Читать книгу "Девушка встречает парня"

Он увез ее за много миль в свою крепость, где запер на самом верху башни, пока она не уступит.

Но девушка не уступала. Она так и не уступила. Вместо этого она выбросилась из башни и разбилась насмерть. Ха!

Раньше я считала эту историю своей дальней прародительницы какой-то нездоровой. Но сегодня вечером, в смысле, утром, на этом поезде, собирающемся пересечь границу между там и здесь, вся суть подобной истории уже заключается в том, с какой стороны на нее взглянуть. С какой стороны нам посчастливилось

(или не посчастливилось)

на нее взглянуть.

И послушайте. Послушайте, вы, двое оставшихся пассажиров, которые сейчас уже спят. Послушай, весь мир вокруг, медленно проплывающий за окнами поезда. Я – Имоджен Ганн. Я из семьи, которую нельзя поиметь. Я из страны, которая является полной противоположностью, как там его, «доминирующего нарратива». Я брызжу хайлендским адреналином. Я брызжу тьюхтерским смехом и тьюхтерской злостью[41]41
  Тьюхтеры – презрительное наименование горцев, используемое шотландцами, живущими в низинной части страны.


[Закрыть]. «Чистота»! Ха!

Мы медленно катимся мимо лоулендского моря, и это море принадлежит всем нам. Мы медленно катимся мимо неровных берегов озер и рек в прозрачности чудесного утреннего летнего света, и они наполнены водой, которая принадлежит всем и каждому.

Потом я вспоминаю, что нужно проверить телефон.

Семь пропущенных звонков – от Пола!

Это знак!

(А я-то думала, он не мой тип.)

Хотя уже очень поздно, в смысле, еще очень рано, тут же перезваниваю ему, не прослушав ни одного сообщения.

Пол, – говорю я. – Это я. Разбудила?

Нет, все нормально, – говорит он. – Ну, в смысле, да. Только вот, Имоджен…

Послушай, Пол, – говорю я. – Во-первых, я должна кое-что сказать. Вот что. Ты мне очень нравишься. В смысле, очень-очень нравишься. Ты понравился мне с самой первой минуты, когда мы встретились. Ты стоял у кулера. Помнишь?

Имоджен… – говорит он.

И ты знаешь, что нравишься мне. Ты знаешь об этом. Между нами что-то есть. Ты знаешь, что я имею в виду: где бы ни находился в комнате, всегда точно знаешь, где находится другой.

Имоджен… – говорит Пол.

И я знаю, что не должна этого говорить, но мне кажется, если я тоже тебе нравлюсь и если ты не гей и ничего такого, нам нужно что-то с этим делать, – говорю я.

Гей? – говорит он.

Знаешь, – говорю я. – Никогда не знаешь.

Имоджен, ты что, пила? – говорит он.

Только воду, – говорю я. – И я имею в виду, это совсем не одно и то же, знаю, но ты кажешься мне довольно женственным, я не имею в виду, в плохом смысле, я имею в виду, в хорошем смысле, в тебе много женского начала, я знаю это, знаю инстинктивно, и это непривычно в мужчине, и мне это очень нравится. На самом деле, я обожаю это.

Послушай. Я всю ночь пытался до тебя дозвониться, потому что… – говорит он.

Ну да, в общем, если это насчет распечаток, – говорю я, – то не стоило. Распечатки были ни к чему. В любом случае я не из-за распечаток тебе позвонила. Я просто пыталась привлечь твое внимание единственным способом, который смогла придумать, чтобы не говорить прямо, что ты мне нравишься. И вообще-то они не имеют уже значения – для меня не имеют, ведь я больше не «чистюля».

Это не насчет распечаток, – говорит Пол.

И возможно, я тебе не нравлюсь, возможно, тебе неловко, что я рассказала о своих чувствах, ничего страшного, я не в обиде, я уже взрослая, переживу, но мне нужно было сказать это вслух, признаться тебе в любом случае, и я устала от чувств, которые никогда не получается выразить, чувств, которые я всегда вынуждена таить внутри, мне надоело то, что я не понимаю, правильно ли я говорю, когда говорю, в любом случае, я подумала, что это будет смело, подумала, что оно того стоит, и надеюсь, ты на меня не в обиде.

Слова льются из меня, словно кто-то открыл внутри кран. Это Пол. Это он меня так заводит!

Но Пол вклинивается при первой же возможности.

Имоджен. Послушай. Это из-за твоей сестры, – говорит он.

Сердце в груди. Больше ничего. Все остальное – пустота.

Что с моей сестрой? Что стряслось с моей сестрой? – говорю я.

* * *

Когда поезд прибывает, Пол уже ждет меня на вокзале.

Почему ты не на работе? – говорю я.

