Читать книгу "Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма"

Алина Бернштейн, Томас Вулф
Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма

Предисловие

У нас есть чудесная возможность прочитать увлекательную переписку между одним из самых одаренных писателей Америки и необыкновенной женщиной, которая рискнула полюбить юного, непредсказуемого гения и помогла ему в начале его творческого пути. Нужно сказать, что эта книга результат терпения, настойчивости и тактичности Сюзанны Статман.

В течение сорока лет эти письма оставались в хранилищах Хаутонской библиотеки Гарвардского университета под запретом публикации как со стороны Томаса Вулфа, так и со стороны Алины Бернштейн и ее наследников. Их не опубликовывали не потому, что они содержали какие-то мрачные тайны: их любовная связь послужила сюжетом для романа Вулфа «Паутина и скала» и романа Бернштейна «Путешествие вниз». Были другие, самые разные причины.

Миссис Бернштейн всегда неоднозначно относилась к публичной информации о ее романе с Вулфом. Когда я брал у нее интервью в 1950 году, она дала мне понять, что очень гордится своими отношениями с Вулфом и что эта связь, несмотря на все ее мучительные моменты, стала самым важным опытом в ее жизни. Однако верно и то, что несколькими годами ранее она пригрозила подать иск против издательства «Скрибнерс», если оно опубликует роман Вулфа, в котором она предстанет в качестве узнаваемого персонажа, и намекнула Эдварду Асвеллу, редактору Вулфа в «Харперс», если в посмертном романе Вулфа «Паутина и скала» будет представлено любое неблагоприятное отношение к ней как к вымышленному персонажу. Но ее опасения исчезли, когда книга была опубликована; втайне она была рада своему присутствию в ней.

Так получилось, что когда Эдвард Асвелл стал управляющим наследством Томаса Вулфа, он ограничил доступ к письмам Вулфа, поскольку вынашивал план, что когда-нибудь миссис Бернштейн удастся убедить отредактировать их самостоятельно. Однако миссис Бернштейн наложила свои собственные ограничения на публикацию совсем по другой причине: она считала, что обнародование писем причинит слишком сильную боль членам ее семьи, хотя и позволила Элизабет Ноуэлл напечатать четыре письма Вулфа в своей книге «Письма Томаса Вулфа». Как следствие, в течение всего периода работы над моей критической биографией Вулфа «Окно памяти» мне не разрешали ознакомиться с перепиской Вулфа и Бернштейна, и другие желающие получали отказ.

В 1960-х годах, когда Пол Гитлин стал управляющим наследства Вулфа, он был более либерален в своем отношении к исследователям, чем Асуэлл. Он разрешил Эндрю Тернбуллу ознакомиться с письмами для своей биографии Вулфа. Когда мы с Пашалом Ривзом редактировали «Записные книжки Томаса Вулфа», Гитлин предоставил нам для ознакомления переписку и разрешил использовать в комментариях несколько цитат из писем Вулфа к миссис Бернштейн. Но ограничения все равно оставались. Хотя миссис Бернштейн уже умерла, ее дочь, Эдла Кьюсик, отказала нам в разрешении на цитирование писем матери, потому что, как она сказала мне, это могло расстроить ее тетю, Этель Франкау.

В 1970-е годы сложилось удачное стечение обстоятельств. Одна из аспиранток моего семинара по художественной литературе современного американского Юга, миссис Сюзанна Статман, проявила большой интерес к Алине Бернштейн, ее отношениям с Вулфом и к ее художественным произведениям. Я понял, что миссис Статман, которая показалась мне по характеру и темпераменту очень похожей на ту Алину Бернштейн, с которой я познакомился много лет назад, была идеальным человеком для редактирования переписки, и предложил ей попробовать выполнить эту задачу в качестве докторской диссертации. Пол Гитлин отнесся к этой идее благосклонно и дал свое разрешение для диссертации, но без гарантии публикации.

