Читать книгу "Один счастливый день"

Анна Озеркова. Извини, что ты кричишь
Один счастливый день

О ней:

Анна Озеркова – искусствовед, основатель литературного клуба

#i_see_spb_literature, библиотекарь Эрмитажа, куратор художественных выставок. Окончила факультет теории и истории искусства Академии художеств.

С 2017 года организует литературные вечера, вернув в Петербург моду на книжные клубы. Пишет свой первый роман. С недавних пор получает приглашения курировать художественные выставки. Свои тексты на них подписывает псевдонимом «Р.», делая их частью мира героини своего первого романа.

Если закрыть глаза во время бодрствования, можно увидеть одну типовую скамейку. Над этой скамейкой навек повисли жестокие слова. Улицы выстланы оброненными пионами из громадного букета. А в другой год укутаны срезанными ветками шиповника. Бледные мокрые от прошедшего дождя пионы не помещаются в руках. Ветки шиповника по всей дороге куда ни глянь. Обернись: уже нет ничего. Пустая дорога и ночь. Ждешь когда рассветет. Упаковываешь в коробки книги. Коробки потом сгорели во время пожара. А после обычный мотылек пыльцой нарисовал воспоминание о тех событиях. Или не мотылек вовсе. Мокрый от росы куст олеандра зацепился за шею.

В какой-то момент визуальное перестало удовлетворять. Мало живописи, фотографии, реального пейзажа (исключение составляет, пожалуй, мастерский карандашный рисунок). Нужны сопутствующие слова, скорее прочитанные или произнесенные, чем услышанные, чтобы не рождались неврозы и рецидивирующие ретриты. Нужна книга или без дураков умный живой разговор. Нужен смех, который закрепит яркость момента. Нужны слезы, которые не вечны. И опять – нужна по большей части лишь книга, которая запрограммирует момент на попадание в стопку долговечных воспоминаний. Хорошая книга – верный товарищ, она вторит нашим мыслям, порой спорит, но чаще примиряет с окружающим безумием. В детстве мы читаем под одеялом с фонариком, чтобы не будить домашних, а потом всю жизнь читаем в моменты, когда кончается терпение. С нами случаются ужасные асоциальные провалы, когда больше нет сил находиться среди людей. Тогда можно прямо сейчас начать читать. Помню, как читала Достоевского по пути от Воронцовского парка в Алупке до пляжа и обратно, помню, как читала «Перебои в смерти» в Пьемонте, что-то из Елинек на Селигере, «Черного принца» в Индии. Когда книга дочитана, поднимаешь голову и все-таки ищешь глазами умного собеседника.

* * *

Л. сидел на полу и ничего не делал. После долгого отсутствия он старался прийти в себя от ужаса. Дом казался чужим и, честно говоря, отвратительным. Чужая берлога с кучей ненужных вещей. Вежливость позволила ему снизить степень раздражения до почти незаметного для Р. Но все же она тоже сидела на полу и старалась справиться с охватившим ее отчаянием.

Л. встал и пошел ставить чай, третий раз за последние двадцать минут нажав на кнопку чайника. Ему хотелось быть в другом месте и хотелось, чтобы она была в другом месте со всеми этими ненужными ему вещами. Первый вариант чуть вежливее. Нужно успокоиться. Он вспомнил старый фильм, в котором герою нужно было надеть скафандр с розовой жидкостью и начать дышать через нее. Героя охватила паника, но потом он смог успокоиться и приноровился дышать. Л. почувствовал приступ метафизической тошноты. Прокипятил воду в чайнике еще один раз. Ему хотелось остаться одному, чтобы спокойно убрать на полки вещи после поездки, спокойно растянуться на диване с новой книгой в руках. Хотелось принять душ, куда ему принесут свежее полотенце, а потом сразу скроются из виду. Не хотелось других глаз, не хотелось отягощающих чувств.

