Читать книгу "Девушка встречает парня"

А, просто забыла дома мобильный, – говорю я.

Не могу поверить, что у тебя не было с собой мобильного, ведь я же говорил тебе, что пришлю эсэмэску, – говорит Доминик.

Он очень обижен.

А где Пол и остальные? – говорю я. – Я думала, все придут.

Только мы, – говорит Норман. – Тебе сегодня везет. Брай придет позже. Приведет Шантель.

Я бы когда угодно Шантель привел, – говорит Доминик.

А я бы не просто привел Шантель, а сделал с ней гораздо больше, – сказал Норман. – Пол – гей, чувак. Он не придет в понедельник вечером, ведь по телеку «Университетский вызов»[26]26
  «University Challenge» – телевикторина, выходившая в 1962– 87 гг. и возобновленная в 1995 г.


[Закрыть].

Пол – не гей, – тонким голоском говорю я.

Пол надеется, сегодня будут вопросы про Уран, – говорит Доминик.

Пол – не гей, – повторяю я громче.

Это из личного опыта? – говорит Норман.

Какой искрометный юмор, – говорю я.

Я принимаю постную мину. Надеюсь, это поможет.

Доминик молчит. Просто пялится на меня. Он так пристально смотрит, что вынуждает отвести взгляд. Прикинувшись, будто пошла в туалет, я заскакиваю в другой бар и звоню Полу.

Приходи в паб, – говорю я. Стараюсь, чтобы это прозвучало оптимистично.

А кто там? – говорит Пол.

Нас тут куча, – говорю я.

Дом и Норм? – говорит Пол. – Я потому спрашиваю, что они оставили мне на автоответчике оскорбительное сообщение.

Ага, мне тоже, – говорю я. – Я здесь.

Без обид, Имоджен, но я не приду, – говорит Пол. – Они мудозвоны. Считают себя очень остроумными, кочевряжатся, будто какая-то мерзкая парочка клоунов из телевизора. Не знаю, что ты там с ними делаешь.

Давай, Пол, пожалуйста, – говорю я. – Будет очень весело.

Ну да, теперь все люди делятся на тех, кто считает, что очень весело искать в сети фотографии женщин, которые трахаются с лошадьми и собаками, и на тех, кто так не считает, – говорит Пол. – Если тебя нужно будет забрать, позвони мне позже.

Пол очень зажатый, думаю я, давая отбой.

Не понимаю, почему он не может просто сделать вид, что находит это смешным, как приходится делать нам всем.

(Может, он и правда гей.)

Так что там насчет второй стажерки? – говорит Норман, когда я возвращаюсь. – Не Шантель, а та другая. Простажируем ее?

Мне сейчас не до этого, – говорит Доминик, глядя на меня.

Я смотрю выше его глаз, на лоб. Поневоле замечаю, что у Доминика и Нормана совершенно одинаковые прически. Норман идет к стойке и возвращается с полной бутылкой вина. Они с Домиником пьют «гролш».

Я столько не выпью, – говорю я. – Я всего на пару бокалов, мне скоро пора домой.

Выпьешь, – говорит Норман. Он наполняет бокал выше тонкой линии, до краев, так что вино чуть не проливается на стол и, чтобы слегка отпить, мне придется наклониться и припасть к нему губами, не поднимая со стола бокал, или же поднять его со сверхчеловеческой ловкостью, иначе вино прольется.

Через пару минут мы идем есть карри, – говорит Доминик. – Ты с нами. Пей быстро.

Я не могу, – говорю я. – Сегодня понедельник. Завтра на работу.

Можешь, – говорит Норман. – Нам тоже на работу, ты же знаешь.

Я выпиваю четыре бокала, точно так же наполненные до краев. Доминик и Норман ревут от смеха, когда я сгибаюсь, чтобы отпить. В конце концов я отпиваю, чтобы их затем рассмешили последствия.

В ресторане, где повсюду такие резкие запахи и кажется, будто плинтусы отходят от стен, Доминик и Норман говорят о работе, будто меня здесь нет. Они рассказывают пару анекдотов о мусульманских летчиках. Рассказывают длинный запутанный анекдот о слепом еврее и проститутке. Затем Брайан присылает Доминику эсэмэску о том, что не сможет прийти. Следует громкий диалог с ним по телефону по поводу Шантель, греганутой подружки Шантель и о том, находится ли греганутая подружка Шантель сейчас с Шантель, чтобы Брайан мог «заценить». Тем временем я сижу в гудящем ресторане, и мне интересно, что означает слово «греганутая». Это слово они явно сами придумали. Оно их очень смешит. Так сильно смешит, что это оскорбляет окружающих посетителей и обслуживающих нас индийцев. Я тоже не могу удержаться от смеха.

