Читать книгу "Неопознанная педагогика. Красноярский край. Человек вверх тормашками из деревни Караульной"

Страна будущего

Я зашёл в школу. Она называлась не гимназия, а просто общеобразовательная средняя школа № 1 г. Енисейска. Необычайно крутая школьная лестница. Ступеньки овальной формы, стёршиеся от ходивших по ним ботинок. «Я бы не советовала эту лестницу вообще трогать. Это не что иное, как время» – сказала мне завуч Нелля Михайловна Дьякова, которую я до этого встретил в пустой чистой школе и битый час мучил насчёт истории – зачем нужна эта история, как они её используют. «Ну, лестницу используем, наверное» – усмехнулась завуч. Но какие крутые ступеньки! – сказал я. «Мы привыкли. Нам кажется, так хорошо – ответила она. – По ним Нансен шёл…»

Сам Фритьоф Нансен, великий исследователь Арктики? В 1913 году он шёл, оказывается, по этим ступенькам, заходил в классы и здоровался с мальчиками, «здоровыми, весёлыми и бодрыми на вид», как он позже напишет в книге «Страна будущего».

Книга – о России, о Сибири.

О тех, кто в тот памятный день собрались в рекреационном зале этой мужской гимназии, и Нансен рассказывал им о путешествии к северному полюсу на «Фраме» в 1898 г., и показывал на большой карте, как они шли вдоль северного берега их великой Сибири, а потом носились во льдах.

«…Я говорил им по-английски, дети не понимали ни слова, но Востротин переводил им мой рассказ, и они, по-видимому, были заинтересованы и рады нашему посещению, которое длилось три часа. Всех учеников распустили на этот день, когда мы уехали, они гурьбой высыпали на улицу и побежали домой. Вот кому наш приезд, наверное, доставил истинное удовольствие».

Я ПОДНЯЛСЯ по ступенькам крутой школьной лестницы, по которой поднимался Нансен, открыл дверь и вошёл в тот самый зал, где он выступал, и где ждали меня сейчас другие дети. И по другому поводу. Проект, который реализовывали эти дети, ученики одного класса, назывался совершенно не в духе Нансена: «Изгнанные в Сибирь глазами потомков», и в нём эти мальчики и девочки рассказывали историю своих родных, репрессированных и сосланных в Красноярский край в 30-40-е годы двадцатого века.

И карта, которую они показали мне – тех же, в сущности, мест – была картой не путешествия, а конвоя, перемещения репрессированных из мест проживания в места отбывания ссылки. Из Москвы, Казани, Саратова, Кургана, Читы, посёлка Волчихи Алтайского края они «шли и шли, окружённые конвоем, бесконечные эти обозы, из снежной степи появляясь и в снежную степь уходя…»

То так, по Солженицыну, то по-другому, по Цветаевой дети откомментировали эту карту. «Есть на карте место/Взглянешь – кровь в лицо!/ Бьётся в муке крестной/ Каждое сельцо/»

Маленькая брошюра, которую ученики набрали на компьютере вместе с молодой учительницей истории – об этих местах, «сельцах». Использовали устные источники, воспоминания, семейные архивы. Я спросил детей: как отнеслись к этому ваши родные, бабушки, дедушки? Заинтересованно, ответили дети.

Кто-то из дедушек и прадедушек живёт ещё дальше на севере, правнуки им написали и они ответили. А иногда некому было отвечать, и дети отвечали за них.

«Это был 1937 год. В один обычный день подошёл ко мне председатель, Селиванов Николай, и спрашивает: «Что, Устин, как у тебя дела, как работается?» А я ему отвечаю: «Да как работается – плохо. Трудодни не платят – бедствуем»

На следующий день меня забрали, я даже не успел собрать с собой какие-нибудь вещи. И осталась моя Евгения с четырьмя детьми. Нас везли, как я понял, дальше на север, в Норильск. Холод, голод… Некоторые даже не выдержали и замёрзли. А оставшихся в живых расстреляли, в том числе и меня…»

Аня Стыжных, 10 класс – от лица своего прадеда Мизонова У.П.

