно вам без надобности. Одно могу сказать вам, ежели и отыщется та вещица, которой опасается Ивар, подобраться к нему будет ой как непросто. Вот в этом может я вам и подмогну маненько. Ивара я знавала ещё в те времена, когда он в выучениках у прежнего Лесного Хозяина бывал. Тот дюже добрый был, блаженным в миру-то слыл, сам говорил, что по обе стороны живёт, и видит такое, что простому человеку ни в жисть не снести. И как уж он, прежний-то, при такой своей прозорливости, червоточину в Иваре не углядел? Кто знает, какой свыше промысел на нас имеется, не нам судить. Так вот, всегда он падок был на лесть и подношения, хоть и журил за это его учитель, дескать, в дар можно брать только то, на что жить, а что свыше – отдавать положено, таков уклад спокон веку сложился для тех, кто на такую стезю согласился и участь сию принял. И когда старик жив был, Ивар тишком с людей мзду малую брал за помощь, а уж опосля смерти того, у кого Ивар в выучениках ходил и вовсе стыд потерял… Кузнеца одного, не тутошнего, пришлого, научил хитрости какой-то, у того от заказов отбоя не стало, вот тут и явился Ивар за платой, а кузнец отказал, плата была не по силам – дочку кузнецову Ивар просил за помощь. Видать кузнец прознал как-то, на что Ивару девчонка нужна была, жертву он готовил великому злу. Ну, отказал и отказал, ушёл Ивар. А через шесть дней половина села сгорела, много народу погибло, и вся семья того кузнеца.

Куприян слушал внимательно старую знахарку и понимал, долгая дорога ему предстоит до того, как смогут они с Иваром сладить. Много дней пройдёт, и это очень плохо, потому что каждый день будет губить Ивар невинные души! Надо поскорее искать ответ на вопрос – как сделать так, чтобы Ивар сам взял то зеркальце, да не просто взял, а ещё в него и поглядел!

– Благодарствуй, матушка, – сказал Куприян, – Ты сама оберегись, не допусти к себе зло, вокруг двора обережный путь я налажу, а ты мне подмогни.

Захариха кивнула, спрятала свою заветную книгу и пошли они все трое управляться во дворе, чтобы никакое зло не могло сюда зайти. Куприян делал то, что ему явилось тут же, а сам не мог из души горечь прогнать. Ведь бабушка Захариха дома сидеть не станет, когда в лес, да в село, помогать роженицам и болящим… не настигло бы её зло в пути!

Когда они с Ермилом шли обратно на постоялый двор, Ермил видимо про то же думал, потому что сперва долго хмурился, а после сказал:

– Завтра надо в путь отправляться, а как тут их оставишь! Поди этот насядет сразу! Надо с ним сладить поскорее, а для того – вызнать, где он обитает!

– Я-а-а везде-е-е-е…, – выдохнуло прямо над ними, словно бы в воздухе, и тут же заклубилась позёмка, взвилась.

– Да уйди ты! – крикнул Ермил, – Никто тебя не боится! Тьфу, погань! И не такое справляли!

Они шли по дороге мимо высокого леса, и теперь зашумели ели, налетел такой ветер, что толстые стволы гнулись чуть не в пояс. Что-то громко и страшно трещало, будто великая сила шла по лесу, раздвигая вековые ели, как траву.

Но тут сизым маревом встала перед путниками стена, едва приметная, но то, что надвигалось к ним от леса, ударилось об эту преграду и рассыпалось, разошлось по округе. Сердитый крик разнёсся в вышине:

– Ты пожалееш-ш-шь, Карачайка!

И тут же тих стал зимний день, и светел, как и был. Куприян тронул рукой замёрзший свой нос, и спросил Ермила:

– Чуешь, как стало холодно? И кто нам помог?

– Да…сами мы оберег себе построили, разве нет? – удивился Ермил и подул себе на руки, – Ну и стужа!

