Читать книгу "Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма"

Позволь заверить тебя, что я пока не нашел ни горшка с золотом, ни радуги, те уголки Вирджинии, которые я видел в последние дни, были мокрыми. Ричмонд, к которому мое сердце привязалось с большой любовью, тоскливо пахнет туманом и дождем. Впрочем, «Джефферсон» хороший отель, что на Юге редкость (во Флориде и в Эшвилле наоборот). У меня просторная комната, сверкающая ванна, а после еды, подобной той, что была за обедом: жареная курица, суккоташ, жареные помидоры, кофе и пирог, надеюсь, я начну восстанавливать свое пошатнувшееся здоровье. Мой аппетит, как мне приятно верить, уже разыгрался.

Моя дорогая, поверь, мысль о том, что ты меня любишь, доставляет мне самое огромное удовольствие в жизни. Моя свирепая, тщеславная, эгоистичная натура, вечно жаждущая, погрузилась в покой, которого она никогда не знала, и пробудилось то лучшее, что есть во мне, моя великая способность к верности, если ты простишь мне говорить правду, эта нижняя и постоянная стойкость (единство посреди моих вечных перемен). Ты справедливо протестуешь против моих случайных насмешек над неверностью, но ты бы хотела, чтобы я, который так долго был скептиком, вдруг стал верующим. Собственно говоря, причина, по которой я так громко не верю, заключается в том, что я всегда и во все верил молча; зная теперь, что ничто не стоит такой веры, которая ищет сущности вещей, делая их не ложными, а такими, какими они должны были быть до того, как их испачкали, так что цветы становятся цветущими, музыка – великой, Норфолк – одним из лучших мест земли, а шлюха – расплавленным воском, который деформируется, но не может скрыть очертания первоначальной принцессы. Что остается делать мне, знающему все это и порой ненавидящему себя в душе за то, что я ничему не научился, кроме как продолжать жить в этой могучей тайной вере, а внешне защищаться насмешками? Я готов ко всему, либо возвыситься любовью, либо освятиться вероломством: нужно питаться и медом, и дёгтем. Или же, если меня обманут, всегда можно покачать головой, капризно улыбаясь, и перейти к кому-нибудь другому, тем самым создавая у других, как и у себя, убеждение, что это была манера, которой доблестно придерживались и в которую верили, пока она длилась, но теперь легко вытесняется другой, столь же реальной для данного времени, [И все же] кто скажет, что, если все обернется к лучшему, мой экстаз станет поэмой, а если к худшему, из моей боли (после периода зрелых воспоминаний и роста) я напишу книгу?

Я заканчиваю это письмо в воскресенье. Вечером я возвращаюсь домой. Ричмонд, конечно же, провалился. Единственная верность в этом мире, которая имеет значение, потому что это единственная верность, которая может выстоять (если ты проанализируешь это, то увидишь, что это правда), это верность мифу или призраку. А реальность сна не может быть повторно посещена. Я съел слишком много на ужин, и каждый раз, когда я произношу эпиграмму, я отрыгиваю ее на середине, это должно быть смешно в английской пьесе: «Мой дорогой Хилери (отрыжка)».

После обеда я читал Библию и «Хроники» Фруассара [рыцарские хроники Фруассара об Англии, Франции и Испании] о том, как сэр Оливер де Клиссон, констебль Франции, был в конце концов схвачен убийцами в полночь в Париже; как его ударили по голове и повалили с лошади на дверь булочной, проломили ее, вкатились внутрь и тем самым спасли ему жизнь; как Руфь прижимала свои груди к ступням Вооза, пока старик спал, а он проснулся и женился на ней; и о человеке по имени Бакбаккар.

Полагаю, ты усердно работаешь над этими совершенно убийственными «Фоллис». Я уверен, что ты не часто замечала, как плохая шутка бедного комика о своей жене, или о куске сыра, или о запрете на продажу [спиртного] принимается как плохая шутка, но как плохая шутка о плохой пьесе, или о плохой книге Майкла Арлена, [Популярный писатель того времени. С публикацией своего первого романа «Зеленая шляпа» в 1924 году Арлен мгновенно обрел славу. Его романы представляли высший мир общества] или о плохой постановке Театральной гильдии воспринимается грамотными янки не только как взрывной комизм, но и как тонкая и пронзительная сатира. Как закричат критики! Вулкотт [Александр Вулкотт (1887-1943) был драматическим критиком газеты «Нью-Йорк Уорлд» с 1925 по 1928 год и близким другом миссис Бернштейн. Он был известен своим язвительным остроумием.] со своим надутым языком блудницы «проказливый», «дерзский», «старый, что кости корреспондента» и так далее, а шестеро из них назовут это «превосходным дурачеством». Что ж, да благословит тебя Бог, и пусть глупцы процветают и множатся, но не надо, моя дорогая, хихикать над своей собственной плохой клоунадой. Давай оставим фальшивый смех как последнюю нечестность тиража «Циферблата» [самый известный литературный журнал 1920-х годов «Циферблат» поддерживал формализм в искусстве и литературе, против которого выступал Вулф] и всех остальных евреев «Phi Beta Kappa». [Старейшее почётное студенческое общество.]

Я не в дурном настроении, это всего лишь моя мягкая грубость.

Я пишу так много, потому что сегодня вечером экспедиция отправляется в пустыню, и, возможно, пройдут месяцы, прежде чем ты снова получишь от меня весточку. До свидания, моя дорогая, да благословит тебя Бог! Надеюсь, что у меня будут новости о тебе, когда я вернусь домой. Домой? Том