Р. с трудом встала с пола и огляделась. Дом и правда выглядел растрепанным. Почему было не прибраться накануне. Ведь все два месяца разлуки она ежедневно мыла пол, она это помнит. Может, все-таки пойти к доктору? Пусть скажет, что с ней не так. Р. постоянно испытывала чувство усталости. Взбодрить ее мог разве что бокал вина. Именно поэтому она отказалась от алкоголя совсем. Загадала себе попробовать почувствовать радость без искусственного источника. Счастья не было. И с каждым днем все сложнее становилось скрывать свое безразличие от окружающих.

Ко всему прочему Р. стала хуже видеть, но намеренно не носила очки. Она решила погрузить в туман и внутреннюю и внешнюю жизнь. Л. вышел из душа и слегка задел ее плечо, когда проходил мимо. Через четыре часа он ушел «немного пройтись». Электронный браслет подсказывал, что до нормы ему не доставало четырех тысяч шагов.

Когда щелкнул входной замок, Р. осталась одна. Медленно она подняла глаза на картину над диваном. Он кричит на меня каждое утро. Мужчина с картины. Она поняла это одним обыкновенным утром. Тогда они совсем недавно переехали в новую квартиру в самом центре Петербурга в дом, куда, бывало, заходил Пушкин, и где двумя столетиями ранее находился литературный клуб.

Он кричит на меня, вдруг осознала Р. и побежала в их домашнюю библиотеку. Схватила с полки большой альбом с карандашными студиями, и почти сразу книга раскрылась на кричащем мужчине Леонардо. Один в один с головой, которую она разглядела в витиеватых мазках картины. Если у нее когда-нибудь будет ребенок, он будет гладить ее по руке и говорить: «Извини, что ты кричишь, мама».

Вымотанная больше, чем сама осознавала, Р. любила подолгу всматриваться в абстракцию над диваном. Холст был большого формата, квадратный. Р. четко видела на нем голову кричащего человека с разинутым ртом и глазом полным чувств. Р. переложила фарфоровую чашку с кофе в другую руку, отошла подальше и склонив голову на бок закусила внутреннюю сторону щеки. Он кричит. Она кричит. Ее мама кричит. Дети будут кричать. Внутри нее кричит. Только муж не кричит и просит окружающих тоже этого не делать. А мужчина на картине кричит. Орет. Попробовав смахнуть закрепившийся образ, Р. в уме начала расспрашивать будущую дочь о том, что та видит на холсте. Дочка переложит фаянсовую чашку из руки в руку, встанет рядом с мамой и, недолго думая, начнет перечислять. Вот здесь фея в окне, здесь ленивец, здесь обнаженная женщина, здесь куст.

На следующее утро, сидя на чашкой кофе, она вновь была сбита вихрем крика. На нее кричал мужчина с картины. В застывшем ужасе гримаса вечного отчаяния или возмущения. Р. попыталась оценить чувства, которые вызывала в ней картина. И тут она узнала поднимающуюся в ней злость и следом почувствовала себя, как ни странно, счастливой. Впервые за несколько недель. Да, она была счастлива. Крик, лишь незаконными маленькими всплесками вырывавшийся из ее груди, наконец нашел законный выход через глаза. Она смотрела на картину и видела гения. Гений смотрел на нее и кричал. Проснись и иди. Беги. Я посторожу дом. Плыть уже мало.

У Р. возникло ощущение, что вот прямо сейчас придет прилив энергии. Сейчас можно будет написать. Расслабиться и отдать клавиатуре право источника радости. Р. почувствовала приятное покалывание в пальцах и начала стучать по пыльным (нельзя делать такие большие перерывы) клавишам. Музыка с улицы подхлестывала и мотивировала перешагнуть через страх.

