Читать книгу "Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма"

Позволь заверить тебя, что я пока не нашел ни горшка с золотом, ни радуги, те уголки Вирджинии, которые я видел в последние дни, были мокрыми. Ричмонд, к которому мое сердце привязалось с большой любовью, тоскливо пахнет туманом и дождем. Впрочем, «Джефферсон» хороший отель, что на Юге редкость (во Флориде и в Эшвилле наоборот). У меня просторная комната, сверкающая ванна, а после еды, подобной той, что была за обедом: жареная курица, суккоташ, жареные помидоры, кофе и пирог, надеюсь, я начну восстанавливать свое пошатнувшееся здоровье. Мой аппетит, как мне приятно верить, уже разыгрался.

Моя дорогая, поверь, мысль о том, что ты меня любишь, доставляет мне самое огромное удовольствие в жизни. Моя свирепая, тщеславная, эгоистичная натура, вечно жаждущая, погрузилась в покой, которого она никогда не знала, и пробудилось то лучшее, что есть во мне, моя великая способность к верности, если ты простишь мне говорить правду, эта нижняя и постоянная стойкость (единство посреди моих вечных перемен). Ты справедливо протестуешь против моих случайных насмешек над неверностью, но ты бы хотела, чтобы я, который так долго был скептиком, вдруг стал верующим. Собственно говоря, причина, по которой я так громко не верю, заключается в том, что я всегда и во все верил молча; зная теперь, что ничто не стоит такой веры, которая ищет сущности вещей, делая их не ложными, а такими, какими они должны были быть до того, как их испачкали, так что цветы становятся цветущими, музыка – великой, Норфолк – одним из лучших мест земли, а шлюха – расплавленным воском, который деформируется, но не может скрыть очертания первоначальной принцессы. Что остается делать мне, знающему все это и порой ненавидящему себя в душе за то, что я ничему не научился, кроме как продолжать жить в этой могучей тайной вере, а внешне защищаться насмешками? Я готов ко всему, либо возвыситься любовью, либо освятиться вероломством: нужно питаться и медом, и дёгтем. Или же, если меня обманут, всегда можно покачать головой, капризно улыбаясь, и перейти к кому-нибудь другому, тем самым создавая у других, как и у себя, убеждение, что это была манера, которой доблестно придерживались и в которую верили, пока она длилась, но теперь легко вытесняется другой, столь же реальной для данного времени, [И все же] кто скажет, что, если все обернется к лучшему, мой экстаз станет поэмой, а если к худшему, из моей боли (после периода зрелых воспоминаний и роста) я напишу книгу?

Я заканчиваю это письмо в воскресенье. Вечером я возвращаюсь домой. Ричмонд, конечно же, провалился. Единственная верность в этом мире, которая имеет значение, потому что это единственная верность, которая может выстоять (если ты проанализируешь это, то увидишь, что это правда), это верность мифу или призраку. А реальность сна не может быть повторно посещена. Я съел слишком много на ужин, и каждый раз, когда я произношу эпиграмму, я отрыгиваю ее на середине, это должно быть смешно в английской пьесе: «Мой дорогой Хилери (отрыжка)».

После обеда я читал Библию и «Хроники» Фруассара [рыцарские хроники Фруассара об Англии, Франции и Испании] о том, как сэр Оливер де Клиссон, констебль Франции, был в конце концов схвачен убийцами в полночь в Париже; как его ударили по голове и повалили с лошади на дверь булочной, проломили ее, вкатились внутрь и тем самым спасли ему жизнь; как Руфь прижимала свои груди к ступням Вооза, пока старик спал, а он проснулся и женился на ней; и о человеке по имени Бакбаккар.