Видимо, слово в целом означает, что другая стажерка, по их мнению, маловато красится на работу, хотя ей уже шестнадцать и вообще-то пора уже научиться, как говорит Норман. Она носит неправильную одежду. Она их слегка разочаровывает.

Она слегка, ну знаешь, греганутая, – говорит Доминик.

Кажется, начинаю понимать, – говорю я.

В смысле, взять тебя. Ты занимаешься спортом, и все такое. У тебя высокая должность, и все такое. Но при этом ты не греганутая. Этот твой байк. Тебе это сходит с рук, – говорит Норман.

Короче, я нормально смотрюсь на мотоцикле, и значит, не греганутая? – говорю я.

Оба ухохатываются.

Короче, это означает «неженственная»? – говорю я.

Хотелось бы увидеть, как она грегует, – говорит Норман, глядя на меня. – Ты со своей симпатичной сестренкой.

Они ревут от хохота. Этот смех уже начинает немного скрести меня наждачной бумагой по черепу. Я отвожу взгляд от всех, кто на нас смотрит. Опускаю его на скатерть.

Эх, плохо не знать политкорректных обозначений, – говорит Доминик.

Греганутая, греганутая, греганутая. Шевели мозгами, – говорит Норман. – Ну давай. Свободные ассоциации.

Рыгать? – говорю я. – Что-то связанное с рыганием?

Холодно, холодно, – говорит Норман.

Ну, подскажи ей, – говорит Доминик.

Ладно. Вот тебе суперподсказка. Как тот мужик на Би-би-си, – говори Норман.

Какой мужик? – говорю я.

Мужик, которого турнули из-за Ирака: рулил на Би-би-си, пока не разрешил открыто говорить в новостях то, чего не следовало, – говорит Норман.

М-м, – говорю я.

Ты что, дебилка? Грег Дайк[27]27
  Грегори Дайк (р. 1947) – руководитель британских СМИ, футбольный администратор, журналист и телеведущий. В 2004 г. ушел из Би-би-си после публикации отчета Хаттона об обстоятельствах смерти Дэвида Келли, британского ученого и авторитета в области биологического оружия. Келли доказывал наличие в Ираке оружия массового уничтожения и впоследствии умер при загадочных обстоятельствах. Dyke – лесбиянка (англ.).


[Закрыть]. Помнишь? – говорит Доминик.

В смысле, стажерка как-то связана с Грегом Дайком? – говорю я.

Оба смеются.

В смысле, она открыто говорит то, чего не следует? – говорю я.

Она, типа, бучиха, – говорит Норман.

Что-что? – говорю я.

Лизуха, – говорит Норман. – Ну, похожа.

Как та страшила, что размалевала вывеску «Чистоты», – говорит Доминик. – Ебаная лесбуха.

(Я вся холодею.)

Теперь будет суд, и мне не терпится на него пойти. Надеюсь, мы все туда доберемся, – говорит Норман.

Конечно, – говорит Доминик. – Мужики им нужны, иначе на такой суд вообще никто не придет.

Про это я Брайану и втирал, – говорит Норман. – Теперь будь готов вмешаться, когда наступит момент.

Знаете, – говорю я, – утром в газете писали, что подростки-геи кончают самоубийством в шесть раз чаще, чем обычные подростки.

Отлично. Ха-ха! – говорит Норман.

Взгляд Доминика мутнеет.

Человеческий вид, самопатрулирование, – говорит он.

Они снова начинают говорить, будто меня здесь нет, как они делали, пока беседовали о работе.

Понимаешь, вот этого я и не догоняю, – серьезно говорит Доминик, качая головой. – Ведь им никак этого не сделать, в смысле, без него. В общем, это типа как беспонтово.

Фрейд называл это, – говорит Норман (Норман изучал психологию в Стерлинге[28]28
  Университет г. Стерлинга в Шотландии.


[Закрыть]), – состоянием нехватки[29]29
  Нехватка (франц. manque) – психоаналитический термин, введенный не Фрейдом, а Ж. Лаканом.


[Закрыть]. Состоянием, когда не хватает чего-то, ну знаешь, реально существенного.

Доминик кивает с постной миной.

Во-во, – говорит он. – Разумеется.

Подростковое отставание. Явная недоразвитость, – говорит Норман.