Работа была долгой и трудной – тем более для женщины, которая вела насыщенную и сложную жизнь преподавателя колледжа, а дома муж и трое детей. Задача расшифровки обширного сценария Вулфа была достаточно сложной, но хронология писем миссис Бернштейн оказалась еще одной грозной проблемой. Много лет назад, когда бумаги Вулфа находились в ведении Максвелла Перкинса, он, к несчастью, выбрал в качестве биографа Вулфа Джона Терри, бывшего однокурсника Вулфа по колледжу, а затем его коллегу по кафедре английского языка в Нью-Йоркском университете в 1920-х годах. Терри не обладал никакими научными способностями, и за пятнадцать лет, что он носил титул «официального биографа», он ничего не написал и только успел испортить бумаги Вулфа, включая изъятие всех писем Бернштейна из их конвертов с почтовыми штемпелями и общую путаницу в их порядке.

Миссис Статман потребовалось два года, чтобы расшифровать и аннотировать письма и установить их последовательность. Я могу гарантировать точность ее работы, потому что в течение года она приходила ко мне в офис каждый понедельник после обеда, чтобы я мог проверить ее машинопись, мы вместе разбирали трудные отрывки из каракулей Вулфа. Когда ее работа была закончена, у нее была книга, пригодная для публикации.

Однако для того, чтобы пропустить свою работу в печать, человек иногда должен быть не просто ученым, а сочетать в себе Генри Киссинджера и профессора Гарольда Хилла, человека-музыканта, как поняла миссис Статман. После примерно года челночной дипломатии из Филадельфии в Нью-Йорк, ей наконец удалось добиться успеха там, где все остальные потерпели неудачу. Результатом стала эта книга.

Теперь ученым и поклонникам Вулфа доступна история, лежащая в основе «Паутины и скалы» и «Путешествия вниз», в самом полном виде. Мы имеем перед собой, в текстах этих писем, человеческую драму, разыгравшуюся во всем ее накале, историю радости любви и неоспоримых мучений. У этой странно сочетающейся пары были счастливые моменты, в течение которых Вулф писал свои лучшие произведения. Поскольку Алина Бернштейн стала для него словно матерью, было неизбежно, что в конце концов он оторвется от нее в отчаянной борьбе, чтобы разорвать эдипову связь. Однако ей, как музе гения, было приятно и гордо осознавать, что было время, когда она не была материнской фигурой, но была страстно любима и играла роль музы для великого писателя. Даже после их разрыва бывали моменты, когда Вулф понимал, что она научила его любви, он написал ей: «Я буду любить тебя все дни своей жизни, и когда я умру, если меня вскроют, то найдут одно имя, написанное на моем мозгу и на моем сердце. Твое имя».

Ричард Кеннеди

Глава первая – идиллические годы (Декабрь 1925 года – Декабрь 1926 года)

Томас Вулф впервые встретил Алину Бернштейн на борту корабля «Олимпик» в августе 1925 года во время своего возвращения из Европы. Их любовь была глубокой и почти мгновенной, и к октябрю они стали постоянными спутниками. Следующие полтора года были для влюбленных практически идеальными. Кульминацией стала их поездка в Англию, во время которой, после отъезда миссис Бернштейн в Нью-Йорк, он написал большую часть книги, ставшей «Взгляни на дом свой, Ангел». Однако грядущие потрясения были предрешены во многих письмах, написанных Вулфом в этот период. Его горькие и необоснованные обвинения в верности миссис Бернштейн должны были становиться все более резкими по мере продолжения отношений.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк, осень 1925 года]

Мой дорогой,

Я приехала, но не смогла войти – ты позвонишь мне во время ужина? Цветы прекрасны. Это были единственные [цветы], которые я получила. Я пыталась дозвониться до тебя около 13:30 после того, как пришла со встречи с сестрой [Этель Франкау, жившая с семьей Бернштейнов, была руководителем компании «Бергдорф-Гудманз». На протяжении всего времени мисс Франкау была категорически против отношений своей сестры с Вулфом], но ответа не было.

С любовью, Алина

Следующий фрагмент, очевидно, является черновиком первого письма, которое Вулф написал Алине Бернштейн, с которой он познакомился на корабле, возвращаясь в Соединенные Штаты, и которая оказала на него самое большое влияние в течение следующих пяти лет, когда был написан и опубликован «Взгляни на дом свой, Ангел».