– Спасибо, дед Касьян! – крикнул Куприян туда, где только стояло стеной сизое марево, потом повернулся к Ермилу, – Нешто ты не понял, что морозом да стужей дед Касьян ведает, а без этого нет порядка в нашем мире, потому и помог он нам, когда Ивар нас погубить решил. И там, когда повозку нашу перевернул, и потом, в тереме своём спрятал.

– Да неужто сам Трескун? – Ермил вытаращил глаза, а после нахмурился, – А чего ты там мне не сказал! Вот и сиди после того в Лавке-то, всё чутьё растеряешь! Говорил же я тебе – мне надо чаще с тобой выбираться!

– Ну вот, выбрался. Ладно, идём, надо повозку на завтра готовить в дорогу.

– Зато я знаю, чего ты сам и не заприметил, – сказал Ермил, прищурившись, – Скажу, ежели честно признаешь после, что того не знал, чего скажу.

Они уже подходили к постоялому двору, ворота снова были открыты, ранние зимние сумерки уже сгущались синими тенями возле леса, и потому ехавшие на ярмарку путники сворачивали на ночлег. Народу было много, Прокофий едва поспевал, Катерина с дочкой тоже были в хлопотах, на лицах была радость – вернулась жизнь и к Катерине, и в хозяйство.

– Ну, говори, – кивнул Куприян помощнику, – Ежели не знаю, так и скажу, душой не покривлю!

– А нет! Лучше покажу тебе, теперь самое время! Идём!

Ермил потащил удивлённого товарища обратно за ворота, чем Куприян недоволен стал, он порядком озяб и ему очень хотелось оказаться теперь в большой комнате постоялого двора, где жарко горит камин и пахнет Катерининой стряпнёй.

– Идём, я знаю, вот сейчас и надо! – Ермил упрямо тянул Куприяна вдоль забора, туда, к задним воротам, где они накануне остановили мертвяка, – Я утром сегодня приметил, но не стал тебе говорить, увериться решил, а вот теперь… сам увидишь.

Ермил приоткрыл воротину, которая была не заперта ещё на засов, Прокофий её запирал только на ночь, а теперь только верёвка поверх накинута была, чтоб ворота не распахивались. Попав так во двор, Ермил кивнул Куприяну спрятаться за стоявшей у амбара телегой, сам тоже присел, чтоб не видно его было.

– Что ты придумал? – у Куприяна от холода уже зубы стучали, но тут же он сам себе зажал рот рукой.

От большого дома шёл к амбару Савва, да только какого-то странного вида он был, озирался, что-то бормотал и одной рукой придерживал то, что было у него за пазухой. Он остановился, огляделся кругом, и убедившись, что его никто не видит, скрылся в амбаре.

– Видишь? – спросил Ермил, горделиво уперевшись рукой в бок, – Теперь скажи, поди ты не ведал, что Прокофия помощничек-то злом промышляет?

– Верно говоришь, того я не ведал, – кивнул Куприян, – Как стал про Ивара думать, так и по сторонам глядеть перестал.

– Это верно, тут немудрено, – сказал довольный Ермил, – А я думаю, он и открыл путь в дом мертвяку, вот что. Умысел имеет, а вот какой? И теперь хочет обережные круги разрушить, все три, чтобы снова зло впустить. Только не выйдет у него, он про гвоздик заветный не знает! А за пазухой у него ворона, я видал, жертва… станет оборот делать! Вот гад!

Они подкрались к дощатой двери амбара, стараясь идти так, чтобы снег под ногами не скрипел, но стоило Куприяну только подумать про это, как тут же снег под ногами стал мягким, нога как будто в туман ступала! Дед Касьян и тут не отказал в помощи!

Куприян приник к щели в двери и стал смотреть внутрь амбара. Сперва ничего не видел, там было темно, но вот блеснул огонёк, это Савва зажёг фонарь. Ермил угадал – Савва достал из-за пазухи ворону, она была живая, трепыхалась изо всех сил, но верёвка крепко держала, и клюв был замотан тряпкой.