Ну да, только очень тяжелый случай недоразвитости, – говорит Доминик. – В смысле, все остальное не важно. Не важно, как это стремно. Типа, что меня бесит – тут горбатого могила исправит. Никак не смухлюешь. Потому-то королева Виктория и не запретила ковырялок.

Как это? – говорит Норман.

По «Четвертому каналу» было. Она как бы сказала, что такого не бывает – типа, не существует. И она была права. В смысле, когда этим мужики занимаются, педики, в сексуальном смысле, это пиздец отвратно и приводит к голубой педофилии и всему такому, но у них хоть реальный секс, да? Но бабы… Типа, как они могут? Я просто не догоняю. Прикол какой-то, – говорит Доминик.

Ну да, но классно наблюдать, – говорит Норман, – если двое ебабельные.

Ну да, но надо признать, что настоящие в основном совсем даже не ебабельные, – говорит Доминик.

(Господи, моя родная сестра – греганутая, дефективная, неебабельная, недоразвитая и даже не заслуживает запрета.)

Доминик и Норман почему-то снова ухохатываются. Они обнимаются.

Мне уже пора, – говорю я.

Нет, не пора, – говорят они в один голос и наливают в мой бокал «кобры».

Нет, пора, – говорю я.

* * *

Я отрываюсь от них у многоэтажки. Прячусь за машиной, чтобы они не поняли, куда я пропала. Дожидаюсь там, пока не исчезают из виду топчущиеся ноги. Слышу, как оба поднимаются по лестнице, и смотрю, как они возятся у автомата для выездных билетов, пока тот, что за рулем, наконец не находит билет, соображает, как правильно вставить его в автомат, и наконец их машина проезжает под шлагбаумом.

По дороге домой меня рвет под деревом на обочине. Я поднимаю голову. Дерево, под которым меня стошнило, все в белых цветах.

(Подростковое отставание.)

(Мне четырнадцать. Мы с Дениз Макколл в кабинете географии. Сейчас перемена. Мы как-то умудрились не выйти из класса; возможно, Дениз сказала, что ей нездоровится, или возможно, я; так можно было остаться на перемене в классе. Мы часто говорили, что нам нездоровится, если шел дождь или было холодно.

На столе – стопка тетрадей с домашкой. Дениз их перебирает, зачитывая имена. При каждом имени мы говорим вслух про каждого ученика, сдаст он или нет, наподобие той игры, что мы играем дома с Антеей при обратном отсчете хит-парада «Вершина популярности»[30]30
  «Top of the Pops» – музыкальная программа, выходившая на Би-би-си с 1964 по 2006 год, телеверсия национального хит-парада


[Закрыть]. Если кто-то нам нравится: «ура». А если не нравится: «фу».

Дениз находит тетрадку Робин Гудман.

Почему-то моей подружке Дениз Макколл очень не нравится Робин Гудман из Бьюли, с курчавыми, темными, густыми на макушке волосами, смугловатой кожей, длинными руками, о которых постоянно талдычит учитель музыки, когда она играет на кларнете, с ее серьезным, прилежным, слишком умным лицом. Мне она тоже не нравится, хоть я с ней почти не знакома. Она ходит со мной на два-три предмета – вот и все, что я о ней знаю, помимо того, что она играет на кларнете. Но сейчас я рада тому, что она мне не нравится, ведь это доказательство того, что я – подружка Дениз. Хоть я и не уверена, что мне так уж нравится сама Дениз или что Дениз не сказала бы «фу», дойдя до тетрадки с моим именем, если бы меня не было здесь с ней в классе.

Мы с Дениз пишем буквы Л, Е, С, Б, А на обложке тетради Робин Гудман – черной ручкой из моего пенала. Или, точнее, я пишу буквы, а Дениз рисует стрелку, показывающую на них.

Потом мы засовываем тетрадку внутрь стопки.

Когда начинается урок географии и Похотливая географичка, как мы называем мисс Похот, пожилую учительницу, которая преподает нам этот предмет, раздает тетрадки, мы наблюдаем за реакцией Робин Гудман. Я сижу через пару рядов за ней и вижу, как ее плечи напрягаются, а затем поникают.

Проходя мимо нее в конце урока и взглянув на тетрадь у нее на парте, я замечаю, что стрелку Робин превратила в ствол дерева, а вокруг букв Л, Е, С, Б, А нарисовала сотни цветочков, словно буквы – это ветви дерева и все они вдруг зацвели.)