Алине Бернштейн

Отель «Альберт»

Нью-Йорк

[Сентябрь 1925 года?]

...сейчас я испытываю глубокое чувство удивления и нереальности. Благодаря тебе я снова попал в Америку; с тех пор мой дух не знает границ, а ощущение величия и способности к безумию этого народа возросло сверх всякой меры.

Я только что вернулся из «Процветающего Города», [Эшвилл] где все говорят о прогрессе, процветании и предпринимательстве, о 100 000 к 1930 году, о большом и великом Эшвилле. Все богатеют на недвижимости, и в целом наблюдается тенденция хлопать всех по спине и называть всех по имени. Я не знал, к чему все это, и не знаю до сих пор, кроме того, что все это совершенно бесполезно, как и все остальное; но мне было приятно видеть их всех такими счастливыми, и огромная жизненная сила этого города и этой страны очаровывала и завораживала меня.

В течение трех недель я ходил везде, где ходили они, и вникал в их жизнь: я пил их кукурузный виски, участвовал в их вечеринках и был вовлечен в их щедрую фальшь, которая так полна надежды и доброй воли ко всему сущему. Они любят успех, эти люди, или то, что они считают успехом; они помещают в своих газетах объявления о том, что я был профессором и занимал «кафедру английского языка» в Нью-Йоркском университете.

Я уже не так высокомерен, жесток и не презираю все это, как год назад: Мне кажется, я люблю людей гораздо больше, чем когда-либо прежде…

[фрагмент обрывается на этом месте]

От Алины Бернштейн

Вестпорт, Коннектикут

[У подруги миссис Бернштейн, Лилиан Уодсворт, был дом в Вестпорте, штат Коннектикут]

[декабрь 1925 года]

Мой дорогой,

Сегодня днем мы возвращаемся домой, и я хочу знать, получу ли я от тебя какую-нибудь весточку. Я получила одну телеграмму с тех пор, как ты уехалу. Удалось ли тебе найти место для ночлега по дороге домой? Если бы у меня было время, я уверена, что смогла бы заставить их прицепить для тебя дополнительный вагон. С тех пор как ты уехал, было жутко холодно, но ясно и солнечно. Мы все время были на улице, катались на коньках или гуляли, а вчера поехали в Нью-Хейвен, чтобы немного заняться антиквариатом. Я так и не подарила Лилиан свадебный подарок, и мы нашли несколько чудесных старинных серебряных вещиц. Это место – просто мечта, такое красивое и приятное. Я не очень люблю кататься на коньках, но Эдла [дочь миссис Бернштейн] умеет, и она часто катает меня. Каждый вечер я ложусь в постель до десяти, а потом тихонько читаю. Жаль, что ты не смог присутствовать на моем дебюте на сцене. [В декабре 1925 года в театре «Плейхаус» была показана хасидская пьеса «Диббук» – одна из лучших постановок. Возможно, миссис Бернштейн играла в этой пьесе в роли одной из горожанок] Это было грандиозно, ты бы ни за что на свете не узнал меня. На мне был черный парик и облегающее длинное платье, я стояла очень прямо и спокойно, как леди. Мистер Бейкер [Профессор Джордж Пирс Бейкер. Вулф был членом его «Театральной 47-ой Студии» в Гарварде] был в восторге от постановки. Я беседовал с ним во время второго антракта, и все время хотела поговорить о тебе, но не успела. Интересно, работаешь ли ты над другой пьесой. [Скорее всего, «Мэннерхаус», потому что миссис Бернштейн называла его «другой пьесой», ведь именно «Добро пожаловать в наш город» лежала в ее чемодане на корабле, когда она впервые встретилась с Вулфом.] А дома у тебя были великолепные обеды? И бывал ли ты на многих вечеринках? Во всяком случае, ты отдохнул от преподавания и других забот и неудовлетворенности. Я постоянно думаю о тебе (самое нелепое выражение)[…]

Алине Бернштейн

[Эшвилл, Северная Каролина]

Понедельник [декабрь 1925 года]

Это единственная бумага, которая сейчас у меня под рукой – она должна мне служить, ибо мое желание написать тебе хоть пару слов сильнее, чем необходимость ждать. [Вулф написал это письмо на бумаге, вырванной из маленького блокнота.]