Савва расшвырял ногой сено и на земляном полу показались выложенные особым порядком чёрные камни, перемежаемые костями, на которых ещё виднелась красная плоть. Савва швырнул ворону в середину этого круга, камни один за одним стали загораться красным, от них пошёл черный чад. Ворона извивалась изо всех сил, пытаясь освободиться, а у Саввы в руке показался кривой, похожий на серп нож.

Куприян протянул руку, нащупывая хоть что-то рядом, сам он глаз не отрывал от щели в двери. Под руку ему попалась какая-то палка, он ухватил её и почувствовал, как палка стала горячей в его руке. Глянул – а это черенок метлы, стоявшей тут же у двери.

– Из осины сделан! – обрадованно прошептал Куприян, указав Ермилу на черенок.

Помощник кивнул, сунул руку в карман и достал оттуда горсть соли, которая искрилась синими всполохами, потрескивала и словно чуть даже гудела.

Куприян взялся за щеколду на двери, глянул на Ермила… тот сжал соль в руке, нахмурился, и решительно кивнул, дескать, пошли!

Глава 14.

Дверь в амбар распахнулась, Куприян с Ермилом заскочили внутрь так неожиданно, что Савва попятился, споткнулся о какое-то полено и сел на земляной пол.

– Ч… чего надо?! – заорал он, голос его срывался на визг, нож свой он выронил и теперь зашарил вокруг себя грязными руками.

– Ах ты, прыщ! – Ермил подскочил к Савве и рванул его за шиворот рубахи, подняв на ноги, – А ну, говори, чего удумал!

– Отстань, ты! – зубы Саввы лязгнули, он стал отбиваться, но Ермил держал его крепко.

Куприян сломал об колено черенок метлы, поддел ногой лежащую в начертанном на земле знаке птицу и оттолкнул её к стене амбара. Чёрные камни, выложенные в знаке, погасли, Савва стал сильнее брыкаться, заругался, стал плеваться в Ермила и пытался его ударить ногой. Ермил рявкнул на него и крепко приложил Савву по зубам, от такой оплеухи тот отлетел в сторону, ударился о короб и затих.

Куприян вскинул обломок осинового черенка старой метлы, кивнул Ермилу, тот стал сыпать соль по кругу, нарисованному Саввой, крупинки соли вспыхивали и трещали, а чёрные камни скукоживались и начали исходить какой-то зелёной жижей.

Когда круг замкнулся, Куприян воткнул осиновый черенок в самый центр, туда, где раньше лежала ворона. Грохнуло так, что Куприяну показалось, будто крыша амбара приподнялась и снова упала на опору, затрещало кругом, горячая волна вырвалась и прошлась по всему двору, и дальше, на дорогу и в лес, и в сторону села, взметая за собой клубы снежной пыли.

Савва очухался, стал оглядываться кругом, сел и зарыдал, вытирая разбитые губы и размазывая по лицу слёзы, кровь и грязь.

– Чего вы натворили, – ревел Савва, – Теперь мне не жить!

– Да и ладно, – сердито проворчал Ермил, – Кому ты нужен, червяк!

Ермил и не глядел на Савву, он подошёл к куче соломы, в которую угодила ворона, поднял её и стал развязывать верёвку. Куприян отряхивал со штанов сенную труху и пыль, поднятую в воздух.

– Клюв ей только не развязывай, – посоветовал он Ермилу, – А то она вместо этого нам задаст!

– Она хоть и птица, – резонно ответил Ермил, – А всё же поумнее этого червяка будет!

И верно, когда Ермил снял с птицы все путы, она и не подумала обижать своего спасителя, а может сил не было у измученной жертвы. Ермил пригладил серые пёрышки и сунул её себе за пазуху:

– Надо отогреть, водицы дать, накормить, да и пусть летит, бедолага, – сказал он ласково, – Хоть и птица, а всё же получше вон этого будет! Слушай, Куприян… он ведь своего замысла не оставит! Раз уж задумал Прокофия и его семейство извести, так и станет вредить! Вон верёвка крепкая висит, давай его свяжем, на речку уволочём, да и в прорубь!

