Текст книги "Ветлужцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vetluzhcy-51726.jpg)
Автор книги: Андрей Архипов
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Андрей Архипов
Ветлужцы
Глава 1
Купцы новгородские
Небесные хляби разверзлись почти сутки назад, неистово хлеща упругими струями речную поверхность и листву прибрежного кустарника. Они словно винились за три недели жаркой, сухой погоды и теперь пытались разом возместить пересохшим водоемам и пожухлой растительности весь недостаток влаги за эти дни. Казалось, что вокруг остался лишь дождь, заполнивший собой все окружающее пространство, а все живое замерло, пережидая буйство стихии.
И тем не менее по руслу Ветлуги на ощупь шли три ушкуя, лениво перебирая веслами поверхность реки. Шли сквозь сплошную стену воды, повинуясь наитию и слабому отблеску утреннего света, едва пробивающемуся через пелену туч. Почти от носа до кормы суда были затянуты плотными навесами из парусины, но это не спасало положения. Глубокие лужи копились на провисших полотнах, прикрывающих гребцов от разбушевавшихся дождевых потоков, и прорывались в разные стороны стремительными ручейками.
В один из таких моментов на носу головного судна появился ратник, чья коренастая фигура была с головы до ног закутана в какое-то подобие плаща. Его воинскую принадлежность выдавал лишь меч, вздымающий полы верхней одежды. Именно своим оружием воин ненароком задел стойку, на которой крепился тент, и струя воды тут же обрушилась ему на спину, вырвав из уст негромкое ругательство. Последнее плавно перешло в натужное сипение и ворчливое замечание куда-то в сторону:
– Федька! Отчего полотно не закрепили как следует? Руки бы вам всем оторвать и пришпилить к заднему месту! Может, это тебя заставит головой думать? Кха-кха… – Речь сменилась надсадным кашлем и хриплой удушающей одышкой.
– Так второй день льет как из ведра, Захарий Матвеич! Сил уже нет никаких! А холстина размокла да растянулась. – Следом за первым ратником показалась курчавая голова второго. – Отлежался бы ты – не ровен час, сляжешь в бреду. Вон как жаром-то пышешь. Нечего было ночью по мокрому лесу шататься, дозоры проверяя! Кто тут, в глуши, такую рать рискнет тронуть?
– Кто-кто… А то ты не слышал кто? Не сам ли серебришко отстегивал за речи доверенные? Вот к ним и идем, кха-кха… Ладно, давай под навес вернемся, есть кому за рекой смотреть.
Оба воина вернулись под громыхающий дождем тент, но постарались остаться вне зоны слышимости других членов судовой команды. Даже восклицания в порыве запальчивости вырывались у них слегка приглушенно.
– Вот отчего ты, оказывается, товарищей своих дожидался, – повертел головой Федор. – Новое дело затеял? А я-то все голову себе ломал – зачем ты у черемисов топтался? Сукном да поволоками заморскими у них торговать, это… Это как хлеб по зернышку продавать, в то время как в соседней лавке пудами отвешивают! Лишь людей насмешим тем десятком сороков[1]1
Д е с я т ь с о р о к о в – 400 шкурок.
[Закрыть] белок, что на дне бочки сложены. И то ведь по шкурке у этой нищеты выменивали – как вымело у них все…
– То-то и оно, что лишь по весне за пушной рухлядью все ходят. Но ныне у нас другие заботы, а расторговаться сукном да аксамитом[2]2
А к с а м и т – устаревшее название плотной ворсистой, часто узорчатой ткани из шелка и золотой или серебряной нити, напоминающей бархат.
[Закрыть] можно и в Муроме том же, кха-кха…
– А с весью разбойной что делать будем? На щит возьмем?
– Кха… Не ведаю, Федька. С одной стороны, дела мне до того купчишки и людишек его нет. Набрал каких-то голодранцев из низов новгородских да ушкуйничал среди чуди да югры. Вон Кузьма, – взгляд Захария скользнул в сторону соседнего судна, – он лишь рад тому, что на той части важских земель[3]3
В а ж с к и е з е м л и – район бассейна реки Ваги, притока Сев. Двины, рядом с Сухоной.
[Закрыть], где он выкупил право дань собирать, одним лихим ушкуйником меньше стало. С другой стороны, хоть и оборванцы они были, но из Новгорода и посадов его!
