Читать книгу "Девушка встречает парня"

Почему она не может выпить? – сказала я.

Робин пожала плечами.

Просто так она думает в этот момент рассказа, – говорит она. – Она молодая. Ей страшно. Она еще не знает, что все будет хорошо. Ей всего двенадцать. Тогда это был брачный возраст – двенадцать лет. Я тоже была в ужасе, когда мне было двенадцать, и хотела жениться на другой девочке. (На ком ты хотела жениться? – сказала я. Джэнис Маклин, – сказала Робин, – из Кинмайлиза. Она была очень эффектная. У нее был пони.) Двенадцать или тринадцать – в ужасе. Легко можно решить, что это ошибка, что ты – ошибка. Когда все и вся, кого ты знаешь, говорят тебе, что у тебя неправильная фигура, легко поверить, что у тебя неправильная фигура. И еще не забывай, что историю Ифис придумал мужчина. Ну, я говорю «мужчина», хотя Овидий очень гибок, если сравнивать с другими авторами, гораздо гибче большинства. В отличие от большинства, он знает, что у воображения нет гендера. Овидий очень хороший. Он чтит все виды любви. Все виды историй. Но в этой истории, ну в общем, он остается римлянином, циклится на том, чего у девушек нет под тогами, и сам не может себе представить, как девушки могли бы без этого обойтись.

Я мельком заглянула под одеяло.

Не вижу и не чувствую, что мне чего-то не хватает, – сказала я.

Ах, как я люблю Ифис, – сказала Робин. – Просто обожаю. Погляди на нее. Ее нарядили мальчиком, чтобы спасти ей жизнь. А она стоит в поле и возмущается тем, как все устроено. Ради любви она готова на что угодно. Она бы рискнула полностью изменить свою суть.

Что произойдет дальше? – сказала я.

А ты как думаешь? – сказала Робин.

Ну, ей понадобится помощь. От отца никакой пользы, ведь он даже не знает, что его сын – девочка. Не больно-то наблюдательный. А Ианта думает, что все мальчики такие, как Ифис. Ианта просто счастлива, что выходит замуж. Но и она не захочет унижения, ведь над ними будет смеяться вся деревня. Ей тоже только двенадцать. Так что Ифис не может пойти и попросить ее о помощи. Короче… либо мать, либо богиня.

В точку, – сказала Робин. – И пошла мать переговорить с богиней по-своему.

Это одна из причин, почему Мидж такая обиженная, – сказала я.

Кто еще такая? – сказала Робин.

Имоджен. Ей пришлось все делать за мать, когда она ушла, – сказала я. – Возможно, потому она и такая худая. Ты заметила, какая она худая?

Ага, – сказала Робин.

Мне никогда ничего не приходилось делать, – сказала я. – Мне повезло. Я родилась без мифов. Я выросла без мифов.

Нет, никто не растет без мифов, – сказала Робин. – Важно то, что мы делаем с мифами, когда вырастаем.

Я вспомнила нашу мать. Вспомнила, как она говорила, что ей нужно было освободиться о того, чего люди от нее ожидали, иначе бы она просто умерла. Я вспомнила отца, как он развешивал белье во дворе в первые дни после ее ухода. Я вспомнила семилетнюю Мидж, как она сбегала по лестнице, чтобы его подменить, потому что соседи смеялись, видя мужчину у бельевой веревки. Умничка, – сказал отец.

Что там дальше, – сказала я. – Продолжай.

Короче, значит, мать, – сказала Робин, – пошла в храм и сказала в никуда: слушай, хватит уже. Ты мне сказала, все будет нормально. А теперь у нас завтра это грандиозное бракосочетание, так что все пойдет не так. Короче, не могла бы ты просто разрулить для меня эту проблему? Пожалуйста.

И она вышла из храма, и храм затрясся, а двери храма задрожали.

И тут – кто бы мог подумать, – сказала я.