Пришли твои письма и каблограммы: они почти запечатлелись в памяти – красные угольки в них пепел моего сердца и надежды[.] Я вернулся домой в Рождество смерти, обреченности, опустошения, печали, болезни и отчаяния: моя семья проявляет свой обычный и великолепный русский гений тщетности и трагизма.

Двоюродный брат семьи Вулф умер за несколько часов до моего приезда; [По словам Майры Чемпион, бывшего главного библиотекаря Публичной библиотеки «Пэк» в Эшвилле, этим двоюродным братом был Джейкоб Гарри Вулф, сын Уэсли Э. и Мэри Вулф из Эшвилла. Он умер в возрасте тридцати семи лет, холостяком, 25 декабря 1925 года. Уэсли Э. Вулф, брат Уильяма Оливера, также покинул Пенсильванию и со временем поселился в Эшвилле.] от воспаления легких – он был добросердечным, добродушным и бездуховным пьяницей, заболел в выходной день и умер за четыре дня. Безграничная способность моего рода наваливать на себя все это не может не радовать. Брат [Фред Вулф] встретил меня на вокзале с известием, что еще один член моей проклятой и убитой семьи потерян; что его беспокоит аппендицит, мою мать – сильный бронхиальный насморк, который может перерасти в пневмонию, а моя сестра, [Мейбл Вулф] только что вернувшаяся после прерванного лечения в больнице, больна истерией и сломалась под нервным напряжением подготовки к Рождеству. Затем он пожелал мне счастливого Рождества.

Сегодня моя мать, благодаря хорошему медицинскому обслуживанию и собственной стойкости, кажется практически здоровой; брат, как обычно, крепкий и чертовски нервный, а сестру, впервые способную говорить связно и без слез, увезли в больницу, чтобы она отдохнула. Она истощила себя собственной нервной щедростью – это своего рода одержимость – размышлениями о том, что у нее нет детей, и частыми и незаметными порциями кукурузного виски, кувшин которого всегда стоит в буфете. Последнее никто из нас не признает, но все мы знаем, что это правда. В довершение всего, под согласованное количество семейных похорон в компании давно знакомых родственников, слушая тревожные вскрытия дома и за границей о причинах кончины моего родственника – как он был бодр и здоров в воскресенье, что он сказал, сделал, съел, как старик Уивер или старушка Кэмпбелл или молодой Джек Роджерс были взяты на небо при аналогичных обстоятельствах (мы сегодня здесь, а завтра уйдем; все к лучшему, он счастливее там – где он; мы все помещены сюда с определенной целью; и прочие философские изыски, доказывающие, что кончина пьяницы от виски на самом деле результат благодетельных махинаций Всевышнего); советы, каких людей мне следует посетить, какую еду мне следует есть, в какое время мне следует это делать. Я взорвался, переехал в отель и пропитал свинцовые отходы, покрывающие мою душу, количеством белого сырого жгучего разрушительного кукурузного виски!

Что из этого выйдет, я не знаю – останусь ли я здесь на неделю, на месяц, на год или на всю жизнь. Большую часть своей жизни я очень приятно провел в аду, а оставшуюся часть могу провести очень приятно в большом, комфортабельном, удобном и хорошо оборудованном сумасшедшем доме, который манит меня за сорок миль вниз по горе.

Мои родственники – мать, сестра, шурин [Ральф Уитон] – планировали на этой неделе отправиться во Флориду, но, судя по всему, это отменяется [Семья Вулфа владела значительными земельными владениями во Флориде]. Моя собственная коронная навязчивая идея в настоящее время заключается в том, что я должен уехать в Ричмонд – не знаю для чего, – но я поеду в Ричмонд, ей-богу, если придется идти пешком, мерзнуть, голодать, умолять и убивать.

Погода стоит пронизывающе холодная: упрямство с головой Януса, которое правит моей безумной судьбой, подвергло меня суровому испытанию в виде льда в тот момент, когда я приехал на Юг. Если я отправлюсь на Север, то только для того, чтобы найти розы.