Полагаю, ты усердно работаешь над этими совершенно убийственными «Фоллис». Я уверен, что ты не часто замечала, как плохая шутка бедного комика о своей жене, или о куске сыра, или о запрете на продажу [спиртного] принимается как плохая шутка, но как плохая шутка о плохой пьесе, или о плохой книге Майкла Арлена, [Популярный писатель того времени. С публикацией своего первого романа «Зеленая шляпа» в 1924 году Арлен мгновенно обрел славу. Его романы представляли высший мир общества] или о плохой постановке Театральной гильдии воспринимается грамотными янки не только как взрывной комизм, но и как тонкая и пронзительная сатира. Как закричат критики! Вулкотт [Александр Вулкотт (1887-1943) был драматическим критиком газеты «Нью-Йорк Уорлд» с 1925 по 1928 год и близким другом миссис Бернштейн. Он был известен своим язвительным остроумием.] со своим надутым языком блудницы «проказливый», «дерзский», «старый, что кости корреспондента» и так далее, а шестеро из них назовут это «превосходным дурачеством». Что ж, да благословит тебя Бог, и пусть глупцы процветают и множатся, но не надо, моя дорогая, хихикать над своей собственной плохой клоунадой. Давай оставим фальшивый смех как последнюю нечестность тиража «Циферблата» [самый известный литературный журнал 1920-х годов «Циферблат» поддерживал формализм в искусстве и литературе, против которого выступал Вулф] и всех остальных евреев «Phi Beta Kappa». [старейшее почётное студенческое общество]

Я не в дурном настроении, это всего лишь моя мягкая грубость.

Я пишу так много, потому что сегодня вечером экспедиция отправляется в пустыню, и, возможно, пройдут месяцы, прежде чем ты снова получишь от меня весточку. До свидания, моя дорогая, да благословит тебя Бог! Надеюсь, что у меня будут новости о тебе, когда я вернусь домой. Домой? Том

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Западная Семьдесят Седьмая улица, 333

[Бланк домашней канцелярии миссис Бернштейн. Она жила в этом просторном особняке с мужем и двумя детьми уже несколько лет]

Понедельник 9 утра [7 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Однажды ты сказала мне, что, когда уедешь, все будет как во сне. Это не так, ты реален, ты рядом со мной. Прошлой ночью у меня была бессонница, и я вела с тобой долгие прекрасные беседы. Ты был нежн, а твои волосы завивались, как у ангелов, как я их люблю. Я подумал, что лучше написать тебе сегодня утром, прежде чем отправиться в город. В театре все труднее найти свободное время и уединиться[.] Сейчас все очень суматошно[.] Я получила сегодня твое письмо из Норфолка и ставлю тебе хорошую оценку за то, что ты выдержала уговоры мальчика-посыльного по всем пунктам. Надеюсь, они сохранили телеграмму и письмо, которые я послала тебе в субботу в Ричмонд. Вероятно, ты добрался туда только в воскресенье. Когда мы снова будем вместе, я смогу заставить тебя понять это. Я полностью твоя, душой и телом.

В пятницу я заплатила за квартиру до 1 июля[.] Не думаю, что смогу выдержать содержание этого помещения в следующем году, хотя это прекрасная рабочая комната. Я постараюсь работать дома или в театре, или Бог знает где. Завтра я должна постараться выкроить время, чтобы заняться загранпаспортами. Я рассчитываю провести значительную часть отпуска, работая над твоим почерком. Как ты думаешь, я смогу тебя переучить? У нас будет полчаса каждое утро, скажем, с 8 до 8:30 или около того, а с 8:30 до девяти ты сможешь поквитаться со мной за поэтические тесты. Погода была невыразимо холодной и дождливой. Ты был бы несчастен, я надеюсь, что у тебя хотя бы светит солнце. Я уже два дня хожу на работу в свитере. Надеюсь, что в этот раз у тебя дома все будет лучше, и ты сможешь сохранять немного больше спокойствия. Пожалуйста, не пей много кукурузного виски. У сестры [Мейбл Уитон] тебя ждет целая гора писем [В мае Вулф написал сестре письмо, в котором спрашивал, сможет ли она приютить его, если он вернется домой в июне]. Надеюсь, она не будет встревожена. Надеюсь, ты все еще любишь меня, я люблю тебя – Алина.

23 июня 1926 года, Вулф отплыл в Европу на борту «Беренгарии». Незадолго до этого, миссис Бернштейн уехала по делам, и они воссоединились в Париже. Оказавшись в Париже, Вулф начал работать над автобиографическим очерком, который должен был стать романом «Взгляни на дом свой, Ангел». В течение шести недель он путешествовал с миссис Бернштейн по Франции и Англии. В Англии миссис Бернштейн работала над постановкой «Диббука» в Манчестере. Отсюда они на две недели отправились в Илкли, где Вулф продолжил работу над своим романом. После короткой поездки в Глазго, миссис Бернштейн отплыла в Нью-Йорк 19 августа, вместе с Терезой Хелберн, а Вулф поселился в Челси, где начал лихорадочно работать над своим романом. Он сделал перерыв только на десятидневный отпуск в Брюсселе в середине сентября и впервые побывал в Германии в декабре, а 18 декабря 1926 года, отплыл домой.