Ага. Подбородок расширяется, шаг становится шире – абсолютно все становится шире. Когда мать добралась домой, девочка Ифис уже стала тем самым мальчиком, который нужен был ей и ее девочке. Мальчиком, который нужен был обеим семьям. И нужен был всем жителям деревни. И нужен был всем людям, что пришли отовсюду и жаждали попасть на очень хороший праздник. И нужен был пришедшим в гости богам. И нужен был конкретной исторической эпохе с ее собственными представлениями о том, какие извращения особенно волнуют в любовной истории. И нужен был автору «Метаморфоз», ведь ему позарез нужна была счастливая любовная история в конце IX-й книги, чтобы он мог рассказать несколько непристойных историй о людях, которые несчастливо и со страшными последствиями влюбляются в своих отцов, братьев, разных неподходящих животных и призраков своих мертвых возлюбленных, – сказала Робин. – Вуаля. Все улажено. Но проблемо. В «Метаморфозах» полно богов, которые обижают, насилуют людей, а потом превращают их в коров или ручьи, чтобы те ничего не рассказали, охотятся на них, пока люди не обращаются растениями или реками, и наказывают их за гордыню, высокомерие или мастерство, превращая в горы или насекомых. Счастливые истории в этой книге – редкость… Но вот занялся новый день, и все на свете открыли глаза – то был день свадьбы. Пришла даже Юнона, и Гименей тоже там был, и все семьи Крита собрались в своих пышных нарядах на грандиозное празднество по всему острову, когда девушка встретила у алтаря своего парня.

Девушка встречает парня, – сказала я. – Во многих-многих смыслах.

Старая-престарая история, – сказала Робин.

Я рада, что все срослось, – сказала я.

Добрая старая история – сказала Робин.

Добрый старый Овидий, пришил истории яйца, – сказала я.

Хоть они ей и не нужны. Анубис! – вдруг сказала Робин. – Бог с головой шакала. Анубис.

Колония «Анубис»?[34]34
  Космическая колония в научно-фантастическом романе Артура Ч. Кларка «3001: Последняя Одиссея» (3001: The Final Odissey, 1997).


[Закрыть] – сказала я.

Перестань, – сказала Робин. – Мы с тобой. Что скажешь?

В постель, – сказала я.

И мы отправились обратно в постель.

* * *

Мы так переплелись в объятиях, что я не могла понять, чья ладонь у моей головы – ее или моя? Я пошевелила рукой. Ладонь у моей головы не шелохнулась. Робин увидела, что я смотрю на ладонь.

– Твоя, – сказала она. – В смысле, она на конце моей руки. Но она твоя. И рука. И плечо. И все остальное, что с ней соединяется.

Ее ладонь раскрыла меня. Затем ее ладонь стала крылом. Затем я вся стала крылом, одним крылом, а Робин стала другим – мы были птицей. Мы были птицей, которая умела петь Моцарта. Я узнала эту музыку, она была глубокой и при этом легкой. Потом она превратилась в музыку, которой я никогда раньше не слыхала, такую новую для меня, что я поднялась в воздух, я была всего лишь нотами, которые играла Робин, и они висели в воздухе. Потом я увидела ее улыбку так близко возле глаз, что не видно было ничего, кроме улыбки, и в голову пришла мысль, что я никогда раньше не попадала внутрь улыбки: кто бы мог предположить, что находиться внутри улыбки – это так по-древнему и в то же время так современно? Прекрасная голова опустилась к моей груди, Робин куснула меня всего один раз, она соснула сосок, как это сделал бы лисенок, мы спустились, недаром же ее называют землей: она была суглинистой, она была доброй, она была тем, что подразумевают под словом «добрый», она была земной, она была тем, что подразумевают под словом «земной», она была подземельем всего, той почвой, что все очищает. Это язык Робин? Это то, что подразумевают под языками пламени? Я плавилась? Я расплавлюсь? Я золото? Я магний? Все мои внутренности заполнены соленой морской водой со своим собственным разумом, я какой-то источник, я сила воды, точащей камень? Я была вполне твердой, а потом я была мышцей, была змеей, превратилась из камня в змею за три простых шага: камень знамя змея, потом я была деревом c узловатыми почками на ветвях, и чем были эти войлочные почки – оленьими рогами? Неужели у нас обеих выросли рога? Весь мой лоб порос мехом? И у нас была одинаковая шкура? Наши ладони стали черными блестящими копытами? Мы брыкались? Нас кусали? Мы до смерти сцепились друг с другом головами? Пока не расцепимся? Я была она была он был мы были девушкой и девушкой, и парнем и парнем, мы были лезвиями, были ножом, способным разрезать миф, были двумя ножами, брошенными фокусником, были стрелами, пущенными божеством, мы попали в сердце, мы попали в точку, мы были рыбьим хвостом были кошачьим смрадом были птичьим клювом были пером преодолевшим гравитацию были высоко над любым ландшафтом затем глубоко в фиолетовом тумане вереска брели в сумерках в дерзком нескончаемом обрывке идеального шотландского джигующего рилящего рила неужели мы на такое способны? Так быстро? Так высоко? Так весело? Снова и снова? Еще на деление выше? Ух! Идеальное, как в пазле, совпадение выступа с выемкой, вершины холма с небом – это был чертополох? Я была всего лишь травой, клочком жесткой травы? Этот невероятный цвет исходил от меня? Блестящие головки… чего? Лютиков? Ведь их аромат, деревенский и утонченный, проникал мне в голову и выходил из глаз, из ушей, изо рта, из носа, я была ароматом, который мог видеть, я была глазами, которые могли различать вкус, я любила масло. Я любила все. Подержи у себя под подбородком что угодно![35]35
  Buttercup – лютик, butter – сливочное масло (англ.). Согласно народному поверью, нужно подержать лютик под подбородком, и если на коже появится желтый отсвет, значит, вы любите сливочное масло.