Савва затрясся сильнее, и рыдал уже в голос, он стал что-то бормотать, и жалостно смотреть на Куприяна.

– Не погуби, родимый! Всё, что ни прикажешь, всё сделаю! – рыдал Савва и пытался подползти к Куприяну.

– Не тронь его! – грозно сказал Ермил, – А не то снова в зубы дам! Куприян, я его подержу, а ты вяжи! Этакому татю только в прорубе болтаться пристанет!

– Не надо! Прошу! – Савва повалился ниц, а Ермил подмигнул Куприяну, тот только усмехнулся.

– Речку ещё портить, в проруби если, – ответил Куприян, – Надо чего-то другое придумать, а то пойдут бабы бельё полоскать, а там этот болтается, весь синий!

– Ну тогда давай его в лес отведём, подальше от села, да к дереву привяжем, – продолжал Ермил, – Вон какая стужа, он уж к полуночи в колотуху закоченеет, а там волки съедят, делов-то!

– А-а –ай-и-и, – Савва и вовсе дара речи лишился, потом побелел лицом, да и повалился на бок без чувств.

– Ну вот! – огорчился Ермил, – А у меня ещё парочка мыслишек была припасена! Дохляк!

– Ладно тебе, – ответил Куприян, – Поди он не своей волей такое стал делать. Надо сперва выспросить его, а уж после… Ступай, позови Прокофия, а я покараулю, чтоб не сбёг.

– Ну так мы его здорово напугали! Теперь всё расскажет, как миленький, – сказал довольный Ермил, выходя из амбара и поглаживая пригревшуюся у него за пазухой ворону.

Немногим позже Куприян с Ермилом сидели в большой кухне хозяйского дома за выскобленным дочиста дощатым столом. Ворона была посажена в ящик и сидела тихо, видать здорово перепугалась.

Рядом с Куприяном сидел сам хозяин постоялого двора Прокофий, потом брат его, Капитон, он пришёл помогать брату, потому как постояльцев всё прибывало.

На стуле, возле жарко натопленной большой печи, сидел Савва, низко опустив голову. На других он не глядел, и кажется полностью уверился, что теперь уж ничего страшного с ним не сделают. Оттого-то злость сверкала в глазах, хоть он и старался её скрыть.

– За что, Савва? – спросил Прокофий, – Разве я тебя забижал когда? Разве не помог, когда беда к тебе постучалась? Чем я тебя прогневил, что ты чёрное зло стал творить, чуть жену мою не сгубил, а если бы не гости мои, то и до всех нас добрался!

– А я говорил тебе, не будет с него толку! – Капитон сердито грохнул по столу огромным кулаком, – Отец евойный бедовым был, сколь раз за воровство бит был, да и сгинул он по этому делу! Откудова в этом хорошему человеку взяться?!

– Дайте воды, – попросил Савва, – И умыться, чего я весь грязный сижу!

– Душа у тебя грязная, грязнее, чем рожа! Так что потерпишь! – рявкнул Капитон, – Завтра к старосте пойдём, пусть сход собирают, пусть люди решат, что с тобой делать!

– Ладно, – Савва поднял голову и зло прищурился, – Говоришь, за что, Прокофий? А помнишь ли ты, что мне ответил, когда я к тебе пришёл Глашу в жёны просить?! Вот этого я тебе никогда не забуду!

– Да ты в уме ли? – удивился Прокофий, – Что я тебе сказал? Что Глаша сама вольна выбрать, кто ей люб, да и молода она ещё, рано ей. Вот скоро заневестится, тогда и станет выбирать!

– Лжец! – закричал Савва, – Ты не отдал её за меня потому, что у меня за душой нет ничего! Потому, что я в батраках у тебя хожу, а ты вон кто – постоялый двор у тебя, конюшня! И отца моего ты знал, за его грехи и меня судите все! А я не такой!