– Точно! Наказать окрестных душегубцев надобно, дабы неповадно было им трогать людишек наших.
– Это так, но по здравом размышлении не такие уж они и злодеи, иначе послухи не стали бы их выгораживать. Ты же сам слышал, что покарали они того купца за нападение на местного воеводу, а тех, кто после этой бойни остался в живых, – судили!
– Так не по-нашему судили!
– Ну, так там в большинстве своем отяцкие людишки живут, они под Правдой Русской и не ходили никогда. А ряда с ними у нас не было, да и не будет! Таких примучить одним пальцем можно…
– И нужно! Но не нам! Не понимаю я, зачем ты в это дело ввязался, Захарий Матвеич. Какой тебе с этого навар будет? Неужто чутье купеческое на этот раз подвело тебя?
– Ха… Как было не влезть к медведю в берлогу! Ведь по дешевке мне ивановские[4]4
И в а н о в с к и е – Иваново ста, купцы золотой сотни Новгорода, делающие вклад в казну церкви Иоанна Предтечи на Опоках, который составлял 50 серебряных гривен, т. е. примерно 200 гривен кун (устройство Иванского купечества завершилось грамотой Всеволода Мстиславовича от 1130 г.).
[Закрыть] скорлат отдали, а водмол[5]5
С к о р л а т – сорт дорогого сукна; в о д м о л – грубое немецкое сукно.
[Закрыть] так и вовсе за бесценок. Ступай, говорят, Захарий, до Мурома через Ветлугу реку, ищи там купца Онуфрия да продавай наш товар себе в прибыток. А коли узнаешь что про него худое, так торопись вернуться, в долгу не останемся. И если разорение ему какое учинено было, так по мере сил накажи тех разбойных людишек… И Кузьму с Якуном мне сосватали. Скажи, Федька, с чего бы это им такую силищу посылать, а? До разговора со мной уже прознали что-то про дела ветлужские?
Федор протер ладонью мокрую от дождевых капель бороду, стряхнул брызги вниз и наклонился к самому уху купца:
– Не мое это дело, Захарий Матвеич, но про буртасцев мы тоже с тобой слыхали. А их было не меньше, чем нас на ушкуях. Уж лучше подешевле сукно развозить да локтями[6]6
Л о к о т ь – единица измерения длины, не имеющая точного значения и примерно соответствующая расстоянию от локтевого сустава до конца вытянутого среднего пальца руки. Полотно продавали рулонами (штуками), каждый из которых по длине был обычно не меньше 50 локтей.
[Закрыть] его продавать, чем головы свои понапрасну класть за такие вот подачки.
– Кто бы еще дал мне его по доброй цене! В розницу у суконников не укупишь, а весь товар с того же Готланда[7]7
Г о т л а н д – остров в Балтийском море.
[Закрыть] эти мерзав… они целиком скупают. Нет у меня столько серебра, дабы встрять в ту торговлишку! А вот если на щит местные поселения взять, тогда смогу и вклад церковный в Ивановское общество внести, а не просто монетами на покупку сукна разжиться. Да и ты небось долю захочешь выкупить, а? Вижу-вижу, по глазам заблестевшим. Не торопись с этим, обучись сперва. Ты ведь лишь прошлой весной помощником моим стал… Ха! А сколь со мной ходишь всего, годков семь уже? Ох, время летит! Совсем молодым ведь тебя брал к себе…
Тонкий медвежий рев перекрыл шум дождя, заставив скривиться Захария и вздрогнуть Федора.
– Опять изгаляться начал, – чуть не сплюнул купец на узкую дощатую палубу под ногами.
– Вот-вот, отпустил бы зверя, авось выживет, – поддержал его Федор.
– Да не про косолапого я! Медвежонок тот надоест ему когда-нибудь, и прогонит он его в лес. Над нами всеми Завидка издевается, насилу спроворил я его к Кузьме на день. И дернул же меня нечистый на него согласиться… Об этом более всего жалею. Хотел купцу знакомому угодить, когда тот предложил мне сына младшего до осени в обучение. Даже подумал вначале, что это ивановские мальца пихают для погляда за мной, ан нет… Видать, не знал мой знакомец, что делать с этим убогим. А ныне я не ведаю, как от него отделаться, какое уж тут обучение! Вроде слушается во всем и умом не скуден, да ведь каждый день что-то учиняет, стервец. Один раз драку с черемисами затеял, так я насилу откупился отрезом, потом дружинных двоих подначивать стал…
– Это когда он их уйти уговаривал?