Если я удивляюсь тому, что ты написала об очищении души, которое принесла тебе связь со мной, то это потому, что это подразумевается мной: если ты чувствуешь себя очищенной, то это очищение пламенем, пытками, адским огнем – ценой огромных усилий. Тот, кто прикоснется ко мне, будет проклят и сгорит огне. Ты хорошая, прекрасная – настолько верная, насколько тебе позволяет эта горячая жизнь, – но вечно верный и преданный себе и всем остальным на заколдованных островах, где, неведомые этим призракам, наши реальные жизни, наш реальный возраст подчиняются своей прекрасной логике.

Мысль о том, что я могу что-то сделать для тебя – что, как бы я ни был жалок, я в силах запятнать или осудить такого человека, – почти обескураживает меня своей экстравагантностью.

Пиши мне, когда сможешь. Том

По тому же адресу[.]

Зимой 1925-1926 годов Вулф переехал в лофт-квартиру на Восьмой улице, 13, которую миссис Бернштейн использовала в качестве студии. Здесь они проводили часы вместе, рассказывая о детских воспоминаниях и воссоздавая сцены и личности из прошлого. Весной Вулф решил начать работу над автобиографическим романом. Понимая, что в нынешних обстоятельствах он не может приступить к столь важному делу, миссис Бернштейн предложила профинансировать поездку в Европу, как только закончится его преподавательская деятельность. Она продолжала поддерживать его, чтобы он мог оставить работу в университете и трудиться без перерыва, пока не будет готов вернуться домой.

В конце мая Вулф отправился в Бостон. Ненадолго вернувшись в Нью-Йорк, он продолжил путь в Нью-Джерси, Мэриленд и Вирджинию.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

«Плейхаус»

Понедельник [май 1926 года]

Мой дорогой,

Пока я пишу тебе, «Грант Стейшен Фоллис» [Ежегодное сатирическое ревю, созданное для «Плейхауса» Агнес Морган и Хелен Артур, двумя его директорами, «Фоллис» состояло из нескольких скетчей, пародировавших различные театральные представления предыдущего сезона. Издание пользовалась огромной популярностью. Каждую весну миссис Бернштейн создавала многочисленные костюмы и декорации для ревью.] вынужден немного задержаться. Было приятно получить твое письмо и узнать, где ты. Ты не можешь себе представить, как неприятно, что ты уехал сам не зная куда. Я послала тебе телеграмму и надеюсь, что ты ее получил. Я почувствовала вкус весны: в субботу вечером я ездила к Лилиан в Вестпорт, а в воскресенье вернулась домой около четырех часов дня, все было так прекрасно. Мы долго гуляли рано утром в воскресенье, я хотела поделиться с тобой каждым деревом и цветком. Я знаю, что ты скоро вернешься, но это кажется маловероятным, я не могу привыкнуть к тому, что тебя нет рядом. Твое отношение к бостонским легавым обнадеживает [27 мая Вулф отправился в Бостон, чтобы забрать книги, которые он оставил у своего дяди Генри Уэсталла. Он вернулся в Нью-Йорк, чтобы принимать выпускные экзамены в Нью-Йоркском университете. 6 июня он отправился в Эшвилл, предварительно заехав в Нью-Джерси, Мэриленд и Вирджинию], но мне не нравится, что ты говоришь о том, что ты одомашнен. Дорогой, ты никогда не должен быть диким, но, естественно, я люблю быть дикой вместе с тобой. Я бы хотела улететь, как молния, куда-нибудь. Но только не в Бостон. В субботу я отнесла твои книги в библиотеку, а завтра займусь билетом. Ты не представляешь, каково это, работать на 8-й улице без тебя. Сегодня я так пристально смотрел на твой синий костюм [в 1933 году миссис Бернштейн напишет о персонаже Юджине, основанном на Томасе Вулфе, в своем романе «Три синих костюма»], что была уверен, что он встанет и пойдет. Но он не встал, но когда-нибудь встанет, и в нем будет кто-то. Хотя, возможно, ты больше не наденешь его, ведь у тебя уже есть два других. Я знаю, что ты, должно быть, отдыхаешь, надеюсь только, что шаловливый маленький инструктор не перешел тебе дорогу. Пожалуйста, дорогой, держись молодцом и пиши каждый день. Я так хочу увидеть тебя и поговорить с тобой. Мы почти завалены работой, но я прекрасно справляюсь и надеюсь, что у меня будет свободное время для тебя, когда ты приедешь. Дома я ложусь спать рано, в 11:30 или в 12 ночи. Ночью в Вестпорте я легла в 9:30, и действительно много спала, больше, чем обычно. Благослови тебя Господь, мой дорогой, люблю тебя [.]