От Алин Бернштейн

На борту судна «Маджестик»

[Миссис Бернштейн отплыла на теплоходе «Маджестик» 19 августа и прибыла в Нью-Йорк 25 августа]

Воскресенье [22 августа 1926 года]

Мой дорогой,

Сегодня утром я слонялясь по радиоузлу в надежде получить от тебя весточку. Мы покинули Шербур в четверг, в 9:30 вечера, было очень тяжело, так плохо, что около двух часов я не могла ничего делать. Я чувствовала себя больной и очень слабой, и твоя радиограмма стала последним штрихом. Терри была для меня ангелом. [Тереза Хелберн была одним из директоров Театральной гильдии и одной из самых близких подруг миссис Бернштейн] Я спускаюсь в свою каюту, я вся извелась, бедняжка [Терри], у нее плохой попутчик, если говорить о компании. Я стараюсь думать о тебе на работе, но могу думать о тебе в других местах. Я вижу тебя снова и снова, как поезд, отъезжающий от станции. У меня все болит, потому что я не могу быть рядом с тобой, потому что я знаю, что ты чувствуешь. Ты любишь меня и скучаешь по мне, у тебя возникают эти ужасные мысли обо мне, а я ничего не могу сделать, находясь вдали... Я продолжу [письмо] завтра. От качки у меня сильно болит голова.

Понедельник

Это первый по-настоящему хороший день, я встала рано и попыталась сделать кое-какую работу, но ничего не вышло. Это будет разочарованием для Агнес[.] [Агнес Морган входила в совет директоров «Плейхауса» и была близкой подругой миссис Бернштейн]. Я боюсь, что подведу ее, если только завтра меня не посетит вдохновение, в чем я сомневаюсь. Не могу смотреть ей в глаза, после всех моих обещаний.

В день моего отъезда ты сказал, чтобы я помнила тебя только то, за что люблю тебя. Пожалуйста, дорогой, сделай то же самое для меня. Ради всего святого, не настраивай свое воображение против меня. Это несправедливо. Я не могу постоять за себя. С тех пор как я покинула тебя, не проходит и часа моего бодрствования, чтобы ты не присутствовал в моем сознании. Хотела бы я иметь какой-нибудь прибор, вроде бегущей строки, который мог бы общаться с тобой. Корабль упакован, и я почти схожу с ума от нервозности. Слава богу, осталось только два дня. Терри оставалась со мной в комнате во время некоторых приемов пищи, когда я не могла выйти в столовую. Она передает тебе привет и мечтает, чтобы ты был здесь. Ты бы поверил в это, если бы увидел, в каком я состоянии. В другой раз я напишу тебе обо всех знаменитостях на борту.

Если к завтрашнему дню у меня не будет идей, я отправлюсь домой и найду другого дизайнера... Может быть, я больше не смогу заниматься дизайном и стану уборщицей. Я приеду, устроюсь на работу в Англии и буду каждый день убирать твою комнату. Большую часть времени я вижу тебя так ясно, что почти могу взять тебя за руку. Спокойной ночи, дорогой. Храни тебя Господь[.] Алина

Алине Бернштейн

Челси, Лондон

Воскресное утро, 1 час ночи, 22 августа 1926 года

Моя дорогая,

Когда я пишу это, [письмо] я знаю, что ты где-то там, в бескрайних и волнующихся водах, и, поскольку время летит быстрее, чем твой корабль, ты на два-три часа ближе к утру, чем я. Здесь звездная ночь и великолепный лунный свет. Я только что вернулся с прогулки вдоль Темзы в Челси – там, где Уистлер любил ее рисовать. Я увидел мост, весь увешанный огнями, и понял, что это его мост. Там, где ты находишься – уже, я полагаю, за краем мира, как путник, исчезающий за холмом, так что если бы я мог видеть на 1500 миль вперед, ты бы потерялась – надеюсь, там есть лунный свет, звезды, и что ты ориентируешься по ним.