– Ага. Давайте, мол, сбежим, захватим лодку малую и купцов щипать начнем на Волге-реке. Те ко мне ринулись с наветом, а я сразу в ответ ему спрос учинять: зачем он людишек моих баламутит? А этот… шутка, мол, то была, а дружинные твои на нее купились! Кто же знал, что умом они небогаты? Тьфу… кха-кха… А когда мы весной медведицу на рогатину посадили и он детеныша ее на ушкуй взял и в короб засадил? И ведь как хитро это обставил, шельмец: со мной поспорил, что плясать его выучит и гадить лишь на берегу мохнатый будет! Одно радует – он почти все лето на погосте просидел и на глаза мне не показывался. А вечор что удумал… Не знаешь? Шелом на зверя своего привязал и палку вручил, дабы тот ее обеими лапами держал, будто меч это. Прохожу мимо, людишки мои улыбаются да взгляды прячут… Никак меня через этого топтыгина им высмеивал! Ссажу на берег, как есть ссажу стервеца или измордую до посинения! Что угодно пусть его отец мне высказывает потом…
– Дымы, Захарий Матвеич, дымы! Умудрился кто-то развести под проливным дождем! – донеслось с носа ушкуя.
– К берегу, кха-кха… – закашлялся купец от громкого возгласа. – Подсушиться надобно и согреться…
– Лодья! Наперерез нам идет!
– Вот и добре, поднимай людей, Федор… На руле! Правь на дымы!
Ушкуй медленно повернул к правому берегу, разворачиваясь по пологой дуге и сближаясь с лодьей, которая до этого момента шла наперерез, а потом встала, ощетинившись веслами. Наконец щетина на встречающем судне втянулась, а само оно стало против течения, медленно сползая вниз, в слегка тающую пелену дождя.
– Сей миг подойти бы и взять нахрапом, – выразительно заглянул в глаза своего начальства Федор. – С обоих бортов вместе с Кузьмой, а?
– Э-э-э-х, избави тебя бог, Федька, из-под руки моей когда-нибудь выйти, – жалостливо поглядел на него Захарий. – Глянь, как на лодье щиты вздеты над бортом и сулицы между ними торчат! Да и судно у них выше нашего, так что на него забираться надобно, а не прыгать с разбегу. Наверняка и луки изготовлены, под навесом до поры держат, так что малой кровью не возьмешь. Да и подумай, что брать-то? Лодью в пять гривен? Десяток замшелых кольчуг? Ну, наберешь ты даже на сто гривен кун доспехов, а какими потерями это достанется? Это же не торговая лодья, а дозорная… Ох, крепко сторожится местный люд.
– Ну, доспехов и оружия поболее будет, Захарий Матвеич, – неуверенно возразил Федор.
– Тем более! Ума у тебя нет, Федька! Что же ты за купец будешь, если только прибыток считаешь, а убытков оценить не можешь. Кха-кха… Да к тому же половина тех доспехов иссечена будет, а часть воев за бортом окажется и на дно уйдет. И не в том даже причина моего недовольства тобой. О главном ты забыл – о деле! Завалишь его по своей глупости, так тебе из купцов в Новгороде никто руки не подаст потом! Да и воев на ушкуй не найдешь, раз слава о тебе недобрая пойдет. Тебе серебро давали, чтобы ты разбой учинял или дело делал?
– Не ведаю о серебре ничего, Захарий Матвеич, – растерянно поморгал ресницами Федор. – Да и не разбой это будет…
– Как до тебя туго иной раз доходит! Если бы не умел счета правильного товару вести, то разжаловал бы давно… А товар по дешевке – это не серебро, по-твоему? Вызнать нам про купца этого надо, вернуться и доложить обо всем. А остальное – как придется. Понял? Суши весла!