Алина

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк, 3 июня 1926 года]

Дорогой,

Хочу сказать тебе, что я положила твои деньги в конверт с моим именем и положил конверт в сейф в «Плейхаусе». Там же находится конверт с твоим именем. Квитанцию на твой билет от «Фрэнка Тура Ко я забыла вложить, [Вулф собирался отплыть в Европу на борту «Беренгарии» 23 июня. Миссис Бернштейн купила ему билет. Вероятно, речь идет о деньгах, которые она отложила на его пребывание в Европе.] он все еще у меня в сумочке. Но для меня большое облегчение, что деньги находятся в надежном для тебя месте[.] Не дай Бог, чтобы что-нибудь случилось, но если это произойдет, Хелен Артур знает, где конверт. Кажется, что прошло гораздо больше времени, чем вчера, когда ты уехал, и к этому добавляется то, что без тебя ужасно. Я постоянно беспокоюсь о том, что ты попала в дикую автомобильную аварию. Ты рассказывал мне такие истории о беспечности твоего спутника. Кроме того, у тебя нет пальто, а здесь очень холодно.

Мы продолжаем работу, но все время пишем и вставляем в спектакль все новые и новые материалы, сегодня ночью казалось, что мы никогда не закончим. Я несколько раз пыталась написать тебе сегодня, но нигде не было тихо. Я пару раз заходила в студию и смотрел на твои старые гольфы и шляпу Дерби, стоящие на одной полке с новой шляпой Ирен. [Ирен Льюиссон. Сестры Льюиссон, Алиса и Ирен, спонсировали «Плейхаус» и входили в его совет директоров. По совпадению, в январе 1925 года Вулф представил свою пьесу «Добро пожаловать в наш город» в «Плейхаус». Ирен Льюиссон одобрила ее, а миссис Бернштейн взяла рукопись с собой в Европу, чтобы получить одобрение Алисы Льюиссон. Поэтому, когда она впервые встретилась с Вулфом на борту корабля, у нее была с собой копия его пьесы, которую «Плейхаус» позже отверг]. Сегодня я не заходила на 8-ю улицу, но скоро должна пойти и навести там порядок. Сегодня была райская погода, ясная и очень прохладная. Но все говорят, что я хожу с хмурым лицом. Это старый блокнот, который я купил в Париже в прошлом году, и среди листков я нашла пьесу, которую написала некоторое время назад. Я думала, что она хороша, но сейчас перечитала ее снова, она ужасна. Местами она довольно милая, и в ней есть несколько хороших идей[.] Но мне лучше заняться дизайном и кулинарией. Я думала, что потеряла эту пьесу. Ты бы посмеялся надо мной, если бы когда-нибудь прочел ее, и все же по той или иной причине мне хочется, чтобы ты прочел ее сегодня вечером. Я взяла в постель свою большую книгу стихов и читаю, чтобы лучше сдать следующий экзамен. Я, конечно, провалила последний, и это очень обидно после всей работы, которую ты проделал со мной в этом году. Дорогой, пожалуйста, будь ангелом и не напивайся, а если и будешь пить, то не пей слишком часто. Ты привязан ко мне какой-то ниточкой, и она все время тянет меня к тебе. Посылаю мою любовь к тебе. Алина

Вот что сказала мне сегодня Хелен Артур: «Мужчины предпочитают блондинок, а блондинки [не] так уж и важны.

Алине Бернштейн

Балтимор, Мэриленд

Отель «Эмерсон»

Четверг [3 июня 1926 года]

Дорогая!