Можно ли быть мастером миниатюры. Только так и никак иначе она оценивала свой вклад. Я не отниму слишком много вашего внимания. Прошу прощения за беспокойство. Заранее благодарю за ответ. Ток в пальцах не исчез через обычные пятнадцать минут, и в ней в тысячный раз поднялась надежда, что в этот раз будет иначе. Было же что сказать. Было же чем поддержать других. Сердце одновременно болело и ликовало. Болело за пережитое. Ликовало… гордилось тем, что не остановилось ни в один из тех дней, когда они смотрели на нее с особенной ненавистью. Мастер миниатюры, подкуй блоху. Разреши себе радоваться своему умению. Представь, что ты просто развлекаешься. Представь, что цели нет. Пыль на клавишах скатывалась мелкими неприятными катышками, создавая у Р. все новые сомнения в своих способностях. Ничего не будет. У тебя ничего не получится, Левша. Ты даже не левша. Тебя переучили еще в дошкольном возрасте. И все же. Разреши себе радоваться. Тебя никто не накажет за минутное счастье. В твоем распоряжении мгновение. Закрой глаза и почувствуй смысл. Чем больше смысла ты почувствуешь, тем больше его будет привнесено в твое будущее. Ты важна. Ла-ла. Себе ты важна. Справляйся изящно.

Подобные мысли посещали Р. исключительно в Петербурге. Родной город не давал расслабить мозг и отдаться эйфории эстетов. Вернувшись сюда, ей пришлось подвергнуть сложившиеся установки сомнению. Конечно, существовал определенный круг людей, которым пришлось бы по вкусу то, что Р. хотелось описать. Они получат вдохновение и начнут создавать что-то поважнее. Почему бы и нет. Временами она умела оказывать влияние на других.

Мастер миниатюры. Но не афоризмы. Не дай бог афоризмы. Нанизывать строчки. Оттачивать мастерство.

В Петербурге Р. мало вспоминала Родос. Слишком плотным был воздух. Здесь обострялись насущные дела. Можно было ткнуть пальцем в человека и найти десять точек соприкосновения. Скучно становилось редко. Скука не была проблемой. Р. было почти всегда интересно и совсем всегда грустно.

Заманчиво нафантазировать себя писателем, который по-настоящему издал хорошую книгу. Не очень большую и не совсем женскую. Роман о чувствах современного человека. Книго-бальзам, который кого-то утешит. Сколько слез. Хотя слезам Р. была благодарна. Слезы вдохновляли и напоминали ей о том, что мир реален. Мир реален, ау! Кроме текста есть что-то еще. Кроме текста можно бежать. Можно дышать в шею кому-то с приятным запахом. И потом снова текст.

Сколько умных разговоров она вела за последний год? Два? Три? Обрывки умностей в череде панических заявлений. Почему-то формат лекций на отстраненные темы ей нравился намного сильнее. Стоило человеку заговорить в приватной беседе, как он терял свою силу. Как могла, она стремилась сохранить за собеседником ауру таинственности, не расспрашивала его о личном, старалась остаться в поле отстраненного разговора. Бережно хранила собеседников, дозировала их и берегла на будущее.

Удивить себя. Это то, что ей предстояло сделать. Написать большой текст. А вдруг получится. А вдруг получится хорошо? Собрать в одном месте слова и понять, в какую сторону бежать, чтобы не сделать круг. Ей очень хотелось гордиться собой. Не чтобы гордились другие, а чтобы она сама радовалась удавшемуся замыслу и его реализации. Р. смаковала прозрачный имбирь на языке. Второй по счету стакан лимонада был призван охранять боевой настрой начинающего писателя. Именно так ее представили на одной из осенних вечеринок. Достаточно быть названным. Для них. А тебе нужна книжка на прилавке. Давайте зададимся целью, загадаем желание. Не получится. А вдруг. Только, пожалуйста, без личных драм.

* * *

Греция. Год 2009 или около того. Море с оттенком узо, разбеленное, растворенное, кричит. Глушит, глушит, и вдруг замолкает: ведет диалог через кисти твоих рук, что рассекают гладь воды. Ты плывешь от берега далеко-далеко, спокойная, с улыбкой в полуприкрытых глазах. Тебе так хорошо, как только может быть. Ты цветное стеклышко в калейдоскопе. Ты часть упорядоченного витража.

Но вот приходит срок. И ты уже не внутри трубки, а снаружи. Ты как тот индеец, что мнил себя сначала очень маленьким, а потом вырос, пролетая над гнездом кукушки. Ты сильно больше, ты та, кто держит калейдоскоп в руках. Тебе поворачивать трубку, тебе отвечать за полученный узами узо узор.

* * *

Дневниковая запись Л.