[Закрыть] Я стала всеми своими чувствами, собранными вместе на булавочной головке, – это был ангел, который умел пользоваться руками вот так, как крыльями?

Мы были всем этим примерно минут десять. Фух. Птица, песня, полость рта, лиса, земля, все стихии, минералы, водное сооружение, камень, змея, дерево, какой-то чертополох, несколько цветов, стрелы, оба гендера, совершенно новый гендер, совсем никакого гендера и бог знает сколько еще всего, включая парочку дерущихся оленей.

Я встала, чтобы принести воды и, пока стояла на кухне в свете раннего утра, набирая воду из крана, смотрела на холмы на окраине города, на деревья на холмах, на кусты во дворе, на птиц, на новенькие листочки на ветке, на кота на заборе, на доски, из которых забор был сделан, и подумала: а вдруг все, что я увидела, возможно, каждый ландшафт, на который я мельком взглянула, был результатом экстаза, о котором мы даже не догадывались, акта любви, совершенного на медленной, но постоянной скорости, так что мы заблуждаемся, считая это просто будничной действительностью.

Потом я подумала: а зачем вообще кому-то стоять посреди мира, словно в изобильном средоточии Висячих садов Вавилона, но при этом сидеть внутри крошечного беленого параллелепипеда размером с место на парковке, отказываясь выйти оттуда, тогда как вокруг тебя – целый мир, прекрасный, разнообразный, поджидающий?

Они

(Здесь в Англии все такое английское)

Всю дорогу первым классом. Когда мы отправились, я была единственным пассажиром в вагоне «J». Я! Целый вагон в моем распоряжении! Неплохо устроилась (и этот поезд становился все более английским, чем дальше мы продвигались на юг. В Ньюкасле обслуживающий персонал, готовящий кофе, превратился в англичан. И голос проводника из репродукторов в Ньюкасле тоже превратился в английский, и потом я словно пересела на совершенно другой поезд, хотя даже не сдвинулась со своего места, а люди, садившиеся и занимавшие другие места вокруг меня, все были такие английские, и когда мы добрались до Йорка, это уже был словно другой)

АЙ. Ой, простите!

(В Англии люди просто прут на тебя и даже не извиняются.)

(Какая толпа, какая толпа! Люди здесь все идут и идут, растянувшись на целые мили.)

(Где мой телефон?)

Меню. Контакты. Выбрать. Папа. Позвонить.

(Боже, здесь столько народу, так шумно, такая суета, что я почти не слышу)

Автоответчик.

(Он никогда не отвечает, когда видит на экране мое имя.)

Привет, пап, это я. Сегодня четверг, без четверти пять. Просто оставляю тебе сообщение о том, что я уже не в первом классе поезда, а на этой, как ее, Лестер-сквер, боже, как тут солнечно, чуть жарковато, у меня полтора часа между важными деловыми встречами, так что я просто позвонила, чтобы передать привет. Ну ладно, в общем, я тебя наберу, когда закончу со встречами, так что покамест пока. Пока покамест. Пока.