Потому что я не там, а здесь, – говорит он.

Он забрасывает мою сумку в багажник машины и запирает машину брелоком.

Пойдем пешком, – говорит он. – Так ты лучше рассмотришь. Первое – на стене «Истгейт-центра», думаю, из-за транспорта, прибывающего в город: люди в машинах успевают прочитать, пока стоят на светофоре. Бог знает как можно забраться так высоко и успеть это сделать, пока никто не помешал.

Он ведет меня метров пять по улице мимо «Маркс и Спенсер». Люди в машинах, разумеется, останавливаются на светофоре и всматриваются куда-то у меня над головой, даже высовываются из окон машин, чтобы лучше разглядеть.

Я оборачиваюсь.

У меня за спиной вверху на стене – гигантские ярко-красные слова. Шрифт такой же, как на вывеске «Чистоты» до того, как ее заменили. Они заключены в красивую барочную золотую раму-обманку. Слова гласят: ПО ВСЕМУ МИРУ ДВА МИЛЛИОНА ДЕВОЧЕК УБИВАЮТ ЕЩЕ ДО РОЖДЕНИЯ ИЛИ СРАЗУ ПОСЛЕ РОЖДЕНИЯ ЗА ТО, ЧТО ОНИ НЕ МАЛЬЧИКИ. ЭТО ПО ОФИЦИАЛЬНЫМ ДАННЫМ. ДОБАВЬТЕ К ЭТОМУ ЕЩЕ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ МИЛЛИОНОВ ДЕВОЧЕК ПО НЕОФИЦИАЛЬНЫМ ДАННЫМ, УБИТЫХ ЗА ТО, ЧТО ОНИ НЕ МАЛЬЧИКИ. ЭТО ШЕСТЬДЕСЯТ МИЛЛИОНОВ ДЕВОЧЕК. Внизу почерком, который я узнаю, хоть он и гораздо крупнее обычного: ЭТО НЕОБХОДИМО ИЗМЕНИТЬ. Ифис и Ианта, девушки-вестницы 2007.

Боже правый, – говорю я.

Знаю, – говорит Пол.

Столько девочек, – говорю я, если вдруг Пол не понял.

Да, – говорит Пол.

Шестьдесят миллионов, – говорю я. – Как? Как такое может происходить в наши дни? Как мы об этом не знаем?

Теперь знаем, – говорит он. – Теперь об этом узнает практически весь Инвернесс, если захочет. И это еще не все. Далеко не все.

Что еще? – говорю я.

Он ведет меня обратно мимо магазинов и по пешеходной зоне в город – к мэрии. Небольшая группка людей наблюдает за тем, как двое мужчин в спецовках смывают пульверизаторами с фасада красную надпись. НИ В ОДНОЙ СТРАНЕ МИРА ЗАРПЛАТЫ ДЛЯ ЖЕНЩИН НЕ РАВНЯЮТСЯ СЕЙЧАС ЗАРПЛАТАМ ДЛЯ МУЖЧИН. ЭТО НЕОБХОДИМО ИЗ

Половина рамки, а также имена и дата уже почти смыты, но еще видны. Все пока что можно прочитать.

Придется кое-кого перебросить, – говорю я.

Пол ведет меня вокруг мэрии, вся боковая стена которой покрыта ярко-красными словами внутри золотой рамки. ПО ВСЕМУ МИРУ ЖЕНЩИНЫ ВЫПОЛНЯЮТ ТОЧНО ТАКУЮ ЖЕ РАБОТУ, КАК И МУЖЧИНЫ, НО ПОЛУЧАЮТ НА ТРИДЦАТЬ-СОРОК ПРОЦЕНТОВ МЕНЬШЕ. ЭТО НЕЧЕСТНО. ЭТО НЕОБХОДИМО ИЗМЕНИТЬ. Ифис и Ианта парни-вестники 2007.

Католики, видать, – говорит женщина. – Стыд и срам.

Ага, весь туризм коту под хвост, – говорит другая. – Кто захочет приехать и посмотреть город, если он вот этим вот весь исписан. Никто не захочет.

И теперь можно попрощаться с победой в «Цветущей Британии»[42]42
  «Britain in Bloom» – крупнейший садоводческий конкурс, который ежегодно проводится с 1963 г. между городами, деревнями и областями Великобритании.


[Закрыть] в этом году, – говорит ее подруга.

Да и «Антикварное автошоу»[43]43
  «Antiques roadshow» – телепрограмма, в которой ценители антиквариата приезжают в различные районы Великобритании и оценивают предметы антиквариата, принесенные «местными жителями». Выходит в эфир с 1979 г.


[Закрыть] никогда больше в Инвернесс не приедет, – говорит другая.