Сегодня утром я обнаружил твою телеграмму в «Американ Экспресс»; я немедленно отправился к Маркони на Стрэнд и ответил, он заверил меня, что ты получишь ответ в течение двух-трех часов. После этого я вернулся в «Кавендиш», собрал вещи, пообедал и приехал в Челси, где вчера снял две комнаты. Я оставил Рози Льюис, [Рози Льюис – молодая, пылкая и очаровательная, была владелицей отеля «Кавендиш», где остановился Вулф, и потрясающей поварихой. Ее история хорошо известна благодаря беллетризованной обработке в телесериале BBC «Герцогиня с Дюк-стрит»] по-прежнему бесцельно забрасывая меня приглашениями поехать с ней в деревню.

В четверг я ничего не нашел, но вчера утром приехал сюда и провел пять или шесть часов, осматривая это место. Это одно из самых очаровательных мест в Лондоне: я нашел много комнат и две квартиры, которые можно было покидать на любой срок, в одной из трех была прекрасная большая длинная комната, спальня, ванна и довольно большая кухня, прекрасно укомплектованная фарфором, за 2,5 гинеи в неделю. Все было обставлено, но мне пришлось бы платить за газ и электричество, а также нанимать женщину на пару часов в день, 9 долларов в час, чтобы она убиралась и готовила завтрак.

Моя врожденная любовь к заведениям так велика, что я могу это сделать.

Я считаю, что на данный момент у меня прекрасное расположение, я занимаю две комнаты (весь первый этаж) в доме на Веллингтон-Сквер. Все очень чисто и хорошо обставлено: Я плачу 45 шиллингов в неделю, обслуживание включено. Завтрак оплачивается дополнительно.

Я хожу в театр каждый вечер с тех пор, как ты уехала. После того как ушел твой поезд, я поднялся и посмотрел «Неужели это так?» Я видел его в Нью-Йорке, но решил, что разговоры о янки снова пойдут мне на пользу. Сегодня был последний вечер «Они знали, чего хотели»; я пошел, понимая, что это мой последний шанс увидеть получившего приз «Объединенного Левиафана». Кроме того, ты сказала мне, что это захватывающе. Я мог догадаться, что ты лжешь[.]

Не могу сказать, что чувствую себя хорошо, пока есть ощущение нереальности происходящего, но я справлюсь. Ночь или две мне снились тревожные сны; я только боялся повторения того ужасного прошлого, когда я был в отъезде, когда мой сон был населен монстрами; когда я видел сны и знал, что сплю, с моим разумом, рационально опирающимся на свое собственное безумие. Тогда мне чаще всего снились путешествия; в темной, но видимой вселенной, под светом, который никогда не падал ни на сушу, ни на океан, я пересекал призрачные и пустынные моря, одинокий пассажир призрачных кораблей; и всегда под водой раздавался далекий звук рога, а на американском берегу, как бы далеко он ни был, слышались ровные, но призрачные голоса друзей, которые у меня были, и врагов; Вечно возвышался Нью-Йорк со всем своим призрачным и бесшумным карнавалом звуков и движений, как бесплотный фантом, и мой неведомый дом, которого у меня никогда не было, но очертания которого были мне хорошо знакомы; И так я прошел, не теряя времени, через всю ужасную жизненность этого странного мира, где все шумит, но является призраком звука, где все формы и лица являются призраками людей, достаточно близких, чтобы прикоснуться, но невообразимо далеких, пока, вернувшись в агонии из места, которое я искал, снова путешествуя по призрачному морю, под неземным светом, я не проснулся с рукой на горле, чтобы воскликнуть: «Я достаточно путешествовал. Я больше не буду[.]».

Я заканчиваю это [письмо] в воскресенье. Еще один прекрасный день, ты находишься на расстоянии 300 миль. Сегодня утром я снова гулял у реки. Изгиб, прекрасные пролеты мостов, Бэйсуотерский парк и дома вдоль Чейн-Роу подняли мне настроение. Обслуживание здесь было великолепным, отец толстой леди, сердечный старик, принес мне чай. Я встал до девяти и позавтракал на снежной скатерти в своей комнате.