* * *

Десять лет спустя та же самая Робин Гудман, с ее длинными темными волосами и смуглым, серьезным, прилежным лицом

(боже ж ты мой)

находится здесь у меня, когда я добираюсь домой. Она сидит на диване, а перед ней стоит чашка чая. Робин Гудман читает книгу. Я такая пьяная и голова так кружится, что я не могу разобрать название на обложке книги, которую она читает. Я стою в дверном проеме и держусь за косяк.

Привет, – говорит она.

(боже ж ты мой, моя сестра тоже —)

Что ты сделала с моей сестрой? – говорю я.

Твоя сестра в ванне, – говорит она.

Я сажусь. Запрокидываю голову. Меня тошнит.

(я сижу в одной комнате с)

Робин Гудман выходит из комнаты. Возвратившись, она просовывает мне что-то в руку. Это стакан. Один из моих стаканов из шкафчика.

Выпей, – говорит она, – и я принесу тебе еще.

А ты не особо изменилась со школы, – говорю я. – Выглядишь точно так же.

Ты тоже, – говорит она. – Но кое-что, слава богу, изменилось. Мы больше не школьницы.

Не считая… твоих волос. Длиннее стали, – говорю я.

Ну, десять лет прошло, – говорит она. – Что-то же должно произойти.

Я поехала учиться в ниверситет, – говорю я. – А ты?

Если ты имеешь в виду университет, то да, я уезжала, – говорит она.

И вернулась, – говорю я.

Так же, как ты, – говорит она.

Ты еще играешь на кларнете? – говорю я.

Нет, – говорит она.

Пауза. Я опускаю взгляд. У меня в руке стакан.

Выпей, – говорит она.

Я пью. Вкус прекрасный, чистый.

Полегчает, – говорит она.

Она берет пустой стакан и выходит из комнаты. Я слышу ее на кухне. Окидываю себя взглядом и с удивлением вижу, что я до сих пор в спортивном костюме, который надела после работы. Я не совсем уверена в том, где только что побывала. Мне начинает казаться, что я придумала весь этот вечер, сочинила и паб, и карри-ресторан – вообще все.

Ты только что была у меня на кухне, – говорю, когда она возвращается в комнату.

Я знаю, – говорит она и садится у меня в гостиной.

Это моя гостиная, – говорю я.

Ага, – говорит она.

(я сижу в одной комнате с)

Она из тех, кого не особо волнует, во что она одета и как это выглядит со стороны. Сейчас она хотя бы в нормальной одежде. Сейчас она хотя бы не в том неприличном шотландском наряде.

Не в килте сегодня? – говорю я.

Только для особых случаев, – говорит она.

Компания, в которой я работаю, ну знаешь, «Чистота инкорпорейтед», собирается подать на тебя в суд, – говорю я.

Они снимут обвинения, – говорит она.

Она даже не поднимает глаза от книги. Непроизвольно смотрю на свою руку: она мокрая от воды, которую я на себя пролила. Я поднимаю стакан и смотрю сквозь него. Смотрю на комнату сквозь воду. Затем я смотрю на ту же комнату сквозь стекло. Затем выпиваю воду.

«Eau Каледония», – говорю я.

Принести еще? – говорит она.

(я сижу в одной комнате с)

Нехватка, девчатки, – говорю я.

Этот каламбур меня смешит. Острить – не в моем духе. Это сестра у меня больно остроумная. Я из тех, кто знает правильные слова, верные обозначения вещей.

Я подаюсь вперед.

Скажи мне, как это называется, – говорю я.

Вода, – говорит Робин Гудман.

Нет, – говорю я, – я имею в виду, какое правильное обозначение, в смысле, для тебя? Мне надо знать. Надо знать точное слово.

Она долго смотрит на меня. Я чувствую, как она всматривается сквозь мое опьянение. Затем, когда она говорит, кажется, будто она делает это всем своим видом.

Точное слово для меня, – произносит Робин Гудман, – это «я».

Мы

Благодаря нам все сошлось. Стало возможным что угодно.

До нас я не знала, что каждая жилка в моем теле способна нести в себе свет – так река, которую видишь из поезда, врезается небесным каналом глубоко в пейзаж. Вообще-то я не знала, что могу быть намного больше, чем просто собой. Я не знала, что со мной это может сделать другое тело.

Теперь я стала ходячим фитилем, как в том стихотворении о цветке, силе и зеленом фитиле, который сила сквозь него протягивает[31]31
  «The force that through the green fuse drives the flower» – стихотворение Д. Томаса из сборника «18 стихотворений» (1934), которое его прославило.