– Ты хуже! – тяжело глядя на своего работника, сказал Прокофий, – Иуда ты! Я тебя пригрел, как родного, и хотел тебя в город отправить, ремеслу учиться. Да ты сам не захотел, а теперь меня попрекаешь!

– Ты, Савва, сколько денег-то взял за то, чтобы такое сотворить на дворе у Прокофия? – спокойно и даже как-то дружелюбно спросил Куприян, но при таких его словах Савва сник и сжался, голову в плечи втянул.

– Ну? Чего это ты скрючился? – спросил Ермил насмешливо, – Только тут за справедливость ратовал, а теперь вот что выходит – продал ты и благодетеля своего, и жену его, что своей рукой тебя кормила, да и Глашу ты тоже продал!

– Глашу я бы никогда!.. Он бы не посмел её тронуть, он мне обещал! – закричал Савва, и снова из глаз его покатились слёзы, – Он денег мне пообещал, столько, что я смог бы свой постоялый двор построить, и Глашу замуж взять…

– Тю! Да ты и верно скудоумок, – присвистнул Ермил, – Ты бы хоть догадался денег вперёд взять! За такое-то дело!

– Я и взял, – буркнул покрасневший до корней волос Савва, – Вон там, в клети, под коробом ларчик…

Капитон поднялся и пошёл в клеть, ларчик оказался там, где указал Савва, его достали и поставили на скамью. Ермил многозначительно глянул на Куприяна, мало ли, что там может быть… Куприян взял из солонки горсточку соли и стал шептать, ежели не победит, так задержит, эти наговоры на соль у него всегда лучше других получались.

– Открывай сам, а не то башкой твоей ларчик сломаю и башку эту заодно размозжу, – погрозил Капитон, и глядя на его кулаки, что две наковальни, было понятно, угрозу он исполнит.

Савва трясущимися руками достал из-за ворота грязной рубахи висевший на верёвочке ключ. По его лицу было видно, как ему не хочется отпирать ларец, жалко было отдавать то, что там было сокрыто. Ведь он сам это заработал, дело он своё справил, как он и обещался, а уж то, что этот мертвяк не смог сладить с Катериной и остальными – так он тут ни при чём!

– Если отопру, хоть половину мне отдадите? – спросил Савва с мольбой в голосе, – Там не только то… что мне ОН дал, я туда жалованье ещё положил, которое ты, Прокофий, мне на прошлой неделе дал. Серебром! А этот мне золото дал… половину золота-то отдайте мне… и я уйду, никогда сюда не вернусь, обещаю.

– Отпирай, Иуда! – закричал Капитон, – Твоё проклятое золото никому не нужно! Поглядеть хотим, за сколько ты душу продал! А после – пусть сход решает! Отпусти тебя – так ты ещё чего умыслишь!

Савва сильнее затрясся. Но Капитон поднял свой кулак, и Савва заторопился, сунул ключ в скважину, отпер крышку ларца… Восемь серебряных монет – как раз та плата, что ему Прокофий уплатил, эти восемь монет и лежали в ларце, почти доверху наполненном козьим навозом.

Глава 15.

Повозка снова катилась по наезженной санной дороге, коники резво перебирали копытами, зимнее морозное утро только занималось над кромкой высокого леса. Куприян сидел на облучке рядом с Ермилом, который держал вожжи и покрикивал, ободряя лошадей.

– Иди в повозку, там тепло, – говорил Ермил товарищу, – И так почитай, всю дорогу ты тут сидел, теперь вот моя очередь. А ты отдохни!

– Да я выспался. Озябну, тогда и полезу в повозку греться, – махнул рукой Куприян, – Слушай, я всё думаю, каков этот Савва… всех продал! И что теперь, вот как сход решит, что с ним будет? Как такого человека исправить!