Помню, как мне было досадно и непонятно, как себя вести. Р. ленилась поливать орхидею в гостиной. Ленилась одергивать тяжелые шторы из бронзовой парчи. Ленилась снимать макияж перед сном. Ленилась есть, ограничиваясь чашкой кофе с молоком утром и стаканом холодной воды с лимоном пополудни. Она не ела, почти не выходила на улицу и не делала телефонных звонков. Тем сентябрем мне казалось, что она выпустила из своих тонких пальцев шнурок, который обычно служил страховкой на самой вершине ее жизни. Было видно, что ей скучны окружающие. По привычке Р. все еще продевала в уши маленькие элегантные пуссеты, помню бессменную нитку жемчуга, душилась восточными пенталигонс и держала спину подчеркнуто прямо. Выдавали ее глаза, безразличные, казалось, ко всему на свете. На меня она тогда не смотрела. Рассеянно вела взгляд сквозь предметы, специально-милым голосом здоровалась по утрам, хватала с плиты кофеварку, первую попавшуюся фарфоровую чашку, молоко, смешивала кофейный напиток, кивала головой и исчезала в кабинете. В нашем горном доме на Родосе неделями стояла тишина. Я старался с головой уйти в работу для издательства, слушал музыку в наушниках и перечитывал «Мандарины» Симоны. Сей час, спустя 27 лет, я все еще холодею, вспоминая тот тихий, будто крик в подушку, стук рассыпавшегося жемчужного колье. Кроме прыгающих и катящихся по паркету жемчужин, других звуков не последовало. Она не кинулась их собирать. Наверное, так и стояла, оглушенная собственным безразличием. Думаю, что в тот момент, да, возможно, именно тогда она решилась на то, чтобы рассказать им правду. Потому что ей не было больно. Ей было все равно.

* * *

С самого раннего детства я ощущала себя бабушкой. Всегда думала про внуков, боялась, что их и не будет вовсе. В пятом классе учительница сказала: «Ну понятно. Все читают детские книжки, а ты, как всегда, бабушкины: «Вино из одуванчиков» Бредбери». Потом, после смерти дедушки, был переезд к бабушке и счастливые годы свободы, перемежаемые наставлениями. Впервые в жизни у меня появилась своя комната. Свое пространство, в которое можно было пускать, а можно не пускать. Обычное и привычное состояние для сверстников до этого было мне неведомо. Прежде я всегда делила пространство еще с кем-то из членов семьи. А сейчас целая комната с запирающейся дверью. Какой подарок и какой контекст. В тот первый день после переезда я щелкала по кнопочному Сименсу, переписываясь с приятелем: «Лежу на немецкой кровати черного дерева среди цветастых обоев и смотрю на лампочку Ильича. Немного грущу, но очень круто».

Комната, в которой я была счастлива. Свободно могла раскидывать вещи и плакать. Могла радоваться, принимать гостей. Но самый счастливый день я хорошо помню. Тогда услышала по радио «Waiting for the miracle» Леонарда Коэна, и совпавшее настроение накинулось на меня мощным и безусловным потоком творчества. Начинала я осторожно. Сначала накрасила ногти голубым цветом. Потом зажгла свечку, которую помнила с детства и которую забрала с собой при переезде. Села прямо на ковер и начала писать от руки в ежедневник. Получались стихотворные строки. Странно. Неужели можно вот так просто нагло изобразить из себя поэта. Я писала и писала. Проматывая в голове строки вновь услышанной песни. Черной ручкой прямым без наклона почерком я выводила строка за строкой без правок. Почему-то текст сам собой появлялся в голове, а рука только записывала его. Получилось стихотворение о юношеской любви. Как странно в бабушкиной квартире без особого состояния влюбленности, лишь тоскуя по кому-то из ушедшего прошлого, писать стихи. Не бог весть какие. Дурацкие скорее. Девчачьи. Кто не пишет в 18 лет. Я провела на ковре несколько часов. Свеча догорела. Ничего себе. Много лет видела ее, протирала с нее пыль, и тут она догорела.