[Закрыть]; сила, раздувающая корни деревьев, раздувала теперь мои корни, я была похожа на растение, которое даже не осознавало, что жило в полупустыне, пока однажды его стержневой корень не дотянулся до воды. Теперь я приняла совершенно новую форму. Нет, я приняла форму, которую всегда должна была иметь, форму, что позволила мне высоко держать голову. Я, Антея Ганн, с обращенной к солнцу головой.

Твоя имя, – сказала Робин Гудман во время нашей первой подводной ночи вдвоем, на глубине наших объятий. – Оно означает «цветы», ты знала?

Нет, – сказала я, – Ганн означает «война». Девиз клана: «Мир или война». Мы с Мидж делали проект про кланы в школе, когда я была маленькой.

Нет, я имею в виду не фамилию, а имя, – сказала она.

Меня назвали в честь кого-то из телека, – сказала я.

Оно означает «цветы», или «появление цветов», «распускание цветов», – сказала она. – Я искала.

Она лежала у меня за спиной на кровати и говорила мне в плечо.

Ты, – говорила она, – ходячий мирный протест. Ты – цветок внутри войны.

А ты? – сказала я. – Я тоже пыталась искать. Еще до того, как мы познакомились. Что означает это странное имя?

Какое еще странное имя? – сказала она.

Его нет в словаре, – сказала я. – Я смотрела. Я гуглила. Оно ничего не означает.

Все что-нибудь да означает, – сказала она.

Иоюисол, – сказала я.

Иою и Сол? – сказала она. – Иоюисол? Не знаю. Без понятия. Похоже на «аэрозоль». Или «анузол».

Она легко обнимала меня, обвив руками и положив ногу мне на ноги, чтобы согреть, я чувствовала ее гладкую новую кожу всем телом – от плеч до лодыжек. Затем кровать затряслась: Робин смеялась.

Не Иоюисол, а Ифис-ол, – сказала она. – И не «ол», а 07. Типа имя, Ифис, только с годом – ноль и семерка от две тысячи седьмого.

А. Ифис ноль семь. А, – сказала я.

Теперь я тоже смеялась. Я повернулась у нее в руках и положила голову на ее смеющуюся ключицу.

Типа ноль ноль семь. Дэниэл Крейг в «Казино Рояль» поднимается из воды, будто богиня на раковине, – сказала я. – Кто бы мог подумать.

Первой это Урзула Андресс[32]32
  Урсула Андресс (р. 1936) – швейцарская актриса, секс-символ 60-х, первая «девушка Бонда».


[Закрыть] сделала, – сказала она. – После самой Венеры, то есть. На самом деле, Урзула Андресс и Дэниэл Крейг удивительно похожи, если их сравнить… Хотя нет, ведь в прошлом году я использовала «Ифис06». А в позапрошлом я была «Ифис05». Бог знает, как бы они прочитали. Ифисоб? Ифисоз?

Это было так захватывающе – вначале не знать, кто такая Робин, а потом выяснить. Я обнаружила, что серую зону назвали неверно: на самом деле, серая зона заключает в себе целый спектр других цветов, новых для глаза. Робин была развязная, как девушка. Она краснела, как парень. Она была жесткая, как девушка. Она была нежная, как парень. Она была накачанная, как девушка. Она была изящная, как парень. Она была смелая, интересная и грубая, как девушка. Она была смазливая, хрупкая и изящная, как парень. Она кружила головы парням, как девушка. Она кружила головы девушкам, как парень. Она занималась любовью, как парень. Она занималась любовью, как девушка. Она была такой по-девичьи мальчишеской и по-мальчишески девичьей, что мне хотелось объездить весь свет, вырезая на каждом дереве наши имена. Просто я никогда не встречала никого настолько подходящего. Порой это так сильно меня шокировало, что я теряла дар речи. Порой, когда я смотрела на нее, мне приходилось отводить взгляд. Она уже была важна для меня как никто другой. Я уже боялась, что она уйдет. Я привыкла к тому, что у меня забирали людей. Я привыкла к переменам, которые случались как гром средь ясного голубого неба. То есть голубого по-старому. Голубого цвета из старого спектра.

Мой дедушка всегда так говорил: кто бы мог подумать, – сказала я ей. – Они умерли, дедушка с бабушкой. Утонули. Раньше это был их дом.

Расскажи о них, – сказала она.

Сначала ты расскажи о себе, – сказала я. – Давай. Рассказ о твоей жизни.