Ушкуи один за другим ткнулись носами в песчаную отмель и замерли, дожидаясь, пока лодья, выгребая против течения, не подойдет к берегу. С ее носа прыгнул немолодой уже воин с иссеченным морщинами лицом и, пройдя половину расстояния до ушкуя, замер, опустив левую руку на оголовье меча. Захарий, покряхтев и прокашлявшись, постарался солидно спуститься по сходням ему навстречу, а в конце пути отвесить уважительный поклон. В ответ он получил поклон более сдержанный и вопрос, произнесенный не самым радушным тоном.
– Зовут меня Пычей, представляю я воеводу нашего на заставе сей… Да и не только на ней. Кто такие будете и куда путь держите?
– Новгородские мы, – осторожно начал свою речь купец. – Сам я Захарий, Матвея сын. А со мной сотоварищами Кузьма и Якун. Торговать идем сукном в Муром, но наведываемся и по ветлужским поселениям с той же целью. У черемисов были, к вам вот пришли. Не подскажешь ли, славный Пычей, где тут у вас можно успешно расторговаться? Кха-кха… И кто тут живет? Какому князю подчиняетесь?
– Слишком много вопросов, не менее славный Захарий… Но отвечу. И с киевских земель у нас людишки есть, и удмурты здесь издревле живут, и черемисы в округе обитают во множестве. Однако вижу, что занемог ты и лечение тебе надобно. Жаром так и пышешь, да и глаза неровно блестят. Коли поручишься за людишек своих, то отведем тебя в поселение, где лекарь наш обитает, а их рядом с весью поселим, под навесом пусть обсушатся. Плыть тут не так чтобы долго… к полудню будем, там и расторговаться попробуете. И товарищи твои пусть обещание дадут, что не имеют к нам злого умысла.
– Даю я такое поручительство и за себя, и за них. Кха… А что, добрый лекарь у вас? А то еще двое хворых у меня на ушкуе… Расплачусь сразу же честь по чести.
– Лучший окрест. Может, и в Новгороде у вас такого нет. А серебришко свое побереги пока. Сначала излечись, а потом, как говорит полусотник нашего егерского полка, будем меряться, у кого добрые дела, хм… длиннее. Ну, раз поручился за всех, тебе и отвечать. За нами следуйте.
Сверкнув глазами, Пычей вернулся к своей лодье, которую сразу же начали отталкивать от берега. А Захарий в задумчивости вернулся к ушкуям, где был атакован вопросами спрыгнувших к нему на песок купцов.
– Давайте ко мне на борт, там про все уведомлю. Кха… Однако сразу скажу: если вой мимоходом роняет слова о своем полусотнике и каком-то полке ратном, то без должного выведывания я сам остерегусь их трогать и вам не дам. Меня знаете, не дай вам бог поперек моего слова что сделать!
* * *
Завид осторожно пробирался сквозь густые заросли, поминая через каждые пять минут нечистую силу. Нет, в лесу «гостем» он никогда не был, проведя на заимке отца почти все свое детство, но тут была самая настоящая чащоба. Иной раз деревьям было некуда падать, и они гнили прямо на корню, грозясь обрушить свои тяжелые склизкие стволы прямо на его голову. Стоило признать, что в таких мрачных местах Завид все-таки изредка бывал. Еще с той поры как он начал осваивать воинскую науку, отец стал брать его с собой в походы, так что болотистые леса новгородских земель и сумрачные чащи Заволочья были ему не в новинку. Однако он в первый раз продирался через такие дебри в одиночку.
Как-то раз его батя сказал, что семейное купеческое дело Завиду светит только в том случае, если со старшим братом что-то случится. Но в любом случае достанется конь добрый, доспех полный и острый меч харалужный. А также помощь в любое время и серебра немалое количество в том случае, если захочет обзавестись собственным хозяйством. Не так уж и мало, с одной стороны. С другой – каждый новгородец от своего родителя броню и коня должен получить, чтобы не преуменьшалась сила ратная родной земли. Так уж издавна заведено. Однако Завид не обижался ни на отца, ни на брата.