Не буду затягивать, поверь, я ни разу не напился; я выпил одно виски, меньше, чем когда мы были вместе. Кроме того, я получил четыре письма. На следующий день после твоего отъезда я получил весточку от Карлтона [Генри Фиск Карлтон, один из членов «47-ой Студии», преподавал вместе с Вулфом английский язык в Нью-Йоркском университете с 1925 по 1928 год] и моей матери. Его письмо, конечно, было бодрым, а в письме матери больше голосов из могилы, о возвращении домой моего очаровательного старшего брата по имени Фрэнк, которого только что увезли в больницу для лечения от виски и барбитала [Барбитал, использовался как снотворное средство]. Разумеется, есть и мучительный плач по поводу больничного счета, деньги и страдания смешались в своей обычной грязной выгребной яме.

В этой моей прекрасной гостиной есть полки для книг, уже набралось 75 или 100 томов, глубокое мягкое кресло для чтения, большой стол для еды и письма, шкаф для чайных принадлежностей: в моей спальне еще больше книг и еще больше шкафов. Все, что мне нужно, это чтобы кто-нибудь меня навестил.

Надеюсь, ты справляешься со своими замыслами для пьесы [«Укротитель львов», сатирическая басня Альфреда Савуара, открылась в «Плейхаусе» 8 октября 1926 года. Миссис Бернштейн создала декорации и костюмы. Эта пьеса стала одним из триумфов «Плейхауса»]. Я знаю, что ты справишься, потому что, несмотря на все, что ты говоришь, у тебя есть время для всего. Напиши мне, как только получишь это письмо, и сообщи, какие есть новости.

Сейчас я не могу писать хорошо. Так много вещей ушло, так много вещей должно уйти, которые мы считаем долговечными, три тысячи миль по воде, и все эти шумы и огни, местное зарево славы и беспорядка, которого там, кажется, так много. На фоне всего этого я буду звучать все слабее и слабее, и теперь, в одиночестве, я действительно уверен, что мое очарование не настолько заметно, чтобы его нельзя было улучшить, я прекрасно знаю, что вокруг есть более привлекательные личности; хотя иногда мне казалось, что я заслуживал немного большего от твоих друзей, от мисс Льюиссон и других, чем то доброе покровительство, которым было проникнуто их отношение ко мне. Возможно, именно это ты имеешь в виду, когда говоришь, что никто, кроме тебя, никогда не узнает, какой я замечательный; или что имела в виду Терри, когда сказала, что Дэй «боготворит меня» [Фредерик Дэй был другом Вулфа в 47-й Студии]. Но, возможно, он и еще несколько человек дали мне в прошлом убеждение несколько более объективное, не польщенное исключительно личными чувствами.

Что ж, я должен снова вывернуть свои внутренности наизнанку – на этот раз, надеюсь, успешно – возможно, это что-то вроде начала или конца для меня. Моя жизнь становится болезненной и неполноценной из-за отсутствия слуха. Но я не буду слишком болен, чтобы исцелить себя.

До свидания. Скоро я напишу тебе снова. В последние дни ты часто и много плакала, во мне больше мудрости, чем ты думаешь; я уже однажды проходил через эту изгородь. Я знаю, что мир, в котором нет веры, не так уж плох. Да благословит тебя Господь, моя дорогая.

Утро понедельника

Я пишу это [письмо]. Я не унываю. Мне хочется работать. Еще через два дня ты будешь в Нью-Йорке. Удачи тебе, дорогая, в твоих проектах. Помни обо мне немного.

Алине Бернштейн

[Лондон]

Четверг, 26 августа [1926 года]

Моя дорогая,

Я пишу это [письмо] ночью, но отправлю только завтра, когда получу твой ответ на телеграмму, которую я послал сегодня днем. Я получил твою телеграмму в два часа дня, когда ходил в «Америкэн Экспресс»; она озадачила и огорчила меня до крайности. Твое послание гласило: «Прибыла в больший отпуск». Я не мог понять, что значит «отпуск», я не знал, уезжаешь ли ты, или, что мне казалось вероятным, просишь меня уехать. Но если ты просила меня вернуться сейчас, то почему не сказала «Приезжай!» Надеюсь, завтра я узнаю об этом больше.