Я только что сбежал от моего дикого друга, [Генри Стивенс был другом Вулфа из Эшвилла, который приехал на север, чтобы поступить в Йельскую юридическую школу, которую он окончил. Поведение Стивенса часто было неустойчивым, и он много пил. В 1933 году он покончил жизнь самоубийством. Вулф использовал его в качестве образа для персонажа Роберта Уивера в романах «О Времени и о Реке» и «К-19»] отправив его, несмотря на протесты, в Вашингтон. Мы остановились вчера вечером в Гавр-де-Грейс после обеда в Принстоне и ужина в Филадельфии. Город заполнен Шрайнерами и американскими флагами. Гавр-де-Грейс приятный. Поездка сегодня утром была прекрасной. Деревья Мэриленда роскошны, всегда были такими.

Прибыв сюда, мой друг разыскал старого однокашника по Йельскому университету, адвоката, который отвел нас в свою квартиру, угостил коктейлями и велел своему негру приготовить нам обед. Суп, горох, картофель, телячьи котлеты, помидоры, клубничный коржик, кофе. Очень вкусно! [Вулф и миссис Бернштейн постоянно испытывали чувственный восторг от еды и часто описывали друг другу роскошные блюда.]

Сегодня вечером я отправляюсь в Норфолок на пароходе. Другу нужна была причина, у меня ее не было, и он не мог меня понять. Слава Богу, я один. Вернемся к тому же летнему несчастью и очарованию, когда мне было семнадцать. Клянусь Бахусом, как сверкают развалины, когда на них падают огни карнавала!

Возможно, я встречусь с Пьяным Демоном в субботу в Ричмонде, он отчаянно боится [остаться] один, но понимает меня[.]

Дорогая моя, меня не было целый день, а я все еще люблю тебя. Будь всегда такой же! Темперамент (в) верности! [Вулф зачеркнул первую часть этого слова, но не настолько, чтобы миссис Бернштейн не смогла его прочитать.] Том

Передай мне в субботу телеграмму в отель «Джефферсон», Ричмонд, штат Вирджиния.

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

«Плейхаус»

[4 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Я получила твое письмо вместе с утренним кофе и рискну предположить, что оно может попасть к тебе в Ричмонд. Письмо так меня обрадовало, что я весь день хожу по воздуху. Оно порадовало меня всем, кроме латинской метки с зачеркнутой приставкой. Но я знаю, что я знаю, и это то, как сильно я люблю тебя и как я твоя внутри себя. Я написала тебе вчера, в Эшвилл, буду телеграфировать завтра. Мы загружаем себя все новыми и новыми делами. Я с облегчением узнала, что ты больше не со своим диким спутником. Ты – мой дикий спутник, и я надеюсь, что так будет всегда. Моя забота о тебе похожа на кубический корень. Он просто множится во всех направлениях. Да благословит тебя Господь[.]

Алина

Я пытаюсь писать это [письмо], когда каждый приходит с вопросами. Хотела бы я быть лучшим писателем.

Алине Бернштейн

Норфолк, Вирджиния

Отель «Саутленд»

Вечер пятницы [4 июня 1926 года]

Моя дорогая,

Я сплю, как ты заметила, «там, где жизнь безопасна», и провел часть дня в серии переговоров, дебатов и отказов с одним из негров-посыльных, который хочет продать мне пинту кукурузного виски, кварту джина и девушку, «которая только начинает это делать» – все по разумной цене.

Я приплыл на корабле сегодня утром в нечестивый час – в семь, то есть в шесть, потому что в Вирджинии нет перехода на летнее время. (Хотя одному Богу известно, почему так!) Моя песня – «пустой, пустой, пустой» («Ты когда-нибудь тосковал?») Я сказочный святой, Томас Сомневающийся, который в лучшем случае никогда не сомневался, а в худшем всегда обманывался. Когда-нибудь я вернусь и найду здесь не только двери и большие окна, но и розы, цветущие так, какими я их оставил.