Хорошо, – сказала она. – Но ты первая.

Если написать рассказ о моей жизни, – сказала я, – то начинался бы он так: Перед тем как уйти, мать подарила мне компас. Но когда я заплыла очень далеко, потерялась в море и попробовала им воспользоваться, оказалось, что компас не работает. Потому я попробовала другой компас, который подарил отец, перед тем как уйти. Но этот компас тоже был сломан.

Поэтому ты окинула взглядом морскую пучину, – сказала Робин, – и решила сама для себя, благо ночь была ясная и светили звезды, с какой стороны север, а с какой стороны юг, с какой стороны восток, а с какой стороны запад. Да?

Да, – сказала я.

И потом повторила:

Да

А теперь хочешь узнать мою историю? – сказала она.

Хочу, – сказала я.

Она начинается в тот день, когда я спустилась со стремянки после интервенционистского акта художественного протеста, обернулась и увидела самого прекрасного человека, которого видела в жизни. С этой минуты я вернулась домой. Словно до этой минуты я пыталась плыть против течения и все мне было не по нутру. Потом мы с этим человеком поженились и жили вместе долго и счастливо, хотя это и невозможно – как в рассказе, так вообще-то и в жизни. Но нам удалось. В этом суть. Вот так. Вот и все.

Что это за рассказ? – сказала я.

Очень сомнительный, – сказала она.

Звучит немного легковесно, если сравнивать с другими рассказами, – сказала я.

Если хочешь, я могу побыть тяжеловесной, – сказала она. – Как тебе немного тяжеловесности? Или ты предпочитаешь что-нибудь полегче? Выбирай сама.

Потом она крепко меня обняла.

Кто бы мог подумать, – сказала она.

А ты очень умелая, – сказала я.

Ты тоже не промах, – сказала она.

* * *

Мы проснулись. Было светло. Полтретьего ночи. Мы встали и открыли окно, облокотились вместе на подоконник и смотрели, как просыпается жизнь, и, пока птицы пытались перекричать друг друга, чтобы их услышали, прежде чем их заглушит привычный шум дня, она рассказала мне историю Ифис.

Давным-давно на острове Крит одна женщина забеременела, и когда подошел ей срок рожать, муж, человек добрый, пришел и сказал: если родится мальчик, мы его оставим, а если девочка, то не сможем. Девочку мы позволить себе не можем, придется ее умертвить, мне очень жаль, но так уж заведено. Поэтому женщина пошла в храм и помолилась богине Изиде, которая каким-то чудом пред нею явилась. Ты была верна мне, поэтому я буду верна тебе, – сказала богиня. Принеси ребенка, кем бы он ни был, и обещаю тебе, что все будет хорошо. И родился ребенок, и оказался он девочкой. Женщина тайно принесла ее под видом мальчика, назвав Ифис – этим именем называли как мальчиков, так и девочек. И пошла Ифис в школу и училась со своей подругой Иантой, прекрасной дочерью из чудесной семьи, и так росли Ифис с Иантой, глядя друг другу в глаза. Амур коснулся их невинных сердец одновременно и ранил обеих, и обручили их. Приближался день свадьбы, и весь Крит готовился к торжеству, а Ифис все больше волновалась о том, как же она удовлетворит свою невесту – такую девушку, как Ианта, которую очень сильно любила. Волновалась она, что и сама никогда по-настоящему не насладится своею невестой, как об этом мечтала. Горько посетовала на это она богам и богиням. В ночь перед свадьбой мать Ифис вновь пришла в храм и попросила богиню о помощи. Едва лишь вышла мать из пустого храма, как затряслись стены, задрожали двери, а подбородок Ифис расширился, шаг стал шире, грудная клетка раздвинулась, груди стали плоскими, и наутро занялся светлый и ясный день – день свадьбы – и веселье охватило весь остров Крит, когда юноша Ифис взял себе в жены Ианту.

Хотя на самом деле рассказ был, скорее, таким:

Давным-давно на острове Крит, – сказала Робин из-за спины мне на ухо.

А я там была! Мы туда ездили! – сказала я. – На каникулах, еще в детстве. Хотя мы в основном просидели в гостинице в Гераклионе: просто папа пошел взять напрокат мотоцикл, чтобы произвести впечатление на женщину в прокате мотоциклов, но перед тем как взять его напрокат, проехал пару метров за угол, чтобы освоиться, упал с мотоцикла и ободрал себе весь бок.

