Читать книгу "Мельница ангелов"

Глава 6

Хогарт прогуливался по кафетерию Больницы императрицы Елизаветы, где раньше Абель Островский возглавлял отделение неврологии и Институт физической медицины. Было уже четыре часа дня, и его желудок урчанием напомнил о себе. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и огляделся.

По информации Габи, в ночь убийства Островский сделал всего два звонка: в 17:30 со стационарного телефона семье Зайдль и пять минут спустя со своего мобильного – на автоответчик Курта.

К этому времени Хогарт уже успел позвонить семье Зайдль, поговорил с матерью и выяснил, что ее сын Эдуард работает архивариусом в Больнице императрицы Елизаветы. Эдди, как она его называла, как раз был на дежурстве, и после разговора Хогарт немедленно выехал.

Теперь он стоял в кафетерии больницы в поисках мужчины около тридцати лет, с высоким лбом и черными как смоль волосами, который, по словам портье, только что пошел выпить кофе. В обеденном зале сидело множество пациентов с костылями, в инвалидных креслах или со штативами для капельницы. В воздухе пахло кофе и выпечкой, тихая музыка из радиоприемника заглушалась разговорами пациентов и их посетителей. Когда Хогарт заметил в нише мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, который соответствовал описанию Зайдля, он направился к нему. Под больничной курткой на молодом человеке была выцветшая футболка с логотипом группы Slipknot.

– Меня зовут Петер Хогарт. У вас есть минутка? – Не дожидаясь ответа, он сел за стол.

Эдди Зайдль уставился на банку пепси Хогарта.

– Эта штука разъест ваш кишечник, как термиты деревянный столб.

– Моя бывшая девушка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, – пояснил Хогарт.

Эдди на мгновение окинул его недоверчивым взглядом.

– Понятно. Приятного аппетита.

– Я здесь из-за примара Островского.

Эдди приподнял бровь.

– Долго же вы добирались.

Долго? Хогарт покрутил банку в пальцах, стараясь не выдать своего удивления.

– Я позвонил в участок еще утром, как только прочитал в газете об убийстве. – Эдди отодвинул пустую кофейную чашку и подался вперед. – Это правда, что там пишут? Ну, про жуткие порезы и… настоящую бойню?

– Я не могу это комментировать, – ответил Хогарт.

Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт из криминальной полиции и пришел проверить наводку, поскольку даже не попросил предъявить удостоверение.

Эдди провел пальцами по трехдневной щетине, более густой на подбородке. Он не был похож на человека, который до сих пор живет с матерью. Хотя кто-то ведь гладит ему футболки.

– Мой перерыв закончился, мне нужно вернуться в архив, в подвал. Пойдемте со мной – там я расскажу, чего от меня хотел Островский.

– А нельзя прямо здесь? – настаивал Хогарт. Он вспомнил о пожаре в региональной кассе медицинского страхования, который еще предстояло расследовать для «Медеен энд Ллойд».

– Эй, дружище, полиция там или нет – я не собираюсь получать выговор от главного врача. Перерыв закончился.

– Пять минут, – попросил Хогарт.

– Нет!

Хогарт тяжело вздохнул и обернулся. Его взгляд скользнул через кафетерий в сторону вестибюля больницы – там он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Тот огляделся по сторонам и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье. Момент был самый неподходящий, чтобы попасться следователю на глаза.

Хогарт резко вскочил.

– Ладно, идем!

– Ну вот и отлично. – Эдди медленно поднялся.

Пока Айхингер показывал служебное удостоверение и расспрашивал портье, они прошли у него за спиной к лифтам. Эдди рассказывал, что на прошлой неделе был в отпуске – четыре дня отдыхал с друзьями в кемпинге на музыкальном фестивале. Погода была отличная, группы – просто огонь, только пиво, как всегда, теплое, будто суп. И наверняка в архиве уже скопились горы дел до потолка. Хогарт слушал вполуха, все время поглядывая на Айхингера. Краем глаза он заметил, как портье жестом указал тому в сторону обеденного зала.