Это возмутительно, – говорит третья. – Тридцать-сорок процентов!

Ага, ну да, – говорит мужчина рядом с ней. – Это нечестно, согласен, если это правда – то, что здесь сказано.

Ага, но зачем парням писать на здании вот такое вот? – говорит женщина. – Это неестественно.

И правильно они сделали, – говорит возмущенная женщина. – А вы разве считаете, что мы сейчас здесь равны, после всех этих притеснений в семидесятые и восьмидесятые?

Ага, но мы же здесь в Инвернессе равны, – говорит первая женщина.

У вас в мечтах мы равны, – говорит возмущенная женщина.

Тем не менее, равны мы или нет, это еще не повод разрисовывать этим всю мэрию, – говорит подруга женщины.

Возмущенная женщина огрызается, а мы обходим Замок сбоку. На фасаде над дверями Замка позолоченными красными буквами, расположенными такой же веселенькой дугой, как и название прямо над порогом, написано о том, что всего-навсего один процент мировых активов принадлежит женщинам. Ифис и Ианта девушки-вестницы 2007.

Отсюда видно, что за рекой на стене собора тоже появились гигантские красные слова. Я не вижу, что там написано, но различаю красный цвет.

Два миллиона девушек ежегодно принуждают вступать в брак по всему миру, – говорит Пол, заметив, как я стараюсь разобрать надпись. Даже на стеклянных дверях театра «Иден-корт» говорится о том, что каждая третья женщина и девушка в мире подвергается сексуальному или домашнему насилию и что это основная причина женских травм и смертей.

Отсюда я могу разобрать фразу «это необходимо изменить», – говорю я.

Мы облокачиваемся на перила Замка, и Пол перечисляет все другие места, на которых были сделаны надписи, рассказывает, о чем там говорится, и добавляет, что полиция звонила в «Чистоту» по поводу меня.

Твоя сестра и ее подруга сейчас под стражей в Рейгморе, – говорит он.

Робин – не ее подруга, – говорю я. – Робин – ее вторая половина.

Ладно, – говорит Пол. – Сейчас я тебя туда подброшу. Тебе нужно договориться насчет залога. Я пробовал. Мне мой банк не даст.

Погоди, – говорю я. – Спорим на что угодно…

Что? – говорит он.

Спорим на их залог в двойном размере, что где-то на Флоре тоже должна быть весть, – говорю я.

У меня нет таких денег! – орет он у меня за спиной.

Я бегу к памятнику Флоре Макдональд[44]44
  Флора Макдональд (1722-90) – шотландская якобитка, спасительница принца Чарли Стюарта.


[Закрыть], она прикрывает глаза, высматривая пригожего принца Чарли, в той самой девичьей одежде, которую дала ему для побега из английской армии: не плывет ли он к ней обратно по реке Несс.

Я трижды обхожу памятник, читая слова, опоясывающие цоколь. Крохотные, четкие, красные, сантиметра два высотой. ЖЕНЩИНЫ ЗАНИМАЮТ ДВА ПРОЦЕНТА РУКОВОДЯЩИХ ПОСТОВ В БИЗНЕСЕ ПО ВСЕМУ МИРУ. ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ПРОЦЕНТА ОТ ОБЩЕГО ЧИСЛА МИНИСТРОВ В МИРЕ СОСТАВЛЯЮТ ЖЕНЩИНЫ. ЖЕНЩИНЫ НЕ ЗАНИМАЮТ МИНИСТЕРСКИХ ПОСТОВ В ДЕВЯНОСТО ТРЕХ СТРАНАХ МИРА. ЭТО НЕОБХОДИМО ИЗМЕНИТЬ. Ифис и Ианта парни-вестники 2007.

Старая добрая Флора. Я глажу ее по цоколю.

Пол догоняет меня.

Я смотаюсь вниз, пригоню машину и подберу тебя здесь, – говорит он, – и мы поедем на гору…

Отвези меня для начала домой, – говорю я. – Мне нужно принять ванну. Мне нужно немного позавтракать. Потом мы с тобой можем поболтать. А потом мы поедем в полицию на моем «Бунтуе».

На чем? Но нам нужно ехать в участок сейчас же, Имоджен, – говорит он. – Целая ночь прошла.

Так ты не хочешь со мной поболтать? – говорю я.

Ну, вообще-то хочу, – говорит он. – Я многое должен сказать, но ты не думаешь, что нам нужно…

Я качаю головой.

По-моему, вестники-вестницы гордятся тем, они сейчас там сидят, – говорю я.

А, – говорит он. – Никогда не думал об этом в таком ключе.

Давай отложим полицию до обеда, – говорю я. – Потом пойдем и оформим залог. А потом все вместе сходим куда-нибудь поесть.