Если мне необходимо вернуться сейчас, ты можешь быть уверена, что я приеду. Кроме того, я не могу работать, если чувствую, что ты испытываешь острую, непреодолимую душевную или физическую боль. Не знаю, какие образы моей буйной жизни сложились у тебя с тех пор, как ты уехала, какими пьяными и развратными выходками я занимался[.] Ну что ж, вот письмо: по утрам я больше читаю и пишу; днем совершаю огромные прогулки, проходя огромные участки Ист-Энда, Майл-Энд-Роуд, Уайт-Чэпел, вчера я дошел пешком до Хэмпстед-Хита. Я возвращаюсь домой в семь или семь тридцать, принимаю ванну, сажусь на автобус до Пикадилли и Сохо, затем ужинаю. Позже я прохожу еще несколько миль при лунном свете. Потом возвращаюсь домой, немного пишу и ложусь спать. Старик приносит мне чай в 8:15 утра и газету; к девяти я выбрит, одет и сижу за столом в собственной гостиной. Я понимаю, что этим последним штрихом порчу свою историю, но, да поможет мне Бог, это правда!

А теперь, моя дорогая, внимательно послушай то, что я собираюсь тебе сказать. Я всеми силами старалась не думать об одиночестве. В настоящее время регулярность, с которой проходит моя жизнь, является неоценимым преимуществом. С тех пор как ты уехала, я твержу себе, что сделаю то, ради чего приехал, и вернусь домой. Я хочу это сделать. Набросок закончен. Думаю, с моей нынешней энергией я смогу дописать за два с половиной месяца. Я готов, я чувствую, что могу работать по несколько часов в день. Я страстно желаю, чтобы в этот период моей жизни я не отбросил полностью свою работу: иногда мне кажется, что мы раз за разом наносим ей жестокие удары. Я удивляюсь, почему, когда есть все остальное, мы не можем не вредить ей, а способствовать ей. В сегодняшнем послании было что-то такое упреждающее. Даже при цене в шиллинг за слово мне показалось, что ты могла бы быть немного более откровенна. На мгновение мне показалось, что это не совсем игра, мне вдруг показалось, что моя жизнь превратилась в нечто, что можно разбросать по импульсу желания... Послушай, моя дорогая, я не уклоняюсь; поверь мне, когда я говорю тебе, что никогда ты не получала так полно то, что я могу дать в виде преданности и привязанности; только во мне выросла некая стойкость, рожденная, как мне казалось, необходимостью, которая сделала меня готовым ждать. Похоже, ты не готова.

Алине Бернштейн

[27 августа 1926 года]

Я заканчиваю это [письмо] в пятницу днем[.] Сегодня я получил твое ответное письмо; после тяжелой ночи и дня оно принесло мне значительное облегчение. Повторяю, мне стало легче. Ибо я из тех искаженных натур, которые совершенно не могут смириться, узнав, что ты постоянно страдаешь от боли в животе или от зубной боли, но мгновенно успокаиваются, услышав, что это всего лишь душевная боль[.] Душевная боль, это тот универсальный сострадательный недуг, с которым сталкиваются женщины как раз в тот момент, когда они находят себе место. Впереди, я полагаю, новый сезон в Нью-Йорке. Как я уже говорил тебе в другом письме, между нами слишком много воды, мой приемник вещания работает не так далеко; кроме того, я сильно запутался во времени, ты на шесть часов раньше, а не на шесть часов позже. Это, конечно, полностью уничтожает всякую надежду на то, что я могу появиться внезапно, как дух, чтобы дать предупреждение или оставить проклятие, мне всегда придется продолжать готовиться к твоим полуденным приключениям в шесть часов вечера, а чтобы встретить твои полуночные часы, я должен буду не спать всю ночь. Полагаю, я могу с некоторой стойкостью ожидать, что меня обманут на той стороне Атлантики, пока я буду спать в своей постели на этой стороне, и осознаю твою измену только тогда, когда проснусь и обнаружу у себя рога, как у горного козла. Ты не должна возражать, это всего лишь моя маленькая шутка.