Во-первых, именно они занимались с ним военной подготовкой, не доверяя никому этого важного дела. Дорогого стоило отрываться от дел купеческих, состоя в золотой сотне самых богатых людей новгородских, пусть даже далеко не в самом начале этого списка. Правда, понимать это Завид стал только теперь, когда ему исполнилось шестнадцать лет и на подбородке уже проклюнулся светлый пушок будущей окладистой бородки. А отец ведь уделял ему внимание каждый день, обучая мечу и лучному бою. Лишь когда стало совсем невмоготу из-за того, что пришлось проводить в постоянных разъездах не по одному месяцу, передал его обучение Мирославу, своему старшему сыну. И не без пользы: гонял тот младшего братика так, как чужой ратник гонять не будет, – ни капли не жалел. Зато, как понимал теперь Завид, такая забота лишний раз поможет ему выжить в нелегкой ратной жизни, так что воспитанием родительским он был очень доволен. Вторым же доводом, его утешавшим, было твердое убеждение, что не стоит делить мошну купеческую на несколько частей, иначе дело всей семьи без большого оборота может и загнуться. Какая уж потом помощь! Это понимал даже последний их холоп. Да и заниматься торговлей ему самому ничуть не хотелось.
Однако была еще одна причина спокойного его отношения к тому, что не он получит наследства, – Завид просто любил старших родичей, несмотря на то что доставалось ему за свой проказливый нрав от обоих довольно сильно. Получал так, что кожа в одном месте теперь на редкость дубленая и боль он терпеть может как никто другой. Но вот то, что они встанут за него горой в случае опасности, сомнений не вызывало, поскольку доказывалось не раз. Наказывать дозволялось только им, другие тронут – отец запросто мог поднять на защиту всю улицу. Родитель проказливого отпрыска всю жизнь строго проводил разграничение: тут свои – их не обидь, потому что они встанут за тебя в случае чего. На соседней улице – другое общество, с ними лучше не ссориться, но и волю давать не надо. А вдалеке от новгородских пятин – чужаки. Там было позволено многое, хотя шкодить и отсиживаться за чужой спиной дозволения не давалось и в этом случае. Не сумеешь защититься – не лезь.
Из-за этого, кстати, отец и отправил своего младшего сына поплавать с другим купцом. Захотелось ему посмотреть, что получится, если тот выпустит весь свой пар без пригляда родичей. Сдюжит или сломает себе шею? Все это Завид понимал, но иной раз обстоятельства и его неуемный характер были сильнее. Вот, к примеру, драка с черемисом. Ну не понравилось тому, как Завид фыркнул, оглядывая его коня. А что он должен был делать, глядя на эту клячу? Разве что всплакнуть на ее длинные зубы, провислую спину и мягкие бабки… Ну да тот получил потом сполна за свои оскорбления.
Однако на текущий момент все обстоятельства играли в его пользу, а строптивый нрав никому из окружающих не мешал. Началось все с прибытия в черемисскую весь, которую почему-то называли Переяславкой. Вообще-то непонятно, чье это поселение, потому что попадались и белобрысые рожи, надоевшие с самого Новгорода, и раскосые физиономии, более присущие каким-то степнякам. Были и отяки, которые себя называли удмуртами. Кроме того, два десятка черемисских воинов прохлаждались около ворот веси, временно побросав там свои пожитки. Сразу же по прибытии новгородцев им пришлось освободить крытый навес, сооруженный на пажити неподалеку от речного берега.
Точнее, это сооружение только называлось так, а представляло собой почти достроенный длинный сруб, поставленный около лесной речушки, впадающей в Ветлугу. Не хватало у него только дверей, а также не были прорублены оконца под крышей для выпуска дыма. Когда Завид увидел, из чего у этого навеса сооружена крыша, у него аж челюсть отпала! Надо же, доски на это дело догадались внахлестку пустить, ну… горбыль большей частью, конечно, но все равно… еще бы золотыми листами покрыли, как купола у церквей! Однако после дождя, который, не переставая, лил почти два дня, этот навес показался новгородцам манной небесной, учитывая, что внутри стояла пышущая жаром огромная печка на дубовых сваях с трубой, уходящей через крышу. Что такое манна, Завид не знал, с трудом постигая премудрости Писания, но неоднократно слышал о ней от новгородского батюшки, который служил в небольшой деревянной церквушке на их улице. И, только скинув промокшую одежду и повесив ее сушиться рядом с этой печкой, он понял, о каком счастье говорил священник. Вот в таком неземном блаженстве он провел несколько часов, и даже едкий запах сушившихся портянок ничуть не задевал его обостренного чутья.