Завершить звонок.

Меню. Контакты. Выбрать. Пол. Позвонить.

Автоответчик.

(Черт.)

О, привет, Пол, это я… э… Имоджен. Сегодня четверг, примерно без четверти пять, и я просто хотела спросить, ты не мог бы проверить в секретариате для меня, я… э… не могу дозвониться, я пыталась, но там постоянно занято, или, может, сигнал слабый или что-то типа того, так вот, прости, что звоню так поздно после обеда, но я не смогла дозвониться и подумала, что же мне делать? А, знаю, я же всегда могу позвонить Полу, он меня выручит, ну и вдруг ты просто проверишь у них для меня, отправили они сюда Киту мейл с прогнозом состояния рынка и цветные распечатки и успеет ли он все просмотреть до того, как я доберусь до офиса? Я должна быть там через пятнадцать минут. Буду ждать твоего звонка, Пол. Спасибо, Пол. Пока покамест. Покамест пока. Пока.

Меню. Контакты. Выбрать. Антея. Позвонить.

Автоответчик.

«Привет. Это Антея. Не оставляйте мне сообщений на этом телефоне, потому что я вообще-то пытаюсь больше не пользоваться мобильным, поскольку производство мобильных подразумевает использование рабского труда в гигантских масштабах, а также поскольку мобильные мешают нам сполна и как следует жить настоящим моментом и как следует, на реальном уровне контактировать с людьми и являются просто очередным способом дешево себя продать. Лучше приходите ко мне, и мы как следует побеседуем. Спасибо».

(Ну ей-богу.)

Привет, это я. Сегодня четверг, без десяти пять. Меня слышно? Мне самой себя почти не слышно, тут такой шум, просто обалдеть. Так вот, я иду на встречу, и я проходила через какой-то парк или сквер в конце Лестер-сквер, куда я добралась на метро, и там стоит эта статуя Уильяма Шекспира, и мне пришла в голову мысль, Антее бы это понравилось, а потом, типа, ты не поверишь! Через пару секунд я вижу прямо напротив нее статую Чарли Чаплина! Ну и я просто решила позвонить и рассказать. На самом деле я подхожу сейчас к Трафальгарской площади, теперь она вся, типа, пешеходная, можно пройти насквозь, фонтаны работают, здесь так тепло, что люди на самом деле скачут в воде, вряд ли это гигиенично, уйма людей ходит тут в шортах, все без курток, на самом деле мне пришлось снять свою, так здесь тепло, ой, а вот и Нельсон! Но он типа так высоко вверху, что его совсем не видно, я сейчас прямо под ним, так вот, я просто позвонила, потому что каждый раз, когда сюда приезжаю и вижу знаменитые места, вспоминаю, как мы, помнишь, смотрели в детстве телик, и видели колонну Нельсона и Биг-Бен, и думали, а мы когда-нибудь, через много-много лет, увидим их взаправду, в реальности или нет?… Э… в общем, сейчас я жду зеленый свет на пешеходном переходе прямо под колонной Нельсона, ты бы слышала все эти разные языки со всех сторон, очень-очень интересно слышать столько голосов одновременно, ну ладно, сейчас я уже на другой улице, сплошные официальные здания, в общем, я просто позвонила сказать, что увижусь с тобой, когда вернусь, я возвращаюсь завтра, сейчас придется заглянуть в карту, придется достать ее из сумки, ну и в общем, я сейчас уже закончу. Пока покамест. Пока.

Завершить звонок.

(Пол так и не позвонил.)

(Она даже не услышит этого сообщения. Это сообщение просто автоматически сотрется с «оранжа»[36]36
  «Orange S. A.» – французская телекоммуникационная компания, один из крупнейших операторов сотовой связи. Образована в 1994 г.


[Закрыть] через неделю.)

(Но было приятно поболтать здесь по телефону, почувствовать себя более защищенной, и хотя на первый взгляд я просто говорила что попало, от этого как бы становилось хорошо.)

(Возможно, легче болтать с человеком, который на самом деле никогда не услышит того, что ты говоришь.)

(Что за странная мысль. Дурацкая мысль.)

Это Стрэнд?