Когда Айхингер оторвался от окошка, двери лифта звякнули и раскрылись, и Эдди с Хогартом быстро вошли в кабину. Прежде чем двери закрылись, Хогарт успел бросить взгляд в щель. К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Вряд ли он задержится в столовой дольше нескольких минут, прежде чем распорядится вызвать Эдди по внутренней связи к стойке информации.

Пока светящиеся цифры отсчитывали этажи вниз, к третьему подземному уровню, Эдди все еще увлеченно рассказывал о концерте Rammstein. Через несколько секунд двери со звоном открылись на самом нижнем уровне. В кабину хлынул характерный больничный запах – мазей, спирта и дезинфицирующих средств. К нему примешивался запах пластиковых панелей коридора. Эта атмосфера мгновенно напомнила Хогарту о днях, проведенных у постели умирающего отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах – вместе с воспоминаниями он возвращался всякий раз, стоило ему переступить порог больницы.

Хогарт последовал за Эдди по коридору к архиву.

– О чем Островский говорил с вами в пятницу вечером?

– Ну, он позвонил мне. Был ужасно взволнован. Я как раз смотрел по телевизору документалку про Rock am Ring[5]5
  Один из крупнейших рок– и метал-фестивалей в Европе, проходит в Германии.


[Закрыть]. Сначала я даже не понял, кто это, но потом вспомнил. Его тогда называли примаром с золотыми пальцами. Если кто и мог провести сложную операцию – так это он.

– Чего он хотел? – перебил Хогарт.

– Это было какое-то безумие. Ему срочно понадобился доступ к архиву. Он даже хотел встретиться в больнице в тот же вечер, но, к счастью, я уговорил его подождать до утра понедельника. По выходным в архиве все равно никого нет. Он согласился, а потом резко повесил трубку. Я бы и думать об этом разговоре забыл, если бы сегодня не прочитал в газете о жестоком убийстве. И сразу же позвонил в полицию.

– Какими документами интересовался Островский?

– Он искал что-то за 1988 год. – Эдди вставил ключ в замок архива, но замер, когда дверь сама собой распахнулась, прежде чем он успел повернуть ключ второй раз.

– И это все?

– Больше он ничего не сказал.

– Спасибо. – Хогарт уже собирался развернуться, но заметил, как рука Эдди в темноте шарит в пустоте.

– У вас в кабинете уборщица тоже постоянно все переставляет? – донесся из комнаты голос Эдди.

Хогарт заглянул внутрь. Эдди ощупывал стол, пока не нашел настольную лампу и не включил ее. Комната мгновенно осветилась.

– А потолочного светильника нет? – спросил Хогарт.

– Сломался.

В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов.

В глубине рядком располагались три закрытых двери, которые, вероятно, вели в отдельные архивные комнаты. Во всяком случае, никаких стопок дел до потолка здесь не было.

Хогарт вошел и провел пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.

– У нас хотя бы пыль протирают, – заметил он и вопросительно посмотрел на Эдди. – Где хранятся данные за 1988 год?

Эдди подошел к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, как Хогарт положил руку ему на плечо. Он достал из пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь. В свете лампы на металле были отчетливо видны царапины. Кто-то выломал цилиндровый замок плоскогубцами, открыл дверь, а потом просто вставил его обратно.

Хогарт полез в карман пиджака и достал латексные перчатки, которые использовал утром на вилле Островского. Он открыл дверь и щелкнул выключателем. Несколько люминесцентных ламп замигали и осветили узкий проход, до самого потолка заставленный архивными шкафами. Воздух здесь был тяжелым, затхлым.

– Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?

Эдди указал на книгу, висящую на шнуре у стены.

– Прежде всего, есть этот алфавитный указатель пациентов с перекрестными ссылками на номера их поступления… – Его прервал звонок мобильного телефона. – Портье, – простонал он, взглянув на экран. Он уже хотел ответить, но Хогарт покачал головой.