* * *

Пол очень хорош в постели.

(Слава богу.)

(Ну, я знала.)

(Ну, надеялась.)

У меня такое чувство, будто я встречал тебя раньше, – говорит он после. – Как странно.

(Именно такое чувство. Я почувствовала, что встречала его раньше, в тот первый раз, как его увидела. Я чувствовала, что встречала его раньше, все разы, когда мы даже не могли встретиться взглядами.)

Ты уж точно встретил меня утром на вокзале, – говорю я.

Ха, – говорит он. – Забавно.

Мы оба смеемся, как дурачки.

Это самый прекрасный смех на свете.

(Мне хочется, чтобы мы всегда встречали друг друга на вокзале, думаю я про себя. Если не поедем на одном и том же поезде в одну и ту же сторону.)

Я говорю это вслух.

Мне хочется, чтобы мы всегда встречали друг друга на вокзале, если не поедем вместе на одном и том же поезде. Или я говорю вслух слишком много? – говорю я.

Ты говоришь слишком тихо, – говорит он. – Жалко, что ты не кричишь.

Когда мы снова занимаемся любовью, идет довольно сильный дождь, и позже я слышу ритмичное капанье, сильное и равномерное, из забившейся водосточной трубы над окном. Ритм капель не совпадает с беспорядочным шумом дождя и в то же время придает ему некий смысл.

Я только теперь поняла, как люблю дождь.

Когда Пол спускается сделать кофе, я прихожу в себя. Иду в ванную. Замечаю собственное лицо в маленьком зеркале.

Прохожу в комнату Антеи, где висит большое зеркало. Сажусь на край ее кровати и внимательно смотрю на себя.

Сейчас я намного меньше 42-го.

(Кости выпирают вот тут, тут, тут, тут и тут.)

(Это хорошо?)

Вернувшись к себе в комнату, вижу свою одежду на стуле. Вспоминаю пустую одежду на том памятнике, которая должна была казаться мягкой, хоть и сделана из металла.

(Я так долго считала, что то, как висит на мне одежда, важнее меня самой под ней.)

Слышу, как Пол возится в ванной. Он включает душ.

Он включает, заводит все на свете – не только меня. Ха-ха.

Мне нравится представлять Пола в моем душе. Почему-то душ стал тем местом, где я размышляю и задаю себе вопросы еще с юности. Я с давних пор стою каждый день по несколько минут под душем, беседуя с пустотой: так мы с Антеей, когда были маленькими, становились на колени по бокам своих кроватей.

(Пожалуйста, сделай меня правильного размера. С правильной фигурой. Такой дочерью, как надо. Такой сестрой, как надо. Не высаженной и не грустной. С дружной, а не разваливающейся семьей. Чтобы мне просто получшело. Пожалуйста, сделай все лучше. ЭТО НЕОБХОДИМО ИЗМЕНИТЬ.)

Я встаю. Звоню в полицию.

Дежурный ведет себя так бесцеремонно, что я не верю своим ушам.

А, ага, – говорит он. – Ну, так кто вам нужен – одна или один из вестниц-вестников или как там, или один из семи гномов? Какого из них вам хочется? У нас есть Простачок, Чихун, Ворчун, Скромник, Соня, Офис и еще один, его имя придется для вас поискать.

Я хотела бы поговорить со своей сестрой, Антеей Ганн, пожалуйста, – говорю я. – И хватит острить по поводу ее тэга.

По поводу чего? – говорит он.

Через много лет, – говорю я, – вы лично, да и сама Инвернесская полиция станете всего-навсего сухим перечнем пыльных имен, сохраненным на карте памяти старого компьютера. А вестницы, вестники… Они станут легендой.

Угу, – говорит он. – Если вы соизволите положить сейчас же трубку, миз Ганн, я позволю вашей сестричке мигом вам перезвонить.

(Я собираюсь подать официальную жалобу, пока жду звонка. Единственный человек, которому разрешено прикалываться над моей сестрой, – это я.)

Где ты была? – говорит она, когда я беру трубку.

Антея, ты действительно думаешь, что изменишь мир хотя бы на йоту, если назовешь себя смешным именем и будешь заниматься тем, чем занимаешься? Ты действительно думаешь, что хоть чуточку уменьшишь все эти несправедливости, все эти страдания, все эти беззакония, все эти тяготы при помощи пары слов?

Да, – говорит она.

Ладно. Хорошо, – говорю я.

Хорошо? – говорит она. – Ты не сердишься? Cовсем не злишься на меня?

Нет, – говорю я.

Нет? – говорит она. – Ты врешь?

Но я думаю, ты еще должна научиться отмазываться от полиции, – говорю я.

Ну да, – говорит она. – Что ж, мы над этим работаем.