(Она обожает всю эту шекспировщину, и она обожала тот фильм, и я тоже, где аристократы раскрывают белую статую и стягивают покрывало, а у нее на руках лежит и крепко спит Чарли Чаплин, и позже слепая девушка восстанавливает себе зрение, потому что на нее неожиданно сваливается богатство, и она тратит все деньги на операцию на глазах, но потом она видит, теперь, когда может видеть, что он явно не ее тип, и это трагедия, а никакая не комедия[37]37
  «Огни большого города» (City Lights, 1931).


[Закрыть])

(Пол так и не позвонил.)

(Не могу найти название улицы. Вполне возможно, я иду не в ту сторону…)

(ой, гляди, как интересно, прямо посреди дороги, что это – памятник? Памятник просто с… будто вокруг висит на крючках пустая одежда, куча солдатской и рабочей одежды.)

(Но выглядит странно. Будто одежда до сих пор сохраняет форму тела. И хотя одежда мужская, складки падают так, что она выглядит, как женская…)

(А, понятно, это памятник женщинам, сражавшимся на войне. Врубилась. Это типа их одежда, и они просто сняли ее и повесили, типа минуту назад, типа чужую одежду, в которую просто ненадолго влезли. А одежда сохранила их фигуру, так что форма тела получается женская, но в комбинезонах, униформе и одежде, которую они обычно не носили и так далее…)

(В Лондоне полно статуй. Глянь вот на эту. Глянь вот на эту на высоком коне. Интересно, кто это был. На боку написано. Не могу разобрать. Интересно, он действительно выглядел при жизни так, как выглядит здесь. Статуя Чаплина вообще-то совсем не похожа на Чаплина. А статуя Шекспира… ну, кто его знает.)

(Пол так и не позвонил.)

(Интересно, почему их не изобразили, как и его, людьми, с лицами и телами, этих женщин, а просто удалили, просто изобразили в виде пустой одежды.)

(Это потому, что девушек было слишком много и это должно символизировать их всех?)

(Хотя нет, ведь у солдат на военных памятниках всегда есть лица, в смысле, солдат на этих памятниках изображают настоящими людьми, с телами, а не просто в виде одежды.)

(Интересно, так лучше – просто одежда, в смысле, с точки зрения искусства, смысла и тому подобного? Так лучше, типа символичнее – когда их нет?)

(Антея бы разъяснила.)

(В смысле, что, если бы Нельсона символизировали просто шляпа и пустой пиджак? Иногда Чаплина представляют просто в виде шляпы, ботинок и трости или шляпы и усов. Но это потому, что он очень индивидуален и его можно узнать по этим предметам.)

(Обе наши бабушки участвовали в этой войне. Одежда на этом памятнике – пустая одежда наших бабушек.)

(Лица наших бабушек. Мы даже никогда не видели лица матери нашей матери, ну, видели его только на фотографиях. Она умерла еще до нашего рождения.)

(Пол так и не позвонил.)

На табличке написано «Уайтхолл».

Я иду не в ту сторону.

(Боже, Имоджен, неужели ты ничего не можешь сделать правильно?)

Придется возвращаться.

* * *

Моя мечта, – говорит Кит, – достичь «чистого» самозабвения.

Точно! – говорю я.

(Надеюсь, что говорю это достаточно оптимистично.)

Я хочу, – говорит он, – чтобы человек мог и считал это естественным, с момента подъема утром и до момента отхода ко сну вечером, самозабвенно проводить весь день в плену «Чистоты»… Хочу, чтобы, когда жена открывает кран, собираясь наполнить кофе-машину, то вытекающая из крана вода управлялась, тестировалась и очищалась «Чистотой». Когда жена насыпает в фильтр кофе, намазывает человеку маслом тост или выбирает ему яблоко из миски с фруктами, то каждый из этих продуктов поставлялся и покупался бы в одной из торговых точек, принадлежащих «Чистоте». Когда человек берет газету, чтобы почитать за завтраком, будь то таблоид, «Берлинер цайтунг» или широкоформатное издание, все они принадлежали бы «Чистоте». Когда он включает свой компьютер, он пользовался бы сервером, которым владеет «Чистота», а телепередача во время завтрака, хотя он ее даже не смотрит, шла бы по одному из каналов, большинство акций которых держит «Чистота». Когда его жена меняет младенцу подгузник, она заменяла бы его на купленный и упакованный в фармацевтической компании «Чистота», как и две таблетки ибупрофена, которые она как раз собирается заглотнуть, и все другие лекарства, что ей необходимо принимать в течение дня, и когда ее младенец ест, он ел бы бутилированную органическую смесь «О-ох, детка», изготавливаемую и распространяемую «Чистотой». Когда человек кладет в свой портфель новейшую книгу в мягкой обложке или когда его жена думает о том, что она будет читать в книжном клубе сегодня вечером, все это было бы напечатано в одной из двенадцати типографий, которыми владеет «Чистота», и куплено очно или по интернету в одной из трех торговых сетей, которыми теперь владеет «Чистота», и если они куплены по интернету, возможно даже, они были бы доставлены курьерской сетью под управлением «Чистоты». И если нашему человеку захочется посмотреть какое-нибудь высококлассное порно – извините… э… э… за такую грубость…