МЫ СЕЛИ с ребятами на стулья в этом зале, где выступал Фритьоф Нансен, только лицом не к двери, а к окну – за сто лет изменился интерьер. И я задал детям, семерым девочкам и одному мальчику, этот затёртый, слишком общий вопрос, хотя знал, что на него нет вразумительного ответа – зачем знать историю? И более конкретные вопросы: что вы испытываете сегодня – злость? смирение? Досаду, обиду, горячую ненависть?

Они ответили по-разному.

«Конечно, – сказала одна, – я уже не помню, как там было, да и какая разница – но чаще всего возникает чувство горечи. Ведь они ничего не делали. За что – в Сибирь?» «Почему не в Крым» – усмехнулась завуч, тоже из ссыльных. – «А у меня, – сказала другая ученица, – ощущение не то, что печали глубокой, да, обидно, досадно, но всё-таки я оказалась здесь, среди таких же потомков как я…» – «Нет, правда, не было бы ссылки – не основали бы нашу деревню Шайтанку, где встретились мои бабушка и дедушка, и меня бы не было» – «А я думаю – чем ближе к тому времени, тем ощутимее боль, печаль, а чем дальше, тем слабее. Мой прадедушка озлобился, а его сыновья уже не были озлоблены, дедушка потом вернулся в село и стал председателем колхоза. И до сих пор у меня нет плохого чувства к нашей родине, даже к Советскому Союзу, который у нас был»

«А мне, например, стыдно за свою страну, – сказала одна из учениц, – что она могла так поступать с людьми. Когда я разговариваю с дедушкой, он плачет…»

Мы с завучем Неллей Михайловной спросили ребят, как они думают, в каком состоянии находились их прадеды, когда валили лес, тащили волокушу? Могли бы действительно вредить, и это было бы правильно, – этому строю, а они честно работали, достойно жили. Что ими двигало. Может быть, страх двигал? «Мне кажется, – ответил мальчик, – что страха не было. Бояться уже нечего было. Куда дальше?»

Вот и я думаю о том же, применительно к сегодняшнему. Ещё есть, чего нам бояться, и мы испытаем все стадии страха до последней – или уже нам бояться нечего? Хочу вместе с детьми понять, что чувствовали тогда их предки, не могли не чувствовать – слова, фальшивки, статьи УК РФ могут быть другие, а чувства… Местная партийная ячейка недовольна: не так в школе воспитывают! Не на тех примерах… «А детям будете передавать?» – спросил я ребят. – «Дети должны учится на примере родителей – засмеялись они. – Мы это для детей и делаем»

В педучилище, где преподаёт их учительница истории, прошла конференция «Культура и ссылка», и там, рассказали мне ученики, были другие ребята, из других школ и поселений, подобные нам, они тоже записывают про своих родственников, и мы им предложили войти в альманах и объединиться. «…Пережив и приняв боль родных как свою, – пишут ученики в своём исследовании, – мы иначе смотрим на историю. Прошлое позволило нам ощутить корни, соотнести свою жизнь с другими масштабами. Будущее зависит уже не от старших поколений, а от нас, которым сегодня по 14–15 лет».

Сибирь, страна будущего…

На прощанье я спросил про школьную уборщицу, жену Будённого, и дети рассказали – это был их самый первый проект – что да, в их школе, действительно, работала Ольга Стефановна Михайлова-Будённая, вторая жена легендарного маршала-героя. Красивая женщина, талантливая певица Большого театра. После ареста она двадцать лет отсидела в лагерях, и в сорок седьмом была сослана в Енисейск. Находилась в школе на должности сторожихи и уборщицы, пройдя двухнедельный испытательный срок (сохранился приказ по школе № 75, параграф 2). Как рассказывают знавшие её, Ольга Стефановна ни с кем не общалась, кроме секретаря школы, тоже ссыльной. Часто делала маски на лицо. Первое время, поселившись в городе, ходила в белом костюме, в перчатках до локтя, на неё обращали внимание. Отдушиной для неё был енисейский театр, куда она приходила при параде, а жители в фуфайках (это был народный театр).