Когда же под вечер дождь прекратился, пришел Кузьма и сказал, что Захарий Матвеич совсем слег, а пока он недужит, необходимо осмотреться окрест и понять, что происходит вокруг веси. После чего кликнул охотников на это дело. Причем пойти они должны были без доспехов, оружия и конечно же втайне от хозяев. Завид вызвался вместе с двумя другими желающими, тем более что благостное настроение и не думало ухудшаться.
Как только стемнело, три тени бесшумно выскользнули из сруба, кивнули выставленным неподалеку дозорным и растворились во мраке леса, который встретил всех густой капелью, срывающейся с деревьев при малейшем порыве ветра. В отличие от двух других воев, Завид сразу нырнул в лощину, забился там в кусты и просидел добрый час, дрожа от холода. Как оказалось, сделал он это не напрасно, потому что почти сразу обоих новгородцев провели назад со связанными руками. Те вяло ругались, доказывая своим охранникам, что лишь отошли в кусты подальше, однако все их стенания остались без ответа. Быть может, их даже не понимали, поскольку сопровождающие вои большей частью молчали и общались друг с другом на каком-то неизвестном языке. Выждав еще немного, Завид рыбкой скользнул по траве и через половину поприща уже миновал выставленный в лесу дозор с Переяславки, заметив его по приглушенному покашливанию, донесшемуся из-под гигантской раскидистой ели. Конечно, от такого ползанья он поднялся по уши мокрый, но зато гораздо более счастливый. В первую очередь из-за того, что оказался изворотливее своих старших товарищей. А во-вторых, поднимаясь, он заметил извилины лесной речки и слегка выделяющуюся в темноте широкую тропу, уходящую вдоль нее в лесную глухомань. Тут уж Завид совсем расцвел, однако сразу свернул обратно в лес, разумно рассудив, что надо дождаться утра и только потом начинать пробираться вдоль нахоженной дороги без риска поломать себе конечности.
Так он и поступил, выступив в путь, едва небо, затерявшееся в верхушках деревьев, слегка посерело. Вот только исполнить такой грандиозный замысел было совсем непросто, один раз он даже чуть не попал под падающее дерево, опершись на него, когда поскользнулся и съехал по глинистой почве небольшого овражка. Однако все обошлось, и Завид продолжил пробираться по сумрачной чащобе. Прохладное утро холодило тело через еще не высохшую одежду, ноги тяжело передвигались по земле, волоча за собой прилипшие к сапогам шматки вязкой глины, но это совсем не печалило доблестного разведчика, пробиравшегося через неприятельские заслоны. Мелкие трудности будут преодолены, все секреты выведаны, а непонятные жители ветлужских лесов поставлены на свое место. Он же вернется домой на белом коне… да нет, не на белом, и вообще откуда здесь настоящие боевые кони? Однако вернется с добычей, стоя на носу головного ушкуя, а отец и брат встретят его на берегу и одобрительно похлопают по плечу…
– Слышь, Мстислав, а может, ну его, этого хлопца, пусть себе идет, как шел, а? – неожиданно раздалось шагах в двадцати от Завида, с края поляны, на которую тот выбрался, собираясь осмотреться. Голос этот заставил новгородца замереть от неожиданности, а исходил он от молодого паренька в забавной одежде, который сидел в трех метрах над землей на толстой развилке березы и поигрывал в руках самострелом. – Я уже хлюпаю носом и простыл… Наверное. А этот олух уже целый час кружит по одному и тому же месту, будто леший его водит. Вызваться его проводить, что ли? А то он до морковкина заговенья не дойдет никуда.
– А может, свяжем его, Тимк, а? – раздалось с другой стороны. Еще один юнец чуть постарше первого деловито наматывал веревочные кольца себе на руку. – Бегай тут за ним целый день… А наши там в мяч играют, небось без нас продуют отяцким.
Поняв, что дело плохо, Завид круто развернулся и попытался укрыться в кустах, зеленеющих метрах в пяти от него. Однако добежать до них он не успел. Над головой пронеслась какая-то тень, плечи неожиданно обхватила веревочная петля, а потом неведомая сила рванула его тело назад. Упав на спину, он дернулся, пытаясь дотянуться одной рукой до засапожника, а второй стаскивая сдавливающую его веревку, однако на спину ему навалилось несколько человек, лицо сразу уткнули в жидкую грязь, прикрытую начавшими преть опавшими листьями, а руки деловито скрутили, предварительно вытащив ножик из-за голенища сапога.