Здесь, в этом умирающем городе, мрачной мерзости запустения, я провел лето своей юности восемь лет назад, исхудавший от голода, истощенный любовью, я видел, как уходят корабль и люди, пуговицы, мишура и тесьма. Но мое сердце отбило бешеный ритм; собаки слишком долго воют по мужчинам, которые больше не придут; и много крови утекло под мостом. (Ты тронута, девочка?)

«Вернись, светлый мальчик, каким ты был в дни моей памяти, когда твоя жизнь еще не превратилась в темный столб, а ветер и дождь были музыкальными, и росли цветы».

Я нашел несколько знакомых профессиональных игроков в мяч и провел часть дня, беседуя с ними. Однажды ночью мой демон говорил со мной о тебе, однажды в мои кишки вонзился нож, но для чего вообще нужна ночь? Завтра я еду в Ричмонд, а потом, возможно, домой.

Но Норфолк я покидаю навсегда – пение и золото ушли. [Символическая фраза Вулфа, обозначающая экстатическое счастье, «яблоня, пение и золото». В беллетризованном рассказе миссис Бернштейн об их отношениях «Путешествие вниз» она использует эту фразу в качестве названия второй главы, в которой она рассказывает об их идиллическом пребывании в Англии.] Том

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

Суббота, 20:15 вечера [5 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Надеюсь, в Ричмонде или где бы ты ни был, не так холодно. Мы все надели ушанки и красные фланелевые подштанники. Сегодня в девять часов у меня был прием у дантиста, он удаляет нерв из моего больного зуба, это очень неприятно, но по окончании все будет в порядке, и больше ничего не будет болеть. [У Вулфа, и миссис Бернштейн были серьезные и периодические проблемы с зубами.] Я не прекращала работать, но через десять минут пойду домой. Мы с Лиш только что съели фунт вишен, и у нас обоих болит живот [Элис Бир, одна из ассистентов «Плейхауса». Она была сестрой Томаса Бира, биографа Стивена Крейна]. Я не люблю субботы без тебя, [почему-то] именно суббота, твой день, как никакой другой. Ты понимаешь, что уже несколько месяцев мы проводим его вместе? Лилиан просила меня приехать в Вестпорт на этой неделе, но у меня слишком много дел. Том, дорогой, ты должен научиться писать разборчивее. В твоем письме все еще есть слова, которые я не понимаю. Я собираюсь подарить тебе записную книжку этим летом [В Англии миссис Бернштейн купила Тому записную книжку, в которой он начал писать заметки для романа «Взгляни на дом свой, Ангел»]. Я звонила по поводу твоей кузины, но ее не было дома, поэтому я не послал цветы. Милт Гросс [Незначительный драматург и юморист. Его книга «Nize Baby» стала бестселлером 1920-х годов] нарисовал для «Фоллис» прекрасный эскиз о Диббуке. Я думаю, что это один из лучших его эскизов, надеюсь, что девушка, которая его исполняет, сможет его перенести. Мы все сейчас в тревоге, все кажется скучным и ничего никогда не будет закончено. Но все будет закончено, я знаю, и ты вернешься сюда, а я сяду на корабль и уеду в Европу, и мне долгое время не придется ничего проектировать. Моя голова отяжелела и нуждается в отдыхе. Я должна разработать еще 22 костюма, они будут очень плохими, я уверена. Спокойной ночи, дорогой, я напишу снова и скоро, не смотря на эти 22 костюма. Завтра утром я постараюсь остаться в постели. Моя семья снова уехала из города, но горничные дома, я не буду бояться, как это было на прошлой неделе. Я надеюсь найти письмо, когда вернусь домой. Пожалуйста, постарайся помнить, что я добрая и очень люблю тебя. Я совсем не писатель, а твой любящий и преданный друг[.]

Алина

Алине Бернштейн

Ричмонд, Вирджиния

Отель «Джефферсон»

Суббота 5 июня 1926 года

Моя дорогая,

Я приехал из Норфолка сегодня днем и нашел здесь твою телеграмму и письмо, которые меня очень обрадовали, особенно твои слова об одиночестве. Если ты хочешь подбодрить меня, пожалуйста, пиши мне почаще, рассказывая о том, что ты несчастна.