Человек приходит в этот мир одиноким, одиноким и уйдет. С самого раннего детства я держала в уме надежду умереть когда-нибудь в старости в счастливый момент подъема, а не на старых простынях, как Бунин, например. Молила уйти в хороший момент, когда внуки будут при деле, дела в порядке, а счет в банке не равен сумме, необходимой на собственные похороны. В наследство любимым – большое сердце, истерзанное самой собой в юности, успокоившееся потом и следящее за тем, чтобы все ощущалось спокойно. Мечтала навести порядок когда-то потом. Сейчас жалко тратить на это время.

* * *

В тринадцать лет Р. еще жила в Петербурге. Раз в неделю она спускалась в метро и ехала до станции Горьковская. Три станции до Технологического института, пересадка, еще три станции. По дороге до дома Графини нужно было прорепетировать рассказ на английском, вставив в него наибольшее количество новых слов из последних прочитанных глав. Ей всегда было легче заранее проговорить про себя рассказ, тогда на уроке удавалось обойтись без запинок. Но что еще ей нравилось в этих поездках в метро, так это смотреть на свое обобщенное отражение в темных стеклах с надписью «не прислоняться» и мечтать. Сама с собой она договаривалась так: три станции на мечты, потом три станции на подготовку урока. Таким же образом распределялось время на улице. Мечтать до угла Австрийской и Мира, повторять урок после поворота до двери квартиры Графини. Занятия проходили по четвергам. Р. любила их до глубины души. Говорить, говорить, бесконечно говорить о литературе на английском. Приносить с собой тетрадь с выписанными столбиками слов с переводом. Обычно она переводила слова сама, но в самые загруженные дни ей без просьб помогала мама. Р. просыпалась утром и находила в тетради пять-шесть-семь страниц с переведенными мамой словами. Р. хватала рюкзак и бежала в школу, а потом на метро, чтобы прийти к Графине и с невероятным удовольствием целый час пересказывать главы из Голсуорси, дю Морье или Мердок. После занятия она любила вый ти на улицу и подставить разгоряченное от непривычного в других обстоятельствах долгого говорения лицо снегопаду. Зимой почти всегда шел снег. Она глубоко вдыхала воздух, испытывая облегчение, и улыбалась одними глазами: всю обратную дорогу домой можно мечтать оба отрезка пути до метро, все шесть станций, две троллейбусные остановки и два темных сквера. Мечтать свободно и теперь заслуженно. Наме(ч)тав себе жизнь до пожилого возраста графини, Р. доезжала до дома, поднималась на свой этаж, ужинала, делала уроки и ныряла в кровать с неоконченной книгой. Она и без закладок помнила место, где остановилась. Карандашом подчеркивала слова, которые утром на переменке в школе выпишет в тетрадь. Ближе к четырем утра глаза начинали слипаться и Р. засыпала на диване, уткнувшись носом в закрученный валиком коричневый ковер, свисавший со стены. Ей начинали сниться сны про путешествия и гигантских людей, про великие открытия в области искусства, но однажды приснился кот на коленях у Графини. Как-будто половину занятия они просидели в ожидании пока он, заболевший, не уснет вечным сном. Графиня гладила кота длинными сухими пальцами со слегка заостренными ногтями и смотрела на Р. прозрачными глазами сквозь толстые линзы изящных очков. Р. слышала, как от дыхания Графини исходил легкий запах мелиссы. Вдыхала его, смотрела то на кота, то на Графиню и тут проснулась на поляне среди мелиссы. Были лето и следующая книга с зажатым между страниц пальцем.