Другим запомнилось как Будённая несла охапку дров, уже в фуфайке, ей тяжело было… Ещё рассказывали, как однажды Анна Ефимовна Цветкова, тогдашний директор, пришла в школу и услышала как Будённая играет на фортепиано. Увидев директора, та упала на колени и просила прощения… Та же Анна Ефимовна рассказывала, что Будённая просила разрешения преподавать в школе французский; директор сообщила в НКВД, и ей отказали.

Ещё ученики обнаружили, что в 1949–1951 годах Будённая жила на квартире у Геры Яковлевны Безруких. Получала посылки от племянников – одежду и продукты. Была ещё не сломлена. Но уже тогда у неё стала развиваться психическая болезнь, из старых простыней она шила шляпки, и написала донос, что хозяйка – купчиха. Её выгнали из квартиры. Она сломалась, попала в психиатрическую больницу… «Не было известно ни одному музею, – сообщили мне ребята, – это наше открытие».

«А Будённый, как он на это реагировал?» – спросил я. – «Он женился в третий раз» – сказал мальчик.

Другие авторитеты

…Кошки, собаки, полная луна, ближе к Енисею перевёрнутые днищами вверх лодки. Какие-то реликтовые учреждения: «Енисейский архив», «Спасательная станция на водах»… «Подразделение судебных приставов», во дворе – огромная куча нарубленных и наколотых дров.

И неспешно прогуливающиеся под руку бабки с пожилыми дочками… Невероятно, немыслимо, наверное, нигде, кроме как тут, провинциально одетые люди. Что за прелесть!

Длинные – в ширину дома – лавочки под окнами. Запах дерева, дыма, самовара…

Щёлкаю фотоаппаратом там и тут.

Разбитое окно старинного дома на фоне луны. Или – наоборот? Проходят двое ребят и девчонка: «И нас снимите!» Давайте. Обнимаются на фоне луны, у разбитого окна. Иду дальше. Они уже сидят на заборе у автобусной остановки. «А когда выйдет газета? В понедельник?»

Хотел ответить: «В том веке»…

ПРОМЫШЛЕННОСТИ нет, самое крупное предприятие – баня. Зато есть объединение местной творческой интеллигенции. Литературная газета «Глагол». Альманах «Перезвон»… Выпускает его живущий в Енисейске писатель Алексей Бондаренко. Внешне он чем-то напомнил мне Владимира Солоухина, которого я видел когда-то в клубе железнодорожников, в знаменитом в своё время литобъединении «Магистраль» – в чёрной тройке с тростью со здоровенным набалдашником и простодушной, хитроватой владимирской физиономией. Бондаренко такой же самородок, таёжный охотник, хотя был и председателем сельсовета, а теперь советник районного главы. «По культуре?» – спросил я. – Нет, говорят, вообще советник. Обижен на Москву, где провинциальных писателей, говорит он, не жалуют. Издал два тома трилогии «Государева вотчина» – исторического романа об освоении Сибири, сейчас пишет третий… Ходил на охоту с Виктором Петровичем Астафьевым, которого считает своим другом и учителем.

Вообще, тема провинциальной интеллигенции – чрезвычайно интересна. В городах побольше – этот не сильно престижный слой перемешан с другими, оттеснён новорусской «элитой», а в таких как Енисейск, может быть, за неимением элиты, остаётся в неприкосновенности.

Здесь знают каждого в лицо и, оценив однажды, поддерживают авторитет. Власть районного уровня, показалось мне, больше дорожит своей интеллигенцией. Объяснить, почему это так, не берусь, может быть, просто знают друг друга с детства…

Прожив неделю, я уже знал, что надо встретиться со священником, отцом Геннадием Фастом, можно сказать, духовником Енисейска, обязательно, сказали мне, без него ваши впечатления будут неполными. К сожалению, не удалось. Но тема осталась.

