Читать книгу "Мельница ангелов"

Глава 8

Сходство с Линдой Боман было поразительным, разве что эта женщина носила распущенные волосы, а взгляд ее темных зрачков был еще более пронзительным, чем у сестры, – почти пугающим. Мгновенно стихло даже легкое перешептывание. Мадлен прошла в центр зала к объекту высотой около полутора метров, скрытому под тканью.

В тишине отчетливо раздавался стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Ее кожа казалась неестественно бледной – возможно, из-за тусклого освещения в крипте. В черной плотно облегающей юбке, заканчивавшейся чуть выше колен, она была, несомненно, главным украшением вечера. Туфли на высоком каблуке с ремешками, доходившими до икр, выгодно подчеркивали ее бледные, но сильные ноги. Плечи покрывал длинный, до пола, платок, который она обернула вокруг предплечий, словно тунику. Со всеми этими аксессуарами она выглядела как нечто среднее между женщиной-вамп и греческой богиней.

– Впечатлен? – прошептала Татьяна.

– Нисколько, – солгал Хогарт.

– Вот почему ты всегда проигрываешь в покер, – прошептала она. – Ты совершенно не умеешь блефовать.

Мадлен положила руку на накрытый объект, и многочисленные серебряные браслеты на ее запястье звякнули.

– Прекрасного вам вечера.

Ее голос звучал глубже, чем у сестры. Да и в остальном, казалось, у нее не было ничего общего с Линдой, кроме внешности. Если Линда была красноречивой и утонченной, то Мадлен излучала порочность и загадочность.

Она сдернула ткань с предмета, и перед глазами появился каменный блок высотой около полутора метров с врезанной в него медной гравюрой. В верхней части – безжизненное лицо умершего от чумы, ниже – несколько строк, служивших, по всей видимости, вступительным словом к экспозиции.

Публика сначала растерянно замерла, а затем разразилась аплодисментами. Хогарт тем временем уже читал надпись:

 
На Херренгассе царила смерть,
на Грабене она рыла людям могилы,
в Зингергассе пела реквием,
в Наглергассе точила свои стрелы,
в Юденгассе не соблюдала субботы,
в Реннгассе от нее никто не убежал,
в Штрогассе она душила людей в сене,
на Шток-им-Айзен-плац являла свою жестокость,
на Ферберштрассе метила многих бледной краской,
в Римергассе резала ремни из чужой кожи,
в Химмельпфортгассе отправляла многих на небеса.
Нет ни переулка, ни улицы,
куда бы не ступила неистовая смерть.
Целый месяц вокруг Вены и в самой Вене видели лишь одно:
несут мертвых, тащат мертвых, волокут мертвых, хоронят
мертвых.
 

Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679

Пока Хогарт несколько раз перечитывал строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при этом не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку. С холодной сдержанностью Мадлен подавала каждому руку, и все же казалось, что она лично знакома с большинством присутствующих.

– У этой женщины есть стиль, – пробормотала Татьяна.

– Ты ведь не хочешь нас свести?

– Можешь даже не пытаться. У тебя все равно нет ни единого шанса. Она неплохо выглядит, примерно твоего возраста, одного с тобой роста… – Татьяна на мгновение умолкла. – У тебя вообще кто-нибудь был с тех пор, как Ева тебя бросила?

– А тебе какое дело?

– А с этой Ивоной Маркович у тебя ничего не было?

– Нет. А теперь замолчи!

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась моментом, чтобы незаметно исчезнуть в противоположном направлении. Хогарт проводил ее взглядом – она направилась к «Чумным ямам». Когда он снова обернулся, Мадлен уже стояла прямо перед ним.

– Вы интересуетесь живописью? – спросила она.

– Я? Ну… в общем…

Она улыбнулась.

– Не утруждайте себя. Надеюсь, вы не обидитесь, но это заметно.

– Потому что я не пользуюсь тенями для век?

– Дело в вашем взгляде. Вы разглядываете людей, а не картины. Уделяете им куда больше внимания. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, скорее всего, точно назвали бы число гостей, но вряд ли количество картин.

– Семнадцать, – ответил Хогарт. – Включая гравюру.

Мадлен удивленно приподняла бровь. По блеску ее глаз он понял, что она носила цветные контактные линзы, придававшие зрачкам темно-коричневый, почти черный оттенок.

– Шестнадцать. Гравюра не моя – она принадлежит Альберту Гогену, – пояснила она.

– Художнику?

Мадлен убрала прядь волос за ухо и пропустила между пальцев массивную серьгу в форме двух переплетенных змей.

– Художника, которого вы имеете в виду, зовут Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гогене. Смерть завораживала его всю жизнь. Именно он заказал эту гравюру. Камень предоставлен Художественно-историческим музеем во временное пользование. – Она без стеснения изучала Хогарта. – Как освежающе – встретить человека, который совершенно не разбирается в искусстве. Чем вы занимаетесь?

– Стра… – Хогарт на мгновение замолк. – Разные работы. В последнее время реставрирую старинные автомобили.

– О. – Голос Мадлен звучал скорее впечатленно, чем удивленно. – Значит, вы работаете с тяжелыми гаечными ключами. – Она наклонилась вперед. – Ваше тело пахнет бензином и металлом, а к вечеру кожа покрыта следами смазки и моторного масла. – Это звучало совсем не цинично – напротив. Голос Мадлен словно искрился. Ее темные губы надулись, резко контрастируя с бледной кожей.