Давным-давно, – сказала Робин, – задолго до появления проката мотоциклов, задолго до появления проката, задолго до появления мотоциклов, задолго до тебя, задолго до меня, еще до того, как большое цунами разровняло большую часть северного Крита и затопило большинство минойских городов, – кстати, возможно, этот случай привел к созданию мифа о затонувшем острове Атлантида…

Очень интересно, – сказала я.

Еще бы, – сказала она. – В некоторых частях Крита, на высоте пятнадцати метров, находят пемзу и коровьи кости, перемешанные с останками морских существ, – это так высоко, что никакое другое геологическое объяснение невозможно…

Нет, я о том, что это привело к созданию мифа, – сказала я.

А, – сказала она. – В общем…

Разве мифы возникают полностью сформированными из нашего воображения и общественных нужд, – сказала я, – словно они появляются из подсознания общества? Или же мифы умышленно создаются различными стяжательскими силами? К примеру, реклама – это новый вид мифотворчества? Компании продают свою воду и так далее, рассказывая нам подходящий убедительный миф? Поэтому люди, которым вообще-то не нужно покупать то, что они получают практически бесплатно, все равно идут и покупают это в бутылках? Может, скоро придумают миф, чтобы продавать нам воздух? Или, к примеру, люди хотят быть худыми из-за господствующего мифа о том, что худоба – это красиво?

Ант, – сказала Робин, – ты хочешь услышать этот рассказ о мальчике-девочке или нет?

Да, – сказала я.

Так вот. Крит. Античность, – сказала она. – Готова?

Угу, – сказала я.

Уверена? – сказала она.

Ага, – сказала я.

В общем, эта женщина забеременела, и к ней пришел муж…

А кто из них Ифис? – сказала я.

Никто, – сказала она. – И ее муж сказал…

Как их звали? – сказала я.

Я не помню, как их звали. Так вот, муж пришел к жене…

Которая забеременела, – сказала я.

Угу, и он сказал: Слушай, я вообще-то молюсь о двух вещах, во-первых, чтобы этот ребенок не доставил тебе при родах страданий…

Гм-м, так, – сказала жена. Правдоподобно?

Ха-ха! – сказала я.

Нет, ладно, не говорила она такого, – сказала Робин. – Это слишком уж современное прочтение. Нет, она поступила в соответствии со своим временем, поблагодарила, что он из своего мужского мира, в котором женщины вообще-то в расчет не принимаются, хотя бы милостиво задумался о том, что это может быть связано для нее с какими-либо страданиями. А о чем еще ты молишься? – спросила она. Когда она это сказала, мужчина, который был добрым человеком, очень сильно расстроился. Женщина тут же что-то заподозрила. Муж сказал: послушай, ты знаешь, что я собираюсь сказать. Дело в том, что… Если у тебя родится мальчик, все будет хорошо, мы его, конечно, сможем оставить, и вот об этом-то я и молюсь.

Ага, – сказала женщина. – А еще?

Ну а если у тебя родится девочка, то не сможем, – сказал он. – Нам придется ее умертвить, если будет девочка. Девочка – это обуза. Я не могу позволить себе девочку. Ты же знаешь, что не могу. От девочки мне никакой пользы. Так-то вот. Мне очень жаль это говорить, лично я против и не хочу этого делать, но так устроен мир.

Так устроен мир, – сказала я. – Класс. Слава богу, мы-то живем в современном мире.

Мир до сих пор так устроен во многих местах по всему миру, – сказала Робин. – Красные чернила – девочка, синие – мальчик. Внизу медицинских заключений, чтобы родители знали (там, где не разрешается просто так делать аборт), если должна родиться девочка: делать аборт или нет. В общем, женщина пошла за себя помолиться. И когда она встала на колени в храме и помолилась пустоте, прямо перед ней возникла богиня Изида.

Как Богоматерь Лурдская[33]33
  Имеется в виду явление Девы Марии в г. Лурд, которое католическая церковь признает подлинным. С Богоматерью Лурдской связаны многочисленные случаи предполагаемого исцеления.


[Закрыть], – сказала я.

Только гораздо, гораздо раньше, культурно и исторически, чем Богоматерь, – сказала Робин, – да и женщина не была больна, хотя, конечно, в Кносском государстве что-то явно прогнило, учитывая всю эту историю с убийством девочек. И богиня Изида привела с собой кучу своих друзей-божеств и родственников, в том числе этого бога с головой шакала. Как его зовут? Черт. Мне очень нравится… у него типа эти шакальи уши и длинная морда… что-то вроде бога-собаки… охраняет преисподнюю…

Не знаю. Это что, ключевой момент? – сказала я.