Глава 2
Школа с православным уклоном

Я бы не взялся за эту тонкую тему в другом месте. Но тут одиннадцать церквей на маленький городок, не пройдёшь мимо. Место, «намоленное» за четыре столетия арестантами, спецпереселенцами, прихожанами, вписанными в Синодик Успенской церкви. Среди них старец-мученик, купец, учитель, основатель метеорологической станции…

В советские времена одна-единственная церковь служила на необъятном пространстве от Транссибирской магистрали до Ледовитого океана. Теперь в Сибири, как везде, оживление православной жизни, пока ещё, слава Богу, отделённой от власти. Потому что нет ничего ужаснее и циничней чекиста, стоящего на показ в храме со свечкой, и воинственного атеиста, требующего внедрить в школы Закон Божий.

Задник для вечности

Двадцать лет он был учителем, теперь – свободный художник. Выглядит замечательно – с длинной окладистой бородой. «Вы меня, вижу, – говорит, – постарше будете?» (а я его лет на десять моложе). Жизненные принципы: человек должен придти к Богу, обладать прекрасным здоровьем, образовываться и трудиться. Говорит, что с тех пор, как пришёл к вере, по-другому стал общаться с людьми и детей воспитывать. И писать работы стал по-другому.

«Смотрите – показывает на задник, – обычно на холстах пишут, а я – на дереве. Почему? Вот, посмотрите, я это писал в восемьдесят шестом году, двадцать лет прошло – что с холстом стало? Поглядите на свет, видите, – дыры, «крокиморы?»

Поясняет: разрушение холста и грунта ведёт к разрушению красочного слоя. Работа темнеет: была работа весёлая, а прошло время – потемнела, погасла. А задник доски сделан из кедра – и этого не происходит, доска, говорит, меня переживёт.

Доска с вензелем: «Анатолий Иванович Лебедев».

Там же, на заднике, в «ковчежке» – даёт информацию о себе.

«Этот задник немножко отличает меня от массы».

Зачем он это делает – не знает. Сложный путь? Сложный. Чтобы изготовить одну доску, требуется от трёх до пяти лет. Вот, показывает, наволока наносится шпателем, зачищается, высушивается, потом надо тонировать, воск в скипидаре – около сорока операций. Для чего? «Хотя пишу, – говорит, – быстро. Эту картинку – дня два. А кедровый задник делаю годами».

Многие говорят: хотим вашу работу иметь, но стоит дорого – напишите на холсте или на ДВП… Ну, приходится идти навстречу… Дома его работ практически нет. Все уходят. Или покупают, или на выставках. «А что это за рамы висят?» (на стенах комнаты – пустые рамы, прямоугольные, овальные). «Они просто ждут своего заказчика»

Происходит это так. Приходят: «Анатолий Иванович, мне бы что-нибудь весеннее, чтобы черёмуха цвела»

Или – нам бы старые домишки, архитектуру города.

Хорошо, говорит он, и спрашивает заказчика про раму: вам такой овал годится? Или такой?

Пустые рамы висят, отдыхают, ждут заказчика. А, может быть, говорит, я завтра поеду, напишу пейзаж и вставлю в раму. Вот это написал по велению души. И это по велению. А это вот отдыхает…

«Ну, вот, допустим, у меня у дочери свадьба. Как сыграть пенсионеру? Я нахожу богатого человека и продаю картину в полцены. Сказать, что творчества себя лишаю – нет…

Один раз приходят: Анатолий Иванович, нарисуйте, чтобы было озеро, гуси плавали, горы, и лыжник вышел – ну, абсурд, бабка одна попросила. Я ей озеро с лебедем, а она – горы с лыжником…

А так, обычно, просят реальность. Прежнему губернатору Лебедю подарил весну в овале, а нынешнему, Хлопонину – зимний пейзаж.