– Еще одну минуту, – попросил Хогарт.

Эдди перевел телефон в беззвучный режим и убрал его в карман брюк.

– В шкафах документы рассортированы внутри каждого отделения в хронологическом порядке по номерам поступления пациентов.

– Звучит сложно.

Эдди усмехнулся:

– Кому вы это рассказываете? Наш бывший заведующий травматологией, старый пропойца доктор Фальтль – врач никудышный, зато педант до мозга костей, – придумал эту систему, по которой мы до сих пор ведем учет. – Эдди широко развел руками. – Представляю вам: метод Фальтля, прямиком из каменного века!

– Разве нет электронного архива?

– Сейчас уже есть. Но данные за 1988 год хранятся вот в этих шкафах.

В латексных перчатках Хогарт снял книгу с крюка. Сначала он пролистал ее с конца к началу, до буквы «О», но не нашел ни одной записи на фамилию Островский. Под буквой «Д» не было ничего на Дорнауэра. Когда он дошел до «Б», из книги выпали несколько отдельных листов. Кто-то вырвал страницы из журнала пациентов.

Хогарт посмотрел на Эдди.

– Это был не я! – поспешно сказал тот.

– Знаю. Я ищу дела пациентов в инвалидных колясках или случаи с травмами спинного мозга.

– Тогда нам нужно отделение травматологии. – Эдди пошел вперед по туннелю и остановился у одного из шкафов. – Но без номера поступления придется просматривать все подряд.

Пока Хогарт выдвигал ящики, телефон Эдди завибрировал.

– Мы уже почти закончили, – успокоил его Хогарт, когда тот хотел ответить на звонок.

Открыв ящики следующего шкафа, Хогарт нашел то, что искал. Отсек с номерами от 314 020/88 до 314 085/88 полностью отсутствовал.

– Есть копии?

Эдди заглянул внутрь.

– Черт… не может быть. Тут больше шестидесяти записей пропало! – Он провел рукой по волосам.

– Можно выяснить, чего именно не хватает?

– Как? Дела исчезли и, думаю, соответствующая страница с именами пациентов тоже.

В коридоре раздался жужжащий звук лифта – кто-то вызвал его наверх.

– Что произошло в 1988 году? – настойчиво спросил Хогарт.

– У вас есть вопросы полегче? Мне тогда было четырнадцать.

Хогарт закрыл все ящики, снял перчатки и сунул их в карман пиджака. Судя по звуку, лифт снова поехал вниз.

– Сейчас к вам спустится мой коллега. Ничего не трогайте и скажите ему, что здесь был взлом. Он вызовет криминалистов и займется остальным.

– А почему вы сами ему этого не скажете?

– Мне нужно идти. – Хогарт покинул туннель и быстрым шагом прошел через кабинет архивариуса.

Выйдя в коридор, он услышал звонок лифта. Прежде чем двери открылись, он юркнул через противопожарную дверь на лестничную клетку.

Глава 7

Солнце опустилось за Штефансдом[6]6
  Собор Святого Стефана (нем.).


[Закрыть], погрузив центр Вены в густой фиолетовый сумрак. Длинные тени легли на площадь, которая постепенно пустела. Прохожие спешили в разные стороны. На востоке сгущались грозовые тучи; горизонт уже превратился в темную стену, и через час наверняка разразится сочная летняя гроза – с раскатами грома и ливнем.

Хогарт сидел в своей машине, припаркованной в узком переулке у Штефансплац. Отсюда он видел собор, пешеходную зону и Шток-им-Айзен-плац. Он проходил мимо этого места десятки раз, но никогда не обращал внимания на старый, утыканный гвоздями ствол дерева. Но с тех пор, как он побывал в академии, картина Мадлен Боман не выходила у него из головы: густая, тяжелая масляная фактура словно навсегда отпечаталась в его памяти.