* * *

Веселиться не стыдно, только если грустить не запрещают. Р. сидела на коленях, пригнувшись к земле – в красном лифе и папиных старых джинсах, привезенных из Австралии. Лицом касалась листьев, что опали с деревьев. На спине сидело множество комаров, и ей было очень больно. Парень ругался с ней уже третий час, приревновав к своему другу. Она не могла поверить, что все оскорбления и обвинения адресованы ей. Неужели ее настолько не видно, что можно вещать такие тупиковые клише? Комары изводили спину и обнаженные руки, садились на лицо и в волосы. Она расчесывала укусы, плакала и не уходила. Так прошло довольно много времени, прежде чем она вернулась к костру и своей компании. Выйдя на поляну, она увидела несколько пар глаз, которые в один момент стали чужими. Они не были ее друзьями. Они не дорожили ей, а она не дорожила ими. Через десять минут из леса вышел ее молодой человек, мрачный и молчаливый. Какой красивый, подумала она, и какой заложник своей головы. По дороге к станции они оба молчали. Она больше не проронила ни слова в этот вечер. Войдя в вагон метро, Р. была уверена, что их отношениям настал конец. Через четыре станции он протянул к ней кулак, раскрыл его, а там лежали серебряные серьги-кольца с черной эмалью. «Ладно, прости, я перегнул палку. Вот твои серьги. Ты отшвырнула их в лесу». Она молча смотрела на него: «Да, мы с тобой, конечно, попытаемся еще, потому что я тебя люблю. Хотя уже знаю, что мы разойдемся. Ведь сегодня комары, как коршуны, склевали мою вторую кожу. И теперь я – это я».

* * *

Солипс-счастье чувствовать себя то центром, то микрочастицей Вселенной. Ощущать себя то большим, то очень маленьким (как у Кизи или у Апдайка), помнить про условность времени (Томас Манн). Счастье – находиться в гармонии со своей смертью. Знать, что уйдешь сам и что застанешь уход многих. Помнить про условность многих понятий и не быть рабом этих условностей. Брать от существующего мира лучшее для себя, быть с умными людьми, поддерживать талантливых знакомых, принимать щедрый поток возможностей, которые окружают и ширятся. Не обижаться ни на кого и по возможности не обижать. Просить прощения или молчать. Не кричать. Следить за уровнем смеха. Хорошо понимать, что категория счастья не является мерой вещей для всех людей, что даже среди близких есть те, кто находится в постоянном поиске истины. Что есть те, для кого правда одна, и те, кому ты неинтересен. Принимать обстоятельства и бороться за свои желания. Не предавать себя, чтобы не стать в один день равнодушным и скучающим. В детстве папа мне сказал: «Ты же понимаешь, что культура в целом и искусство – наш единственный путь к спасению».

Так я стала ценителем счастья. Радуюсь моментам. В личной жизни, в карьере, в работе, в общении с друзьями. Наблюдаю за своими состояниями, но продвигаюсь осторожно, не увлекаясь хорошо известными или запрещенными способами быть счастливым. Периодически проверяю вечные ценности, радуюсь личному счастью и когда в новостях спокойное время без войны и катаклизмов. Личное счастье понятно. Его берегут и стараются не слишком о нем распространяться. Счастье в работе – это праздник интеллекта, моменты, когда удается преуспеть, найти умное и изящное решение задаче. Счастье во взаимоотношениях со своими старшими родственниками, с родителями и бабушками и дедушками. Принятие смерти, преодоление боли. Гармоничный нейтралитет с теми, с кем кардинально отличается видение мира.

Общение с друзьями – отдельная важная задача для счастья. Поддерживать связь, сохранять смех, веселиться и сохранять доверие, когда можешь доверить тайны, поделиться заботами. У друзей своя жизнь и свои взгляды. Часто происходит отдаление или раскол. Люди отдаляются и, как в замедленной съемке, имеют право успеть проанализировать, стоит ли протягивать руку и возвращать к себе, или процесс логичен и бог с ним, пусть уходит. У меня очень большой круг общения, есть очень близкие друзья. Я регулярно звоню с вопросом «ну что там?». Иногда перестаю звонить. Быстрый кофе, телефонный разговор, послать букет цветов, просто подумать. Самое важное – семья: муж и дети. Отдельно рабочие проекты. Отдельно новые знакомства. Отдельно внутренний мир. Мир книг. Мир фильмов. Мир музыки. Мир изобразительного искусства. Мир театра. Мир прогулок по городу. Мир спорта. Бег. Плавание. Учеба. Отражение в зеркале. Преодоление. Счастливый день у меня почти каждый. Но понимаю я это задним умом. Вспоминая путь, который не состоялся бы без тех ошибок, слез и разбитых сердец. Сердца биты, что по черепкам ступать. Тогда счастье, что все позади. Счастье, что мы живы.