Лебедь «Весну» сразу увидел и говорит: можешь мне продать эту картину? А Лебедев ему отвечает: у меня, мол, желание – подарить. Нет, говорит тот, мне для дела, назови цену… Удивился: ну, ты мало свой труд ценишь. И прибавил… А Хлопонин, говорит Лебедев, ничего не сказал, просто взял…

Пейзажи родного края.

Вид из окна своего дома. Старый Енисейск. Водичка бежит по устью. Деревня Прутовая…

А это место реальное, говорит, но вот эта часть – фантазия, на озере храма нет, это моё желание. «Место реальное?» – «Да, Монастырское святое озеро… В двадцатые годы тут были умучены, утоплены несколько монахов. Три года озеро не замерзало. И однажды один монах всплыл, попытались люди приблизиться – ушёл на дно. И так несколько раз. Это реальный факт. Потом озеро стало замерзать. Но когда на том месте построили санаторий, он, в одночасье, сгорел…

Теперь собираются часовню ставить.

«Я, – рассказывает Лебедев, – там крестился в сентябре. И – с чудом. Со мной вместе крестился монах из Грузии. Его в детстве просто покропили водичкой. А он хотел – по-настоящему. Подвязался в скитах Грузии, Володя этот, а там встретил друга отца Геннадия, и тот направил сюда. И вот как только мы вошли в воду, пошёл такой сильный град – знамение, какое, ещё не знаю, – откроется. Вышли на берег – опять засверкало солнце. И ощущения холода никакого. А на Крещении, 19 января, вышел на снег, окатил себя водой – чудо, тепло. И сыну Максиму – а ну, давай, снимай штаны – и его окатил. Благодать, тепло. Чудеса. И так ощущаю на себе чудеса, – говорит Анатолий Иванович, – удивительно…»

Родился он на северном прииске. Закончил пединститут, худграф, семнадцать лет работал в школе, семь в художественной – директором, был главным художником города. Теперь свободен, независим ни от кого, кроме Бога самого. Живёт в старом доме, тесновато. Но ему помогли: администрация города купила несколько картин, и на эти деньги приобрели новый дом, вон, показывает, напротив…

Многие картины, где работал, дарил Усть-Кемской школе, Стрелковской, в православной гимназии. Есть в выставочном зале Лесосибирска.

А это жена, её работы, она к миниатюре довлела…

О жене, рано ушедшей из жизни, мы не говорили. Но в местном альманахе «Перезвон» я прочёл очерк «Двое» – о супругах Анатолии и Людмиле Лебедевых, она была его ученицей, и тоже, как и муж, учила детей живописи, и писала стихи («Любовь – итог всех мудрствований жизни, единственный наш выход и спасенье/Любить людей, свет солнца, ветер быстрый – вот жизни нашей вечное движенье…») На фотографии эти двое: он сидит на стуле, уже немолодой, а она, молодая – стоит, чуть сзади, положив руку ему на плечо – как одно целое…

«А ребята, ученики ваши, – спрашиваю, есть интересные?» – «Да, – называет, – Петя Дьяченко, дизайнер в закрытом городе, Гетте Андрей, архитектор в Барнауле, есть в Харькове ученица – главный хранитель национального музея… Все приезжают, это радует…»Теперь считается одним из столпов местной культуры, а вообще-то, говорит, я всегда был неудобным человеком.

Отовсюду выгоняли. Не выполнял требований, не писал плакаты. В школе – сплошные экспромты… Если выглядывало солнышко, брал учеников и шёл на улицу. Прочёл, как в Японии идут уроки созерцания, дети смотрят, как бежит вода, цветёт сакура. Вздохнул. И стал поступать точно так же.

Включал музыку на уроке, и у меня, говорит, кроме Вивальди и карандаша не было ничего. И было всё, взрыв. Многие – у них уже бороды седее его, не забыли: «Анатолий Иванович, а вы помните?»