Я не хотел, чтобы твое сердце болело, моя дорогая, скорее, чтобы оно не забывало[.] Возможно, твои чувства в последние недели были слишком яркими, Патер называет это «рекогносцировочным изобилием», чтобы их хватило надолго. Я не знаю. Но я держусь за него как за последнее и лучшее, что у меня есть, чтобы продолжать жить; за то, что мне достаточно дорого, чтобы верить в это. Я не хочу видеть цвет твоей крови. Я хочу видеть цвет твоей веры и стойкости.

Да благословит тебя Господь, моя дорогая. Я буду писать очень часто, иногда каждый день. Как хочешь, а пока прощай. Том.

P.S. Я читаю «Кармину» Катулла. Вот одна (к Лесбии), которую ты, возможно, сможешь подобрать[:]

.... nox est perpetua una dormienda, da mi basia mille, deinde centum, dein mille altera, dein secunda centum, deinde usque altera mille, deinde centum, dein—etc etc etc. [Катулл, поэт I века до н. э. Цитата Вулфа взята из пятой строфы «Кармины». В переводе вся строфа звучит так:

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики, – что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!

Пусть восходят и вновь заходят звезды, —

Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется.

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста,

А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет, чтоб мы не знали,

Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,

Зная, сколько с тобой мы целовались.

Перевод Сергея Шивринского]