Впрочем, он оказался здесь по другой причине – точнее, по двум. Прежде всего, ему удалось разгадать значение цифр 05. Это оказалось не так уж сложно, если знать одну деталь об Абеле Островском: он был не просто членом Австрийско-Израильского общества, как предполагал брат Хогарта, а его секретарем. А значит, занимал ту же должность, что и венский городской советник Хайнц Ниттель в 1970-х годах. И между ними было еще одно сходство: 1 мая 1981 года Ниттель был застрелен террористами группы Абу Нидаля у своего дома в районе Хитцинг в тот момент, когда собирался сесть в машину. Рядом с телом Ниттеля убийцы написали его же кровью цифры 05 прямо на мостовой. Но и это было еще не все!

История этого шифра 05 восходит к 1944 году. Тогда австрийские католики, социалисты и коммунисты решили объединиться для сопротивления нацизму и создали группу 05. При этом ноль читался как буква «О», а пятерка обозначала пятую букву латинского алфавита – «Е». Таким образом, 05 означало ОЕ, то есть Австрию. В последние дни Второй мировой войны этот символ часто наносили на фасад Штефансдома, а после войны в память о тех событиях высекли в каменной кладке – где его можно увидеть до сих пор.

Вот, пожалуй, и все, что касается истории. Но как этот шифр связан с убийствами двух секретарей еврейской общины? Хогарт не имел ни малейшего представления, существует ли группа 05 до сих пор. А если да – было ли это предупреждением от нее или, наоборот, для нее? В случае с убийством Ниттеля все выглядело иначе – там связь с политикой была очевидна. Но в деле Островского Хогарт не верил в политический мотив. Слишком уж отчетливо следы вели в медицинскую сферу: Островский спрятал от убийцы видеозапись пациента, а в больнице были похищены документы за 1988 год – по всей видимости, именно те данные, которые его интересовали.

Уже несколько часов Хогарт ломал голову над тем, что произошло в 1988 году. Это должно было быть связано с Линдой Боман. Однако его настораживало одно обстоятельство: видеокассета была вовсе не из тех времен – ей было не более десяти лет.

Ветер пронесся по переулку и тряхнул машину. Почти сразу же первые капли дождя застучали по лобовому стеклу. Мобильный Хогарта завибрировал в беззвучном режиме. Он лишь мельком взглянул на экран – тот же номер – и снова отклонил вызов. Хогарт вышел из машины и направился пешком к Михаэльскирхе, которая находилась всего в пяти минутах ходьбы от его парковки.

Под стать глубине сводов крипты он надел прочную обувь и водолазку под пиджак. Возможно, Татьяна снова сочла бы его наряд ужасно безвкусным, но он знал, как холодно в катакомбах под Михаэльскирхе. Это здание, посвященное архангелу Михаилу, было одной из старейших церквей Вены и с двадцатых годов прошлого века находилось под опекой ордена сальваторианцев. Особенностью этой крипты были тела, которые нашли в ней свое последнее пристанище и, благодаря климатическим условиям, не разложились, а мумифицировались. Время от времени здесь проводились экскурсии по многочисленным катакомбам, и Хогарт до сих пор отчетливо помнил свои школьные годы, когда впервые стоял перед мумией дворянина в обнесенном стеной саркофаге XVI века. Якобы в семейных гробницах покоилось более четырех тысяч человек, поскольку катакомбы простирались не только непосредственно под церковью, но и выходили за ее пределы. Насколько глубоко своды уходили под город, наверняка не знал никто.

Главный вход в церковь находился на Михаэлерплац, а вход в крипту – с задней стороны здания, на Габсбургергассе. В начале узкого переулка на стене развевался наполовину разорванный плакат «Черная смерть в Вене». Далеко не самое приветливое объявление соответствовало этой неприметной улочке. Многоэтажные дома прижимались друг к другу, словно серые мазки кисти, их фронтоны почти касались крыш напротив. Не хватало только воды в канале – и эта часть города могла бы сойти за Венецию. Вход в крипту был так же скромен, как и окружающие здания: обветшалая каменная кладка и черная деревянная дверь с железной фурнитурой. Только по витрине и отсутствию табличек можно было понять, что это нежилой дом.