…Это вот мои последние два отпрыска явились, говорит он про детей, заглянувших в комнату. У него их семеро: старшему сорок, младшему четырнадцать… «Так что у нас тут, в Сибири, есть потенции…»

Картины художника из Енисейска – в Европе, Америке, Японии… Иногда знакомые приезжают, рассказывают: видели в холле у президента компании. Это приятно, говорит он, но важнее, когда в храме.

Он ведь теперь иконописец.

Вначале был Святоспасский мужской монастырь, потом

Малобельский (этот я видел – в селе Малo-Белое – деревянный, светлый, весной, когда заливает – храм оказывается на острове), в Коргино, в Лесосибирске – громадный Крестовоздвиженский собор. В гимназической церкви делал иконостас, в Подтесово резал царские врата, где школа имени Астафьева (Поздней я соображу, что почти во всех городках и сёлах, где я побывал в школах, стояли храмы, которые расписывал учитель-иконописец Анатолий Иванович Лебедев)

«Я делаю роскрыш – основы иконы, а Юлька Сарычева, моя ученица – пишет…»

Анатолий Иванович проводит меня в мастерскую и показывает свои вечные ценности.

«Вот, посмотрите, это Житие Святых я приобрёл у мальчиков, которые тянут из дома всё, чтобы купить себе радость минутную…»

В этом православном крае он – единственный специалист по иконам. Его приглашают, он изучает, делает оценку…

А его ученик Костя Пименов освоил тайну техники старинной фрески в Оптиной пустыне, сделал фрагмент (там их учат), содрал со стены и привёз учителю. Для меня, говорит Лебедев, это радость, конечно. Другая ученица, делает пасхальные яйца. А это, вообще, чудеса – панорама г. Енисейска, старинного и теперешнего – тоже работа ученика.

Большую куклу, очень похожую на него – сделала невестка-кукловод. Кукла одета в рубаху-косоворотку с кистью, что соответствует действительности. «Я люблю в таких ходить – говорит Лебедев, – есть, вон, праздничная косоворотка, будничная, красная пасхальная, чёрная – постная, и торжественная, и повседневная… В них очень удобно и к моей бороде подходит, а одену галстук – как коза буду. Хотя, вообще, я – белая ворона. Отец Геннадий сказал: это хорошо, что белая ворона, плохо, если была бы чёрная…»

ВО ДВОРЕ дома – его главное производство: «задников для вечности». Он не пилит, а колет – гора щепы. То, что отколет, у него будет лежать в сарайчике, без солнца, только на ветру, на сквозняке, здесь процесс начинается. А потом – два года в штабеле, выкрашенное, и в бане, там доска высыхает. В мастерской она привыкает к температуре, человеческому дыханию. Потом в доме планшеты висят полгода. Потом начинает грунтовать. Поэтому – срок три года.

«А иконописцы-женщины раньше были?» – спрашиваю, имея в виду его ученицу. – «Матушка Юлиания жила в 50-70-е, в самые времена гонения. А сегодня Юльку благословили писать в двадцать лет… Естественно, она не пишет, когда рожает, или когда женские дела – тогда и в храм не ходит. А так, если соблюдает чистоту, писать иконы может и монашенка, и замужняя, и девица…»

Поговорили об иконах, которые плачут. В Казачинске одна слеза потекла, другая вытекла – две слезинки. Состав не понятен. А в Подтесовском храме, где они с Юлькой делали царские врата – стена мироточит…

Дела очень интересные для меня начались, говорит Анатолий Иванович. Новая жизнь. Хотя, бывает, грешишь, в праздник иногда выпьешь, поругаешься, кого-то осудишь… Мирские всполохи. А всё это не надо делать. Икону писать – чистоту человеческую надо иметь хотя бы в помыслах, и всё будет получаться.

«Вот только, – показал он вокруг себя, – не успеваю – огород, двор…»

Я попросил его на прощанье стать в воротах. Так и сфотографировал.