Вспоминаю историю на море, когда мои маленькие дети оказались запертыми в герметично закрытом доме на горе в деревне. Ставни закрыты, окна не выбить. И я на закате босиком в комбинезоне в горох. Бегаю по округе и раскачиваю машины, чтобы сработала сигнализация. Тогда никто не вышел на крики о помощи. Далеко не сразу, спустя бесконечность, на горизонте показались два велосипедиста, и я от страха бегло, но сбивчиво заговорила с ними на итальянском. Я объяснила, что произошло и что мне нужна помощь. Сначала решения не находилось. Нужно было взламывать дверь, вызывать кого – то. Счастье, что я знала наизусть номер телефона мужа. Попросила мобильный у этих итальянцев и позвонила ему в Лондон, так же сбивчиво описав ситуацию. Только через несколько минут разговора мне пришло решение, что нужно звонить Марии, помощнице по хозяйству, которая живет в соседнем городке от нас и у которой есть запасные ключи. Муж позвонил ей через третьи руки, и еще через 40 минут она приехала с ключами. Детям было три месяца и два года. Младшая спала на нашей кровати без бортиков. Старшая смотрела мультики на айпаде, который чудом стоял на зарядке и не мог разрядиться, тем самым дав ребенку шанс осознать ситуацию и испугаться. В какой-то момент младшая заплакала, и старшая побежала к ней. Плач прекратился, и это были самые страшные пятнадцать минут. Ведь я не знала, не видела, что там происходит. Старшая из ожидаемой всеми нами из литературы ревности могла фатально навредить сестре. И вот в доме загорается свет. Значит, помощница приехала и отперла дверь с другой стороны здания. Она идет ко мне. Вижу ее через прозрачную заднюю дверь. Отпирает. Мы бежим в спальню. Помощница сначала невольно загораживает от меня детей, а потом я вижу, что все целы, все живы. Все в порядке. Старшая сидит на кровати рядом с младшей сестрой, которая привычно болтает в воздухе руками и ногами. Помню, что сначала обняла не детей. Я обняла помощницу. Мы посмотрели друг другу в глаза: в них читалось облегчение. Мы все вернулись в гостиную, я чередовала благодарности с паузами для нормализации голоса, а она по пути, меня это поразило, поправляла разбросанные по дому тапочки и диванные подушки. Мы мгновенно переключились на насущные вопросы. Помощница в этот же вечер должна была поехать в аэропорт и встретить мою маму, которая прилетала на пару недель, чтобы мне помочь. И хотя я думала, что мне не нужна помощь, а я просто хочу устроить отпуск маме, которая уже не первый год ухаживает за моей 90-летней бабушкой и которая давно не видела моря, этот вечер запертой жизни показал, как сильно я устала и как сама того не осознавая нуждалась в помощи. Нуждалась в возможности плыть, не прислушиваясь к тому, проснулся ли младенец, не утонет ли двухлетний ребенок. Хотелось плыть для себя самой, той внутренней меня, для кого счастье – это момент осознания. Осознания, которое приходит в воде, когда руки разгребают воду.

Мама приехала около двух часов ночи. Я ничего не стала рассказывать про потрясения того вечера. Как могла изящно накрыла на стол, поставив перед мамой все любимые ей лакомства, налила приветственный коктейль с узо и сделала совместную фотографию улыбающихся нас. Обычно мы никогда не фотографируемся. Мама снова улыбнулась: «Можно я сразу в бассейн, ничего? Я так сильно хочу поплавать». В этот момент я моментально бесспорно и безусловно стала счастливой. Мама жаждала того же самого, что и я. Она понимала, как плыть по своей жизни, держа равновесие и не бояться воды. Она знала, как открывается дверь в свою внутреннюю империю, в свой Дом Пиранези. А я, ее дочь, смотрела на нее и точно знала, что счастье – это эйфория невесомости при ощутимом весе, не зависящая от времени и легкости предоставленной жизни.