Непосредственно перед спуском в крипту к стене был прислонен рекламный стенд с названием выставки, но на этот раз на плакате было изображено уродливое черное лицо. И снова ни слова о Мадлен Боман, что совсем не соответствовало высокому искусству рекламы. Очевидно, она не стремилась к широкой известности или большому количеству посетителей.

Когда Хогарт уже собирался войти в ворота, из темноты выдвинулась фигура.

– Привет.

– Какого черта ты здесь делаешь?! – вырвалось у Хогарта.

Татьяна нарядилась для мрачной выставки картин: густо подвела глаза черными тенями и щедро уложила волосы гелем.

– Радуйся, что я здесь. Ты ведь в искусстве ничего не смыслишь.

– В прошлом году в Праге я раскрыл кражу тринадцати картин маслом. – Еще не договорив, он понял, что нет никакой причины оправдываться перед своей семнадцатилетней племянницей.

– Во-первых, это были не картины, а полотна, что лишь подтверждает твое невежество в искусстве, – поправила она, – а во-вторых, тогда тебе тоже помогала женщина. Ты сам мне рассказывал.

– Ивона Маркович – частный детектив, занимается дзюдо и носит с собой «вальтер», – прошипел Хогарт.

– Здесь все это не понадобится. Мы решим это дело своими мозгами. – Татьяна развернулась и зашагала вниз по подвальной лестнице впереди Хогарта.

Он последовал за ней. Уже через несколько шагов стало прохладно. Сводчатый потолок и стены блестели от сырости. Это место явно не подходило для выставки ценных картин маслом. Но, по всей видимости, для Мадлен Боман антураж, соответствующий теме, был важнее сохранности ее экспонатов.

В конце лестницы с потолка свисал баннер, на котором можно было прочитать название выставки:

«ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ В ВЕНЕ

ВЫСТАВКА О ЧУМЕ И ХОЛЕРЕ – СПЕЦИАЛЬНАЯ

ЭКСПОЗИЦИЯ ГАЛЕРЕИ ГРИМБАЛЬДИ»

В нише стены, в подобии чаши для святой воды, лежали визитные карточки художницы. Хогарт взял одну и стал рассматривать ее в свете голых лампочек, свисавших с потолка на электрическом проводе.

МАДЛЕН БОМАН,

художница, акционистка

Энгельсмюле[7]7
  Мельница ангелов.


[Закрыть], 1

Каленберг A-1190 Вена-Дёблинг

Адрес был необычным. Впрочем, Приола уже упоминал, что Мадлен жила уединенно и замкнуто. Интересно было, однако, то, что ее дом на Каленберге находился недалеко от виллы Абеля Островского.

Хогарт убрал визитку и огляделся. Никто не встречал гостей, никто не брал плату за вход, и, насколько Хогарт мог распознать в сумрачном свете, не было ни шампанского, ни закусок. Казалось, предприняты все возможные усилия, чтобы не привлекать посетителей. И тем не менее здесь бродило на удивление много людей – точнее, эксцентриков. Большинству из них было около сорока, то есть примерно столько же, сколько Мадлен. За редким исключением он видел только женщин. На них были черные платья, серебряные цепочки, множество колец на пальцах, а некоторые нанесли темные тени, густой румянец и черную помаду. Самой Мадлен нигде не было видно. Среди таких гостей Хогарт выделялся, как овца в волчьей стае. Зато Татьяна вполне вписывалась в эту атмосферу. И если бы кто-нибудь обратил внимание на его консервативный внешний вид, он всегда мог оправдаться, сказав, что сопровождает свою «дочь».

– Странная публика, – прошептала Татьяна рядом с ним.