– Никак. Такая гниль, если уж в душе поселилась, ничем не вытравить, – покачал головой Ермил, – Только вот она и заведёт Савву в такие дебри, что не выберется. Сам себе он такими делами могилу и выроет, вот попомнишь мои слова. И ведь каков – уже попался, а сам всё половину себе пытался выторговать, того золота, за которое всех и продал! Ну вот, всё получил, не половину, а весь ларчик, полнёхонек! Пользуйся, как говорится!

– О, погляди! Никак подружка твоя!

Куприян увидал, как по обочине дороги, там, где ели стояли, задевая вершинами облака, перелетает с ветки на ветку, отрясая с них снежные шали, ворона. Иссиня-чёрные перья переливаются на солнце, сейчас она уже не была той испуганной птахой, какой они вырвали её из рук Саввы.

– Гляди, не желает с тобой расставаться, – Куприян шутя махнул рукой вороне, уж та вряд ли его слова поймёт, – Эй, красавица! Чего ты там крылышки морозишь, да и устанешь скоро! Мы уж тебя не обидим, коли решила с нами отправиться, так давай в повозку!

Однако тут же Куприян от удивления чуть с облучка не свалился. Ворона подлетела к повозке и уселась на крыше, цепко ухватившись коготками за увязанный тюк – это Прокофий с Катериной собрали гостинцы Куприяновым родичам.

– Ты погляди, какая разумница! – удивился Куприян, – Смекалистая! Ну вот, у нас с тобой компания какая!

– Да, смекалистая, – кивнул Ермил, он старался принять вид, что ему мол неудивительно такое поведение птицы, – А меж тем, чему ты дивишься, иные звери да птицы может ещё поумнее человека будут, только сказать ничего не могут. Да и с другой-то стороны… может они и говорить умеют, только такого уменья не выказывают!

– А ты видал такое, чтоб зверь или птица говорить умели? – загорелся Куприян, – Ну, может не у нас, а где-то… ты же с Онуфрием много где поди бывал, пути открывал.

– Да не сказать, чтоб и много, – ответил Ермил, – Онуфрий не любил пути открывать, ему по душе другое было, ты и сам знаешь. Больше лавкой заботился, торговлю вёл, о прибылях радел. После уже, когда семьёй обзавёлся, сынов стал учить, им надел зарабатывать, так тут и вовсе ему эти Пути без надобности. Обережный заслон ставил, конечно, и так дело поставил, что сам только пускал… Ратников, Хранителей, тех, кому надобно было подсказку в книгах найти, вот их и пускал в Лавку, иногда и подношения от них за это брал. А вот как ты с Григорием Белугиным, так не ходил никогда, берёг себя. Вот я, помощник, при нём должен быть, я и был. До половины его роста не добрался, не дал он мне силы… Раньше-то я обижался на него за это, а уж после понял – у него и не было силы, чтобы дело справлять и зло прогонять. Только на защиту и хватало духу!

– Так ты про зверей мне скажи, – напомнил Куприян, – Слыхал, чтоб говорили?

– Ну бывало, конечно, хотя и редко. Да и то, это которые навроде Феоктиста, которые не только духом, но и телом на два мира живут. А так, чтоб вот обычные – такого не видал.

К полудню остановились перекусить, заезжать куда-то в село не было нужды, они уже к вечеру будут дома, в Киселёво, там и отдохнут, и отобедают, как положено, а пока, есть чем голод унять – Катерина полную корзину им собрала, и пироги, и мясо варёное, всего есть.

Куприян сидел в повозке, поставив ноги поближе к жаровне, всё же озяб, хоть и сам не заметил. Ермил тоже рукавицы скинул, а руки все красные, замёрзшие.

– Ну, лети уж к нам, чего там замерзать, – позвал Ермил ворону, которая сидела чуть поодаль, – На вот, поешь.