Я киваю.

(Я улыбаюсь, словно слышу такие грубости постоянно.)

…у себя на ноутбуке или на экране телефона по пути на работу, пока он пополняет запасы воды в организме, выпивая бутылку «Eau Каледония» от компании «Чистота», он мог бы это делать благодаря любезности одной из нескольких досуговых торговых точек, которыми владеет и управляет выступающая дистрибьютором «Чистота».

(Но мне слегка не по себе. Я слегка разочарована. Неужели Кит привез меня из самого Лондона на машине со специальным шофером в это скопище типовых офисов на задворках Нового города только затем, чтобы прочитать лекцию по креативу?)

– И это только завтрак, – говорит Кит. – Наш «Чистюля» пока еще не добрался до работы. Это только затравка. Впереди – весь остаток дня. И мы лишь коснулись его жены, лишь слегка затронули младенца. Мы даже не начинали рассматривать его десятилетнего сына, его дочь-подростка. Ведь продукция «Чистоты» – повсюду. «Чистота» пронизывает мировую экономику насквозь… Но самое важное: «Чистота» чиста. И «Чистота» должна восприниматься рынком как чистая. Она такая, как указано на банке. Понимаешь меня… э… э…?

Имоджен, Кит, да, Кит, понимаю, – говорю я.

Кит ведет меня из одного офиса в другой, разглагольствуя на ходу. Кажется, почти никто здесь больше не работает.

(Возможно, все ушли домой. Семь вечера, как-никак.)

(Вот бы еще хоть пару человек поблизости. Вот бы этот паренек-шофер остался. Так нет же, он высадил меня и тут же уехал с парковки.)

(Солнце светит под таким углом, что мне трудно не щуриться, глядя на Кита.)

Точно, Кит, – говорю я

(хотя он ничего больше не сказал.)

(Его нисколько не интересуют распечатки. Я дважды пыталась завести о них разговор.)

…водный рынок на триллионы долларов, – говорит он.

(Все это я и так знаю.)

…планируется вытеснение немцев, которые, естественно, владеют «Водой Темзы», и мы недавно подняли вопрос о симпатичном концерне в Нидерландах и солидных рыночных возможностях, возникающих благодаря китайскому и индийскому водному бизнесу, – говорит он.

(Все это я тоже знаю.)

Вот поэтому… э… э… – говорит он.

Имоджен, – говорю я.

Вот поэтому, Имоджен, я и привез тебя сюда в Базовый лагерь, – говорит Кит.

(Это и есть Базовый лагерь? В Милтон-Кинсе?[38]38
  Милтон-Кинс – город на востоке Великобритании, в 72 км на северо-запад от Лондона. Построен в 1967 г. по заранее подготовленному плану.


[Закрыть])

…чтобы поставить тебя во главе ДДН «Чистоты», – говорит Кит.

(Меня! Во главе чего-то!)

(Боже ж ты мой!)

Спасибо, Кит, – говорю я. – А что такое… м-м… что конкретно…?

С твоим врожденным тактом, – говорит он. – С твоим владением словом. С твоей врожденной инстинктивной заботливой способностью переворачивать аргумент с ног на голову. С твоим пониманием политики на местах. С твоим умением решать в лоб проблемы со СМИ. А самое главное – с твоим чувством стиля. Я первый готов признать, что как раз сейчас нам в команде нужен женский подход… э… э… Нам это нужно больше всего остального, и в «Чистоте» мы вознаградим тебя больше всего остального за умение хорошо выглядеть, выглядеть как надо, говорить что надо, если потребуется, то и на камеру, в любых стрессовых условиях, и принимать удар на себя, как мужчина, если что-то пойдет шиворот-навыворот.