Хогарт удивленно посмотрел на нее:

– И это говоришь ты?

– Им всем уже за сорок.

– Большое спасибо.

Татьяна отвернулась и пошла вдоль картин по левой стороне зала, а Хогарт смешался с посетителями с другой стороны. Линда Боман не преувеличивала. Работы ее сестры были не только огромными, но и заключены в тяжелые рамы. Некоторые из них доходили от уровня бедра до потолка, что составляло чуть больше двух с половиной метров в высоту. Темные цвета создавали такое же мрачное впечатление, как и картина «Шток-им-Айзен» в офисе Линды. И здесь мотивы были сведены к самому главному, что делало их еще более зловещими. Толстый слой масляной краски на холсте блестел на свету и иногда отбрасывал маленькие острые тени, так что у Хогарта создавалось впечатление, будто изображения на картинах двигались, когда он проходил мимо.

После одиннадцатой картины Хогарт решил, что с него хватит. Экскурсия в одну из самых отвратительных глав венской истории оказалась действительно успешной, если целью Мадлен было шокировать посетителей и отбить у них аппетит. Интересно, что ни на одной из работ не была указана цена. Либо в этом кругу было не принято вывешивать цены на картины, либо Мадлен не собиралась их продавать. Хогарт также не понимал, кто вообще купил бы такое безрадостное изображение без лишних деталей, украшений и декоративных элементов. В спальне или гостиной эти картины смотрелись бы явно не лучшим образом.

Картины на противоположной стене он осматривал лишь издалека. Только сейчас он заметил, что названия экспонатов были указаны на табличках над рамами. На заднем плане картины «Зараженные» Вена представала как один огромный лазарет, при этом все дома были помечены белыми крестами в знак болезни. На соседнем полотне «Могильщик» была изображена худощавая бледная фигура в черном цилиндре рядом со своей повозкой. Сутулый силуэт напоминал Смерть, только вместо косы он держал в руках лопату. На следующей картине мальчика в кепке, с грязным лицом и фонарем в руке опускали на канате в «Общую могилу», чтобы отыскать в холерной яме живых. На картине «Чумная колонна» могущественный кайзер изображен смиренно стоящим на коленях, молящимся о конце чумы в своей империи.

Наконец, на картине «Чумные ямы» слуги вывозили на повозках ужасно обезображенные тела за городские ворота. Там разбухшие трупы засыпали известью. Казалось, покойники плавают в белом море. Хогарт невольно задержал взгляд на изображении дольше, чем следовало. Хотя картина была лишена всяких деталей, ему казалось, что он слышит жуткий стук повозок и щелканье кнута кучера. Жужжание мобильного телефона вырвало его из оцепенения.

Это была уже пятая или шестая попытка дозвониться до него. Всегда одни и те же номера: сначала Гарек, потом Айхингер и теперь отдел расследования убийств. Эдди Зайдль, конечно, описал полиции человека, который выдавал себя за следователя в архиве больницы, и теперь с ним пытались связаться. Он с радостью обойдется и без этого разговора. Пока у него не было вразумительного объяснения своему поведению, и он не знал, что это за история с кассетой, которую Островский хотел передать именно его брату, ему лучше оставаться невидимым… и глухим. Он выключил мобильный телефон.

Каким-то образом ему нужно было в тот вечер узнать больше о Линде Боман, а главное – прояснить ее отношения с Островским. Но Мадлен Боман еще не появилась, хотя сводчатый зал заполнялся людьми с каждой минутой. Словно выставка была тайным местом встречи, новые гости продолжали спускаться по лестнице. Многие, похоже, знали друг друга, потому что внезапно вокруг Хогарта завязались многочисленные приглушенные разговоры.

Через некоторое время рядом с ним появилась Татьяна. Торопливо потянув его за пиджак, она прошептала:

– Смотри!

Из арки, за которой лестница вела в глубокий подвал, вышла высокая женщина с широкими плечами и невероятно длинными ногами.

Разговоры стихли.