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

Четверг, 2 сентября 1926 года

Дорогой,

Я написала тебе сегодня, когда вышла из театра, а через полчаса после этого была дома и нашла твое письмо, которое ты действительно держал в своих дорогих руках. Сразу после ужина я поднялась к себе и легла в постель, чтобы побыть с тобой наедине. Весь день мне ужасно хотелось пообщаться с тобой, поэтому я послал телеграмму. На корабле не было луны, а если и была, то я ее не видела. Я рада, что ты хорошо устроился, для меня такое облегчение, что ты в приличном чистом месте, но твой рассказ о квартире с маленькой кухней просто сводит меня с ума. Сегодня я обедала в рыбном ресторане на Восьмой улице. Мне нужно было сделать кое-какие покупки в «Уонамейкерс». Все официанты поприветствовали меня, и владелец тоже. Один из официантов сказал, что очень грустно видеть меня одну, и спросил, не ушел ли ты и не оставил ли меня. Это было ужасно, я могла бы это предугадать, я была так глупа, что пошла туда, и, конечно, не смогла проглотить ни кусочка. Я больше никогда туда не пойду, если только ты не будешь со мной. Я бы хотела, чтобы ты любил меня. Том, дорогой, чтобы ты ни пережил в прошлом году за то время, что было до этого, я переживаю то же самое сейчас [Во время поездки Вулфа в Европу в 1925 году он влюбился в женщину по имени Хелен Хардинг, которая не ответила на его любовь]. Ты хотел быть любимым. Теперь ты любишь, и, боюсь, больше, чем когда-либо хотел. В твоем письме нет ни слова о том, что ты хотели бы увидеть меня снова. Ты был, что называется, объективен. Я знаю, что даже при самом сильном чувстве ко мне часть твоего сознания смотрела в будущее, в котором меня не было. Я снова и снова констатирую факты, пытаясь привести свой разум в порядок. Но когда факты или здравый смысл когда-либо оказывались лучше подобных вещей. Ты, молодой человек, я женщина средних лет, но это не дает мне ни легкости, ни смелости. Ты говоришь, что у меня есть место для всего, но сейчас у меня нет места ни для чего, кроме тебя. На этой неделе я справилась с работой, во многом благодаря Агнес. Это очень плохо, и все разочарованы. По возвращении мне пришлось несладко с Алисой и Ирен, я отказалась участвовать в следующей новой постановке[.] Они несправедливо обвинили меня в том, что в прошлом году я проталкивал свой собственный отдел, имея в виду, разумеется, мою собственную работу, и покрыла себя излишней славой. Я чувствовала себя подавленной и обиженной на жизнь в целом, поэтому я набросилась на них с дубиной, и мы все отправились домой с разбитыми головами, более или менее. Хелен и Агнес горячо встали на мою сторону. С тех пор я их не видела, занимаясь своей работой с Агнес и техническим персоналом. Уинтроп Эймс [продюсер Бродвея] прислал за мной вчера, я взялась за небольшую неинтересную работу для него, в надежде на то, что потом будет лучше. Надеюсь, я смогу выполнить ее достойно. Моя бедная голова совершенно не соображает. Я просто обязана приступить к работе завтра, иначе придется все бросить. Другая моя работа, связанная с дизайном одежды, приостановлена из-за всеобщей забастовки портных и работниц. Она длится уже восемь недель и пока не похоже, что скоро будет урегулирована. Но долго это продолжаться не может, мужчины и их семьи голодают и хотят вернуться обратно. Им очень хорошо платят, они работают в лучших условиях, получая от 60 до 95 долларов в неделю, легкий график работы и безупречные рабочие комнаты. Все делается, но волшебная вещь, которая все уладит, какой бы она ни была, я не хочу возвращаться к ним на некоторое время, вот что я тебе скажу. Я хочу вернуться к тебе, если ты согласишься, или, может быть, ты вернешься ко мне. Понимаешь, если бы я думала, что есть хоть какой-то шанс на это, я бы могла жить дальше. Я бы приехала к тебе прямо сейчас, но я никак не могу справиться с этим, только в конце года. Возможно, ты успеешь написать достаточно, если будешь очень много работать, и сможешь вернуться. Я рада, что ты получила весточку от Карлтона и мамы. Думаю, лучше получить весточку из дома, чем нет, даже если новости не очень хорошие. Не обращай внимания на их жалобы, мы напишем книгу и без них. Мне так хочется делать для тебя все полезные вещи, готовить, стирать, убирать (и гладить)[.] У меня больше нет ни сил, ни гордости, нет ничего, чего бы я не сделала, чтобы снова оказаться с тобой в одном месте[.] Дорогой, ответь мне на это [письмо] своей любящей добротой, как ты часто подходил ко мне после бурных событий. Или я прошу слишком многого, больше, чем ты хочешь. Челси прекрасен, мы должны были бы жить там вместе. Это волшебный район. Сегодня в театре я взяла старый экземпляр «Вог» (1915). Как ни странно, в нем были фотографии дома Уистлера, внутри и снаружи. Там была фотография его комнаты для рисования, два больших окна от пола до потолка, около 5-6 футов шириной каждое. Я никогда не говорила, что «Они знали, чего хотели» была захватывающей. Я сказал, что первый акт был интересным и довольно захватывающим, но все остальное было неправдоподобным и никуда не годилось. Еще один случай, когда ты неправильно меня цитируешь. Но я все равно тебя люблю. С тех пор как я вернулась домой, я не была в театре, фактически я только один раз сходила вечером после ужина, с Эдлой, чтобы посмотреть новый фильм под названием «Варьете». Местами хорошо, местами очень хорошо. Я читаю каждый вечер. Я купила экземпляр Платона в «Эвримэн» и читаю «Диалоги». Также книгу Честертона, которую я раньше не видела, еще одну об отце Брауне и немного Вальтера Скотта. Мне снова нравятся нью-йоркские газеты, новости кажутся мне более понятными, чем в английских газетах, это просто одна из тех глупых вещей, которые я не могу объяснить, но ты поймешь. Интересно, ты когда-нибудь чистил свой серый костюм? Пожалуйста, почисти. Чтобы ты ни делал, пожалуйста, пришли мне телеграмму в свой день рождения. Элис Бейкер [подруга миссис Бернштейн] только что позвонила мне, что она собирается взять нашу квартиру на Восьмой улице, чтобы жить в ней, и хочет, чтобы я использовала ее для работы в дневное время. Я не смогу зайти туда снова, чтобы спасти свою жизнь. Я не понимаю, как она сможет там жить, если только там не будет сделано много чего интересного. Я попросила принести в мою комнату большое фиолетовое кресло, чтобы никто не мог в нем сидеть. Я постараюсь работать дома, хотя сейчас здесь плохое освещение, так как за нами возвышается здание. Вся задняя часть дома теперь неприветлива. Семья хотела уехать, но я уговорил их остаться еще на сезон. Ты знаешь, что твои книги так и не пришли из Бостона. Конечно, я храню все вещи, которые вы оставили мне. Я видела, как все убирали в погреб перед отплытием. Благослови тебя Господь, мой дорогой. Держи себя в порядке. Пиши, когда можешь, пиши, что чувствуешь, даже если это не то, что я хочу услышать. Я думала, что я самая сильная женщина в мире.