Ты и та девушка с крылышками на пятках? – говорю я.

Ты что, оскорбляешь Робин? – говорит она. – Если так, то я снова буду стебаться над твоим моциком.

Ха-ха, – говорю я. – Если хочешь, можешь взять поносить один из моих защитных шлемов. Хотя, возможно, ты не захочешь, ведь на нем нет таких же крыльев, как на шлеме Робин.

А? – говорит она.

Это отсылка, – говорю я. – К первоисточнику.

А? – говорит она.

Не говори «а», говори «прости» или «извини». В смысле, как у Меркурия.

Как у кого? – говорит она.

Меркурий, – говорю я. – Ты же знаешь. Самый первый вестник. Крылья на пятках. Погоди минутку, я спущусь за своим «Словарем мифологических…»

Нет-нет, Мидж, никуда не уходи. Просто послушай, – говорит она. – Я не могу долго висеть на этом телефоне. Я не могу попросить папу. Робин попросить некого. Просто выручи нас один раз. Пожалуйста. Больше я просить не буду.

Понимаю. Наверно, тебе ужасно хочется стянуть с себя этот килт, – говорю я и снова лопаюсь от смеха.

Ну, когда перестанешь казаться себе такой остроумной, – говорит она, – то если б ты смогла принести мне смену одежды, это вообще-то было бы здорово.

Но у вас же все нормально, вы обе нормально там? – говорю я.

Мы хорошо. Но если бы ты могла, как я уже сказала, просто… э… очень срочно отпроситься на час у Доминорма или кого там и освободиться из империи «Чистоты» ровно настолько, чтобы прийти и внести за нас залог… Я верну тебе деньги. Обещаю.

Не отвертишься, – говорю я. – Я ж нынче безработная.

А? – говорит она.

Я освободилась, – говорю я. – Я больше не «чистюля».

Нет! – говорит она. – Что случилось? Что не так?

Случилось все и ничего, – говорю я. – А в «Чистоте» все не так. Как и во всем мире. Но ты это и так знаешь.

Серьезно? – говорит она.

Кристально честно, – говорю я.

Ничего себе, – говорит она. – Когда это случилось?

Что? – говорю я.

Чудо. Мою сестру обменяли на какого-то ангела.

Все дело в стакане воды, поданном с добротой, – говорю я.

А? – говорит она.

Перестань акать, – говорю я. – Так вот, я думала, мы заскочим маленько позже…

А… можно мне подчеркнуть слово «срочно»?

Хотя я думала заехать сначала в садовый центр и прикупить там семян и луковиц…

Срочно-срочно-срочно-срочно, – говорит она.

А потом я думала провести остаток дня и начало вечера на берегу реки…

СРОЧНО, – орет она в трубку.

…чтобы высадить пару хороших слоганов, которые, словно по волшебству, появятся в траве будущей весной. ДОЖДЬ ПРИНАДЛЕЖИТ ВСЕМ. Или ВТОРОГО ПОЛА НЕ СУЩЕСТВУЕТ. Или КАПЕЦ ЧИСТОТЕ = КРУТО. Что-нибудь такое.

Ой, какая классная идея, – говорит она. – Засадить речной берег. Потрясная идея.

Ну, и вы чересчур многословны, – говорю я. – Все эти длинные предложения. Надо быть проще. Вам нужна помощь составителя слоганов. Вам однозначно нужна помощь креативщика…

Штатного или самозанятого? – говорит она.

…и кстати, ты знала, раз уж зашла речь о составлении слоганов… – говорю я.

Мидж, просто приди и помоги, – говорит она. – Как бы… прямо сейчас. И не забудь принести одежду.

…что слово «слоган», – говорю я, – происходит из гэльского? Это слово с очень интересной историей…

Нет-нет-нет, – говорит она, – пожалуйста, не начинай сейчас всю эту байду про правильные слова, как их следует произносить и как не следует, просто приезжай и вытащи нас отсюда, Мидж, хорошо? Мидж? Ты здесь?

(Ха-ха!)

Какое волшебное слово? – говорю я.

Теперь все вместе

Читательница/читатель, я вышла за него/женилась на ней.

Это счастливый конец. Кто бы мог подумать.

Не в том смысле, что у нас была гражданская церемония. Не том в смысле, что у нас был гражданский брак. А в смысле, мы сделали то, что спустя много столетий по-прежнему невозможно. В смысле, мы сделали то, что по-прежнему остается в наши дни чудом. В смысле, мы поженились. В смысле, а теперь пусть подойдет невеста. В смысле, мы прошагали к алтарю. В смысле, мы радостно ступали под марш Мендельсона, нам спели эпиталаму, мы подняли выше стропила, плотники, ибо не было, о жених, другой такой же невесты, как она[45]45
  Цитата из Сапфо.