Нет. Короче, Изида поблагодарила женщину за ее стойкую веру и сказала, чтобы не волновалась. Просто рожай обычным макаром и расти ребенка, – сказала она.

Обычным макаром? – сказала я. – Богиня употребила фразу «обычным макаром»?

Боги бывают приземленными, если пожелают, – сказала Робин. – А потом она и все ее друзья-божества исчезли, будто их никогда и не было, будто женщина их просто выдумала. Но женщина очень обрадовалась. Она пошла и встала под ночным небом и протянула руки к звездам. И настал срок ребенку родиться. И он появился на свет.

Нельзя же всю жизнь просидеть в утробе, – сказала я.

И это была девочка, – сказала она.

Ну конечно, – сказала я.

И женщина назвала ее Ифис – в честь дедушки ребенка…

Мне нравится, – сказала я.

…и по случайности этим именем называли и девочек и мальчиков, что женщина сочла хорошим знаком.

И это мне нравится, – сказала я.

И, дабы уберечь ребенка, она воспитала его, как мальчика, – сказала Робин. – Ифис повезло: она была довольно привлекательной как мальчик, но при этом очень интересной как девочка. Наверное, она была точно такой же интересной, как ее подружка Ианта – светловолосая дочь одной из лучших семей на острове.

Ага, – сказала я. – Кажется, я понимаю, к чему дело клонится.

И поскольку Ифис с Иантой были ровесницами, они вместе ходили в школу, вместе учились читать, вместе познавали мир, вместе росли, и как только они достигли брачного возраста, их отцы немного поторговались, обменялись домашним скотом и деревня приготовилась к свадьбе. Но это еще не все. Дело в том, что Ифис с Иантой на самом деле, по-настоящему, очень-очень сильно полюбили друг друга.

У них екало сердце? – сказала я. – Все время казалось, будто они под водой? Они чувствовали себя омытыми светом? Они бродили, не зная, что с собой поделать?

Да, – сказала Робин. – Все это и многое другое.

Есть и другое? – сказала я. – Вот это да!

Образно говоря, – сказала Робин. – Назначили день свадьбы. Пришла вся деревня. Не только деревня, но и все хорошие семьи острова пришли. И некоторые с других дальних островов. И с материка. Пригласили несколько богов, и многие действительно пообещали прийти. А Ифис очень мучилась, потому что не могла себе представить…

Что она не могла себе представить? – сказала я.

Она не могла себе представить, как будет это делать, – сказала Робин.

Что ты имеешь в виду? – сказала я.

Она встала в поле подальше от деревни, чтобы никто не услышал, кроме разве что коз или коров, и закричала в небо, закричала в пустоту – Изиде, всем богам: зачем вы со мной так поступили? Вы мудачье. Вы приколисты. Посмотрите, что теперь произошло. В смысле, посмотрите вон на ту корову. Какой смысл давать ей корову вместо быка? Я не могу стать парнем для своей девушки! Я не умею! Лучше бы мне никогда не рождаться! Вы сделали меня неправильной! Лучше бы меня убили при рождении! Ничего мне уже не поможет!

Но, возможно, ее девушке, как ее там, Ианте, как раз и нужна девушка, – сказала я. – Ифис – явно тот самый тип парня-девушки или девушки-парня, который она обожает.

Ну да, согласна, – сказала Робин. – Это спорный вопрос. Но в оригинальной версии этого нет. В оригинале Ифис стоит и кричит на богов. Даже если бы здесь был Дедал, – кричала Ифис, – а он величайший изобретатель на свете, который умеет перелетать через море, как птица, хотя он всего-навсего человек! Но даже он не сумел бы изобрести ничего такого, чтобы уладить все между мною и Иантой. В смысле, ты, Изида, добрая и сказала моей матери, что все будет хорошо, но что же теперь? Теперь я должна жениться, и завтра я стану посмешищем для всей деревни, а все из-за тебя. Придут Юнона и Гименей. Мы станем посмешищем и для небес. Как я могу жениться на своей девушке у них на глазах, на глазах у отца, на глазах у всех? Но и это еще не все. Это еще не все. Я никогда, никогда в жизни не смогу удовлетворить свою девушку. Она станет моей, но никогда не будет по-настоящему моей. Это все равно что стоять посреди ручья, умирая от жажды, с полной пригоршней воды, которую не можешь выпить!