* * *

По Борхесу историй всего четыре, и сколько бы времени нам ни осталось – мы будем пересказывать их – в том или ином виде. Наша мечта о счастье – это литературный ретрит с бессмертными книгами. Но все же Книга может сделать тебя умнее и не может в одиночку сделать абсолютно счастливым. Радость чтения нуждается в свидетеле. А счастливый момент – когда поднимаешь глаза от книги и видишь собеседника, способного понять твое литературное переживание. Того, кто может оценить твою литературную шутку. Книга – не повод для сухого смолл-тока на мероприятии, а возможность для полноценного знакомства. Внутренняя империя, которая призрачными нитями связывает тебя с общей для вас с собеседником реальностью.

У читателя борхесовского толка любая книга не случайна. Если она есть в доме, значит она по-настоящему нужна. Либо прочитана и служит напоминанием или инструментом для умственной деятельности, или еще не прочитана и пригодится в будущем. Близки моему сердцу те издания, которые не просто выполняют информационную функцию. Я внимательно отношусь к тем книгам, которые задерживаются в моей душевной библиотеке.

* * *

В какой-то момент сон стал рваным, полифазным. Р. стала просыпаться и бродить по дому, по саду, читая биографию Борхеса и слушая в наушниках любимый диск «Танго», который тоже оказался борхесовским, потому что Пьяццолла в 1965 году написал музыку на его стихотворения. Борхес переводил Вирджинию Вулф, размышляла Р., гадая, что он привнес в эти переводы. В Греции ей стали сниться красочные сны о людях в необычных драматичных или поэтичных обстоятельствах. Чем-то походит на магические рассказы Борхеса. Ей снится бабушка: шьет платье из старинных кружевных лоскутов, булавки держит во рту, как при жизни. Молчаливая молодая труженица. Снятся друзья на пороге важных изменений. Благодаря Борхесу Р. поняла маленькую деталь: литература как сон, которым можно управлять, осознанное сновидение таким простым методом.

Что-то произошло, когда стягивали ленты венца на затылке Р. Она вспомнила себя семнадцатилетнюю. Темный гулкий сводчатый коридор. Ученица, для которой все преисполнено громогласной важности. Знания светятся, только руку протяни. Вот сейчас ей в пальцы вложат инструменты. Они в-с-е знают. Они научат. На первом этаже рядом с винтовой лестницей и сейчас можно посмотреться в живое зеркало. В юности, проходя мимо, она каждый раз видела в отражении свое будущее. Теперь Р. и правда стала тем будущим, которое смотрит изнутри зеркала на себя прежнюю. Она внутри зеркала, как Оля и Яло в Королевстве выросших неидеальными людей. Есть вероятность, что и другие, кто смотрелся в то громадное зеркало в дубовой резной раме, приворожены и сновидчествуют свою юность. Пусть они увидят инструменты, пусть проснутся, пусть занимаются поисками, а не шарлатанством.

Натерты до сального блеска слова вокруг. Пошлыми в бесхитростных устах становятся правды и формулы смыслов. Душный пафос переставших искать людей.

Р. открывает глаза, прислушиваясь, спит ли дом. Дом спит. Поскрипывают половицы, пока она собирается и идет вниз. Случайно шумно отпирает дверь, мощная волна ароматного жара бьет в лицо. Спускается в сад с высокого крыльца и открывает калитку. Цикады криком провожают до ворот. Р. начинает бежать. По сторонам и позади остаются звуки пробуждающихся людей, звуки включенных чайников, заведенных моторов и оживающего городка. Внешних голосов не слышно. Но в голове сначала совсем тихо, а потом все громче и яснее начинается разговор. Переговариваются запертые желания. Еще пара-тройка километров, и они найдут свою тропинку к реализации. Появится план. Добежав до смотровой площадки, она улыбнулась. Перед ней далеко внизу простирается море. Сегодня она поедет на берег с мужем и детьми. Плавание – подходящий процесс для принятия решений. Тихий плеск от раздвигаемой руками воды подбадривает и создает созерцательное настроение. Неплохой способ, чтобы посмотреть на себя со стороны. Момент, когда ты один на один с неотфильтрованным собой.