[Закрыть]. Мы увенчали друг друга цветочными гирляндами. Мы растоптали винные бокалы, обернутые холстом. Мы оседлали помело. Мы зажгли свечи. Мы скрестили палочки. Мы опоясали стол. Мы опоясали друг друга. Мы накормили друг друга медом и лесными орехами из серебряных ложек; мы напоили друг друга чаем и саке и подсластили друг другу чай; под красивой тканью мы напоили друг друга борхани[46]46
  Традиционный йогуртный напиток из Бангладеш.


[Закрыть]; мы насытили друг друга вкусом лимона, уксуса, кайенского перца и меда, представляющих четыре стихии. Мы принесли клятву, взявшись за руки, затем испросили благословения у воздуха, огня, воды и земли; завязали узел из травы, ленты, серебряной веревки и ракушек на нитке; вылили на землю воду на все четыре стороны света и призвали в свидетели наших предков – да будет так! Мы подарили друг другу орехи кола – символ преданности, яйца, финики и каштаны – символ праведности, изобилия, плодородия, тринадцать золотых монет – символ вечного бескорыстия. Этими кольцами мы обвенчались.

В том смысле, что… Там, под деревьями, свежим весенним днем на берегу реки Несс, быстрой черной магистрали северошотландского городка; там, в окружении множества пресвитерианских церквей, мы заключили брак под цветущими ветвями, отдались друг другу и взяли друг друга, в радости и в печали, в болезни и в здравии, чтобы любить, утешать, чтить, ухаживать, защищать, обладать друг другом отныне и впредь, сколько нам обоим суждено прожить, пока смерть не разлучит нас.

Несс сказала я Несс я буду Несс.

Обращаясь к воздуху, к окружающей пустоте, к свидетельнице-реке, мы сказали да, йес. Мы сказали, что мы сейчас. Мы сказали, что мы впредь.

* * *

Мы думали, мы одни – я и Робин. Мы думали, под деревьями у собора – только мы. Но как только мы принесли свои клятвы, у нас за спиной послышались радостные возгласы, и, обернувшись, мы увидели всех этих людей, наверное, сотни, они хлопали и приветствовали, бросали конфетти, махали и бурно поздравляли.

Впереди стояла моя сестра со своей половиной – Полом. Она была счастлива. Она улыбалась. Пол казался счастливым. Он отращивал волосы. Моя сестра показала мне, словно ей самой не верилось, на пару, стоявшую невдалеке от нее, – смотри! – это они? – конечно же, это они, наши отец и мать, вдвоем, и они стояли вместе и не ругались, а очень вежливо разговаривали друг с другом, они чокнулись бокалами у меня на глазах.

Обсуждают неуместность брака, – сказала Мидж.

Я кивнула.

Впервые за много лет хоть в чем-то они согласны, – сказала я.

Там были и все остальные персонажи: Бекки с ресепшена; обе стажерки, Шантель и ее подружка Лоррен; Брайан, который встречался с Шантель; и мама Шантель, которая вообще-то не фигурировала в рассказе, но явно симпатизировала Брайану; целая толпа сотрудников «Чистоты», включая охранников, которые первыми арестовали Робин; они махали и улыбались. Ни Нормана, ни Доминика – так их звали? Их повысили и перевели в Базовый лагерь, так что здесь их не было, по крайней мере, я не заметила, ну и босс всех боссов, Кит, тоже не помню, чтобы его видела. Но работники мэрии пришли в полном составе, и некоторые служащие из других зданий, на которых мы писали: театр, торговый центр, Замок. Присутствовал мужской хор полицейского подразделения Инвернесса, он спел прекрасное попурри из Гилберта и Салливана[47]47
  Либреттист Уильям Гилберт (1836–1911) и композитор Артур Салливан (1842–1900) – создатели 14 комических опер.


[Закрыть]. Затем женский хор сил правопорядка Инвернесса спел не менее прекрасную хоровую аранжировку песни «Ты бы хотел (чтобы твоя девушка была такой же горячей, как я)?»[48]48
  «Don’t Cha (Wish Your Girlfriend Was Hot Like Me») – сингл американской гёрл-группы «Pussycat Dolls» при участии Басты Раймс с их дебютного альбома «PCD» (2005).


[Закрыть] Затем мэр произнесла убедительную речь. Инвернесс, – сказала она, – некогда славившийся своей верой в неожиданных древних чудовищ глубин, теперь прославился чем-то новым – честностью, искусством и искусством честности. Инвернесс, известный теперь на весь мир своими гуманистическими и вдохновляющими общественными произведениями искусства, вчетверо увеличил приток туристов. Тысячи новых людей приезжают специально, чтобы посмотреть на общественные экспонаты. И не только «Антикварное автошоу», но и «Хвалебные песни»[49]49
  «Songs of Praise» – религиозная телепрограмма с пением христианских гимнов в церквях различных вероисповеданий. Выходит в эфир с 1961 г.