(Кит считает меня неопрятной.)

Мы остановились перед типовым офисом, похожим на все остальные. Кит набирает код на двери и распахивает ее. Он отступает и жестом приглашает меня заглянуть внутрь.

Там новый стол, новый компьютер, новый стул, новый телефон, новый диван, блестящее комнатное растение.

Департамент доминирующего нарратива «Чистоты», – говорит он. – С возвращением.

«Чистоты»?… – говорю я.

Мне перенести тебя через порог? – говорит он. – Давай! Садись за стол! Это твое место! Его приобрели для тебя! Давай!

Я стою в дверях. Кит шагает вперед, выдвигает из-за стола вращающийся стул и толкает его ко мне. Я ловлю его.

Садись, – говорит Кит.

Я сажусь на стул, прямо в дверях.

Кит подходит, хватает спинку стула, разворачивает его и становится у меня за спиной

(я вспоминаю, как мы ходили в Бахт[39]39
  Бахт – зона отдыха в Инвернессе с парком, спортивными площадками и аттракционами.


[Закрыть] кататься на каруселях, и как парень хватал спинку сиденья, если там были девчонки, а потом закручивал его с такой головокружительной скоростью, что все мы смеялись, будто полоумные)

Голова Кита – у моей головы. Он вещает мне в правое ухо.

Твоим первым заданием, – говорит он, – будет ответ на сегодняшнюю статью в британской «Индепендент», которую ты, наверное, уже видела…

(Не видела. О боже.)

…о том, что бутилированная вода проходит гораздо менее строгую проверку, нежели водопроводная. ООП… э… э…

ОО…? – говорю я.

Отрицай, Опровергай, Перефразируй, – говорит Кит. – Прояви инициативу. Воображение. Огромное множество так называемых регулируемых проверок водопроводной воды бесполезны, а некоторые из них даже вредны… Наука настаивает, и многие ученые настаивают… Статистика утверждает… Наши независимые выводы против их сумасшедших выводов. Ты сочиняешь – мы размещаем.

(Он хочет, чтобы я сделала… что?)

Второе задание позаковыристей, – говорит он. – Но я знаю, ты справишься. Маленькая кучка рассерженных представителей этнических групп в одном из наших индийских филиалов выступает против запланированного и на две трети завершенного строительства плотины-фильтра и скорого ввода в эксплуатацию четырех лабораторий «Чистоты» в регионе. Они говорят: наша плотина перекрывает доступ к свежей воде и уничтожает их урожаи. Мы говорим: это этнические нарушители порядка, которые пытаются втянуть нас в жалкую религиозную войну. Используй слово «терроризм», если потребуется. Понятно?

(Сделала что?)

(Этот стул какой-то неустойчивый. От его легкого вращения под рукой Кита меня начинает тошнить.)

От пятидесяти пяти в год, – говорит Кит, – можно будет обсудить после того, как выполнишь эти первые два задания.

(Но это же… неправильно.)

Наш человек, – говорит Кит.

(Живот Кита – на уровне моих глаз. Я вижу, что его брюки натянулись из-за эрекции. Мало того, я вижу, что он хочет, чтобы я это видела. Фактически он показывает мне свой скрытый стояк.)

…ярчайшая звезда на британском небосклоне концерна «Чистота», – говорит он, – и я знаю, что ты с этим справишься… э… э…

(Я пытаюсь произнести свое имя. Но не могу говорить. Во рту пересохло.)

(Наверное, он пришел сюда в этот типовой офис и установил этот стул именно на таком уровне высоты, чтобы я как следует увидела его эрекцию.)

…единственная девушка, занимающая столь высокий руководящий пост, – говорит он.

(Я не могу ничего сказать.)

(Тогда я вспоминаю, когда последний раз мне нужен был стакан воды.)

(Я думаю о том, что означает стакан воды.)

Я не смогу этого сделать, – говорю я.

Нет, сможешь, – говорит он. – Ты же не дурочка.