Угощеньем скрепили дружбу, умная птица и вовсе не боялась своих новых товарищей, и теперь садилась то Куприяну, то Ермилу на плечо. Так и добрались до Киселёво, на этот раз без приключений, вот уже и показались родные Куприяну места. Сердце взволновалось, он стал рассказывать Ермилу и про речку, и про лес, про старую мельницу, на которую они бегали с ребятами… Эх, как давно было, а вроде и недавно!

В доме Рукавишниковых гостей ожидали, уже и беспокоиться начали, когда не приехал Куприян в тот срок, о котором он отписал в письме.

Федот Кузьмич уж было сам собрался поехать, может стряслось что по пути, или вовсе не случилось выехать. Потому, когда в ворота въехала повозка, все в доме обрадовались несказанно. Маруся с Варварушкой, Куприяновы нянюшки, не могли слёз унять, всё обнимали парня, приговаривая, как он возмужал и похудел.

Ермила приняли, как родного, будто и его давно знали и ждали, а вот третья «гостья», которая в повозке прибыла, как только в ворота въехали, тут же с места снялась, да и улетела куда-то, вроде в сад, который за усадьбой Рукавишниковых раскинулся.

– Ты гляди! – усмехнулся этому Ермил, – Видать у неё в Киселёво тоже родня, вот она и решила с нами, так-то всё лучше да надёжнее, а не то ещё какому Савве в лапы попадёшь!

– Умная она, ответил Куприян, – Знает, ей место в саду, или у дома где-то, вот и полетела место себе искать. Вот поглядишь, как обратно соберёмся – с нами отправится. Вольная птица, не для неё клетка!

Ну, тут уж пошло – гостей обнимали, угощали, баня была справлена с дороги, как полагается. Куприян рассказывал, как ведёт дела, Федот Кузьмич слушал своего приёмного сына, и одобрительно качал головой. К вечеру, когда за стол ужинать позвали, у Куприяна уже и сил не было, а Ермил и вовсе задремал в комнате, которую ему отвели.

– Да уж отпусти отдохнуть, Федотушка, – сказала мужу матушка Анфиса Дмитриевна, кивнув на клюющего носом Куприяна. – С дороги у него и силушки нет, а ты всё расспросы чинишь.

– И то верно, – спохватился Федот Кузьмич и тронул сына за плечо, – Поди-ко, сынок, ложись, с Богом, отдыхай. Завтра чай наговоримся ещё, ступай.

Куприян пожелал всем доброй ночи, а сам и вправду едва до постели добрался. Тут уж Маруся расстаралась, перину взбила, одеяло пуховое, подушка! Куприян задул свечу и поглядел в окно на сад… как выросли деревья, вроде и поменьше они были, когда он в Торжок-то уезжал, а теперь – вон какие…

Смотрит Куприян, а меж деревьев в саду словно бы проталина какая-то… земля видна, тёмная, травы не видать, да и немудрено – ведь зима… а на проталине старуха стоит, сгорбленная сама, на палку кривую опирается… И так хорошо её видать в свете месяца, шаль на голове старая, уже кое-где и моль побила, фартук поверх серой юбки, душегрея тоже истёртая вся. Стоит этак-то на проталине, положила жилистые руки на палку, подбородок поверх, да и глядит в окно на Куприяна, шепчет что-то… а после рукой повела. Указала куда-то, вроде в сторону мельницы старой… Пока Куприян туда глядел – пропала старуха, и проталина пропала, как и не было! Снег лежит пышным покрывалом, как взбитая заботливыми Марусиными руками перина для Куприяна.

Вздрогнул Куприян, и обнаружил, что сам он у окна сидит на стуле, как сел на сад поглядеть, да и заснул, положив руки на подоконник! Вот тебе и старуха на проталине – заснул, да и вот, приснилось с устатку!

Поднялся Куприян, ноги все отсидел, да и повалился на перину, теперь уж спать до утра, отсыпаться. А завтра поглядит, что там в саду, и что на мельнице старой, сто лет уж пустая стоит, обветшала вся. Чего там может быть? Вороны если только…