[Закрыть], «Время вопросов»[50]50
  «Question Time» – телепрограмма, посвященная дебатам на общественно-политические темы. Выходит в эфир с 1979 г.


[Закрыть], «Вечерний обзор новостей» и некоторые другие телепередачи подали прошение в мэрию, мечтая записать программу на фоне знаменитых стен со слоганами. Возможно, искусство Инвернесса и породило подражания в других городах и весях, – сказала мэр, – но они не так хороши, как в городе, отличительным девизом которого, написанным на всех вывесках у всех въездов в город, с сегодняшнего дня будет такой: «Сто тысяч приветствий, а если заметите несправедливость, напишите об этом! Ceud Mile Failte! Cóir! Sgriobh!»[51]51
  Сто тысяч приветствий! Справедливость! Пишите! (шотл. гэльск.).


[Закрыть]

Кошмарный слоган, – сказала я вполголоса Робин.

Твоя сестра придумала, – сказала Робин. – Уж точно метит на пост креативщика в мэрию.

Где твои родители? – спросила я Робин. Она показала. Они стояли у стола с напитками вместе с Венерой, Артемидой и Дионисом; ее мать и отец тискали младенца Купидона, что было затруднительно из-за стрел (на самом деле, позже возникла небольшая суматоха, когда Лоррен порезала палец о наконечник стрелы, а затем было еще больше проблем, когда Артемида и Шантель спустились на берег реки и в сумерках пускали стрелы в кроликов, резвившихся в траве рядом с Замком, и поскольку Шантель была очень близорукой, пришлось возмещать ущерб, нанесенный четырем проезжавшим мимо машинам, а Брайана пришлось успокаивать после того, как Шантель приняла вечный обет безбрачия, – короче, хорошо все-таки, что Шантель пришла с мамой.).

Затем мы выступили с речами, и Мидж зачитала извинения, в том числе – от Лох-несского чудовища, которое прислало нам старый ржавый подводный радиолокационный сканер, несколько подписанных фотографий со своим изображением и прелестный набор серебряных ножей для рыбы, а еще была стихотворная телеграмма от Джона Нокса[52]52
  Джон Нокс (1510-1572) – крупнейший религиозный реформатор в истории Шотландии, заложивший основы пресвитерианской церкви.


[Закрыть], с черно-золотой каймой: к сожалению, он не смог присутствовать даже мысленно:

 
Ваше здоровье!
Как ваше здоровье?
Столько народу —
Что в преисподней чертей!
Но ради свадьбы
Не грех сказать бы:
Содвинем же разом бокалы
Во славу проклятой чете!
 

Затем мы получили благословения и выслушали тосты. Род ваш славный процветет. Вам богатство и почет, cчастья годы без числа я, Юнона, принесла[53]53
  «Шекспир, „Буря“», акт IV, сцена 1, пер. М. Донского.


[Закрыть], пока не высохнут моря, мой друг, не разрушится гранит[54]54
  Р. Бернс, «Любовь» («A Red, red rose», пер. С. Маршака).


[Закрыть]. Пусть лета нашего нетленны будут дни[55]55
  Шекспир, сонет 18, пер. А. Финкеля.


[Закрыть]. Пусть дорога поднимается нам навстречу, и пусть Господь всегда держит нас в ладони Своей[56]56
  Традиционные ирландские благословения.


[Закрыть]. Собака, стоявшая на задних лапах, перебрала виски. Царственная богиня, вероятно, сама Изида, все время лепила из глины чудесных новых гостей. Прекрасная греческая пара грациозно подошла и пожала нам руки: мы тоже новобрачные, сказали они и спросили, как прошла подготовка к свадьбе? Такая же нервотрепка была, как и у нас? Они никогда не думали, что у них получится. Но все получилось, и они были счастливы и пожелали всем нам счастья. Они пригласили нас провести медовый месяц на Крите, где нас радушно примут их семьи, и мы с Робин так и сделали по окончании свадьбы – пожарили со всех ног на этот жаркий остров, сплошь поросший дикими цветами, майораном, шалфеем и тимьяном, с крошечными белыми, розовыми и желтыми цветочками, мощно пробивающимися сквозь скалы, и ароматами трав, соли и моря вокруг. Мы стояли там, откуда вела начало история Ифис, стояли между красными колоннами в реконструированном дворце, ходили в музей, чтобы взглянуть на древнее, собранное по кусочкам, отреставрированное изображение атлета или акробата – парня или девушки или то и другое вместе, который был таким ловким/которая была такой ловкой, что совершил/совершила сальто над спиной нападающего быка. Мы стояли там, где жили цивилизованные, богатые, образованные минойские каннибалы, пока природа просто не затопила их, предав забвению, и вспоминали историю, возникшую из их ритуалов, историю о ежегодном принесении семи мальчиков и семи девочек в жертву зверю с головой быка, и о хитроумном художнике, который изобрел человеческие крылья и придумал способ, как мальчикам и девочкам безопасно выбраться из кровавого лабиринта.