Да, – говорю я. – И я не могу выдумывать всякую чушь и заявлять, что это правда. Эти люди в Индии. Они имеют право на эту воду.

А вот и нет, мой маленький скотчтерьер, – говорит Кит. – В соответствии с решениями Всемирного форума по воде 2000 года, целью которого было точное определение слова «вода», она не имеет отношения к правам человека. Вода имеет отношение к человеческим потребностям. А это означает, что мы можем ею торговать. Потребности мы можем продавать на рынке. На это мы имеем человеческое право.

Кит, это же абсурд, – говорю я. – Все слова, которые ты только что употребил, стоят не на своих местах.

Кит поворачивает стул вместе со мной лицом к себе. Кит стоит, сложив руки на груди, и наклоняется надо мной, чтобы я не могла встать со стула. Кит торжественно смотрит на меня. Он в шутку предостерегающе встряхивает стул.

Я качаю головой.

Это бред сивой кобылы, Кит, – говорю я. – Ты не можешь этого сделать.

Это одобрено на международном правительственном уровне, – говорит он. – Это законно. Каким бы бредом сивой кобылы ты это ни считала. И я могу делать что угодно. И ни ты, ни кто-либо другой не смогут ничего с этим сделать.

Тогда закон нужно изменить, – слышу я собственный голос. – Это неправильный закон. И я много чего могу с этим сделать. Так, я могу… могу… э… могу говорить как можно громче, повсюду, где смогу, что такого не должно происходить, пока это не услышит столько людей, чтобы этого больше не происходило.

Я слышу, как мой голос звучит все громче и громче. Но Кит не шевелится. Он даже не моргает. Он крепко держит стул.

Напомни свою фамилию? – спокойно говорит он.

Я вздыхаю.

Ганн, – говорю я.

Он качает головой, словно это он меня так назвал, словно он может решать, как меня зовут.

Неподходящий материал для «Чистоты», – говорит он. – Жаль. Ты выглядела в самый раз.

Внутри меня поднимается что-то большое, как стояк. Это злость.

Она заставляет меня встать на ноги и накрениться вперед на стуле, так что моя голова чуть не сталкивается с его головой и ему приходится отступить.

Я делаю глубокий вдох. Я соблюдаю спокойствие. Я говорю тихо.

Как добраться отсюда до вокзала, Кит, и понадобится ли мне такси? – спрашиваю я.

Пока жду такси, запираюсь в женском туалете главного сборного корпуса и блюю. К счастью, я мастер по блеванию, так что на одежду ничего не попадает.

(Но когда такси выезжает из Базового лагеря «Чистоты», я во второй раз за много месяцев осо-знаю, что блевала не специально.)

Я возвращаюсь в Лондон. Обожаю Лондон! Гуляю между Юстоном и Кингс-Кросс, словно это мое привычное занятие, словно я одна из всех этих людей, гуляющих по лондонским улицам.

Мне удается купить билет в сидячем вагоне последнего спального поезда, идущего на север.

По пути я рассказываю трем остальным пассажирам о «Чистоте» и людях в Индии.

Несмотря на всю притворную самоуверенность, англичане на самом деле такие же стеснительные и вежливые, как шотландцы, и некоторые бывают очень милыми.

Однако мне еще придется выяснить, как рассказывать эту историю, чтобы люди не отводили взгляд или не пересаживались на другое место.

Но, хотя я сижу здесь и чуть ли не ору о том, как устроен мир, нескольким незнакомцам в полупустом железнодорожном вагоне, я чувствую себя… как же я себя чувствую?

Я чувствую себя полностью нормальной.

Я полна энергии. Я настолько полна энергии на этом медленно ползущем поезде, что, кажется, движусь быстрее самого поезда. Я чувствую себя полностью заряженной. Заряженной пушкой![40]40
  Gun – пушка (англ.).


[Закрыть]

Где-то в Нортумберленде, когда поезд опять замедляет ход, я вспоминаю историю клана, от которого происходит моя фамилия, историю девушки Ганн, к которой посватался глава другого клана и которой он не приглянулся. Она отказалась выходить за него.

Ну и однажды он приехал в замок Ганнов и убил всех Ганнов, которых смог найти, по сути он убивал всех, кого случайно встречал на пути, принадлежали они к семье или нет. Добравшись до ее покоев, он взломал дверь. И взял девушку силой.