А там на свадьбе уже заиграл оркестр, и шум был знатный, ведь пришел легендарный краснолицый скрипач, который играл на всех лучших свадьбах, и он выпил и достал свою скрипку, а этот человек умел превращать изогнутую деревяшку, конский волос, кетгут и канифоль в черного дрозда, а затем в целую стаю черных дроздов, поющих каждый вечер все вместе, затем в выводок счастливых лососей, возвращающийся в порт долгожданный корабль, долго ожидающих в удачном месте двух людей, которые еще не знакомы друг с другом и должны встретиться именно здесь, где камни зарастают травой и где пересекаются границы. То была песнь потока вещей, песнь незапруженной реки, и у скрипача был приятель, который вторил мелодии и, подыгрывая своему партнеру, извлекал из всего, к чему прикладывал руку (свисток, аккордеон, арфа, гитара, старая пустая масленка и палка или камень, чтобы по ней стучать), такую музыку, что кусты и деревья не только вылезали из земли и передвигались туда, где лучше слышно, но и подкидывали свои листья и веточки в воздух, все чайки хлопали крыльями, все хайлендские собаки лаяли от радости, все крыши на домах плясали, каждый булыжник во всем городе подрывался, становился на свой заостренный угол и делал счастливый пируэт, даже старый собор прыгал и скакал на незыблемом фундаменте.

* * *

И тогда вверх по реке, по которой никогда не поднимался ни один корабль, поднялся изумительный кораблик, с двумя большими выступами из стеклопластика, похожими на рога козы, коровы или богини, спереди и с надутым белым парусом на фоне деревьев и неба. Как он пробрался с озера через острова, как совершил невозможное, как пробрался под Больничным мостом с этим надутым гигантским парусом – этого мы никогда не узнаем, но он пробрался, прошел вдоль набережной Несс и пришвартовался прямо внизу под нами, и за штурвалом стояла наша бабушка, а канат забросил на причал наш дедушка. Роберт и Хелен Ганн – они вернулись из плавания, аккурат к празднику.

Мы почувствовали, что в наших водах что-то происходит! Ступив ногой на сушу, наша бабушка окликнула нас. Мы не могли этого пропустить – ни за что на свете!

Ну что, девочки, вы хорошо себя вели? А люди хорошо себя с вами вели? И как ваш улов? Славную рыбу поймали? – это наш дедушка, обнимая нас старыми руками, ерошил нам волосы.

Они были моложе, чем в день отплытия. Они были смуглыми и крепкими, а их лица и руки – морщинистыми, как стволы деревьев. Они познакомились с Робин. Они познакомились с Полом. Они сжали их в объятьях, как родных.

Бабушка сплясала с Полом канадский амбарный танец.

А дедушка сплясал с Робин гей-гордонс.

Музыка и танцы продолжались до поздней ночи. На самом деле, танцы продолжались, даже когда ночь закончилась, опять рассвело и забрезжил новый день.

* * *

Угу. Ладно. Знаю.

В моих мечтах.

В смысле – мы стояли на берегу реки под деревьями, только вдвоем, и обещали окружающей пустоте – пустоте, породившей нас, пустоте, нас слушавшей, – что искренне желаем превзойти самих себя.

И весть заключается в этом. Вот так. Вот и все.

Круги, что расходятся на поверхности озера над брошенным камнем. Глоток воды, предложенный жаждущему путнику на дороге. Всего лишь то, что происходит, когда вещи соединяются, когда, скажем, водород встречает кислород, или давняя история встречает историю нынешнюю, или камень встречает воду встречает девушку встречает парня встречает птицу встречает руку встречает крыло встречает кость встречает свет встречает тьму встречает глаз встречает слово встречает мир встречает песчинку встречает жажду встречает голод встречает нужду встречает мечту встречает реальность встречает то же встречает разное встречает смерть встречает жизнь встречает конец встречает начало, снова и снова, история о самой природе, вечно изобретательной, делающей одну вещь из другой и превращающей одну вещь в другую, и ничто не сохраняется, и ничто не теряется, и ничто никогда не погибает, и вещи могут вечно изменяться, потому что вещи всегда будут изменяться, и вещи всегда будут разными, потому что вещи всегда могут быть разными.