– Тяжелый какой! – С придыханием произнес голос, принадлежащий старшему из мальчишек. – Еле сдернул его с места…
– Когда же ты меня научишь аркан бросать, а? – вопросил первый, соскакивая с березы.
– Видишь же, что сам еще не умею. Батя в поле конного на полном скаку ссаживает, а я… Петля чуть за листья задела, и захват выше пошел, едва не добрался он до засапожника. Баловство все это в лесу.
– Мало ли как судьба повернется, такое умение может в другой раз жизнь спасти…
– Может, но до такого лучше не доводить. Головой мыслить надобно… Вот, к примеру, если бы мы в последний миг не спохватились и ребят с собой не взяли, то пришлось бы стрелять!
– Это да! Не бегать же за ним по мокрому лесу, да и в мяч поиграть охота. Ну что, продеваем его руки-ноги через шест и тащим к себе?
– Для этого руки надо перевязать спереди, а он вон как зыркает, того и гляди кусаться начнет!
– Слышь, здоровяк, кусаться будешь? Или, может, так пойдешь, а?
Привязав Завиду, кипящему от ярости, веревку на шею, четверо подростков побрели с поляны на тропу, привычно выбирая себе путь через бурелом. Новгородец покосился на самострел в руках одного из оставшихся и сдержался от того, чтобы попытаться вырваться, пусть даже и со спутанными руками.
– Ну пошли, что ли? – чуть дернул за веревку тот, которого звали Тимкой. – Не волоком же тебя тащить! Чего молчишь? Язык откусил или онемел от счастья, что нас встретил? Да ты не тушуйся, мы парни мирные, такого большого дядю, как ты, обижать не будем. Только не кусайся, ладно?
– Да я вас… – Рык вырвался из горла Завида, однако кончик болта на взведенном самостреле качнулся в его сторону, и ему вновь пришлось погасить в себе нестерпимое желание растолкать хилых юнцов и убежать в чащу. – Да я вас на клочки…
– О! Сразу видно, свой парень! – хлопнул его сзади по плечу Мстислав. – Мы тоже такие! Нас если тронешь, то сразу зарычим. Слышь, ты в мяч играть умеешь? А со спутанными руками? Да ты не обижайся, мы же не со зла тебя повязали… А вот насчет рук я не шутил: как научишься играть в мяч, так сразу и освободим. Хохму знаешь, как учили плавать в пруду, из которого воду слили? Мол, сначала плавать научитесь, а потом опять его наполним! А, не ведаешь, что такое хохма? Сей миг расскажу тебе несколько…
Как ни распалял себя Завид, представляя в очередной раз, что эти малолетки повязали его как щенка, но злость под напором беспрерывного словесного потока со стороны Мстислава начала куда-то улетучиваться. Через поприще он даже улыбнулся какой-то очередной шутке о вороне, у которой зайцы выманивали сыр, а через час ходу уже недоумевал, почему он мог относиться к этим отрокам с неприязнью. Ну да, повязали, а он бы на их месте по-другому поступил? Все-таки они тут живут, и именно он пришел к ним обманом что-то выведывать. Да и… Точно! Хотел бы он иметь младшего братишку, который был бы похож на одного из них, а то ведь только сестренки достались, в куклы до сих пор играющие. Он бы уж обучил его, как следует меч в руках держать! Хм… А пока не мешало бы у этого Мстиши выведать, как бросают веревочную петлю…
– Ну вот и пришли. – Тимка повернулся к Завиду. – Представляешь, сколько бы ты сюда по бурелому добирался? Эй, пацаны, делимся как обычно! Так и быть, этого дылду ставим вам на ворота! Ну и что, что со связанными руками? Зато вас больше будет!
* * *
– Ну как там Захарий-то? – Кузьма вытянул шею, пытаясь разглядеть своего товарища, уложенного на широкую лавку под небольшим оконцем, прорубленным посредине стены.
Такое новшество, закрытое бычьим пузырем в деревянной рамке, было устроено в доме по настоятельной просьбе Вячеслава. Лекарь очень настойчиво мотивировал его необходимость невозможностью при осмотре больного поднимать того к волоковому окошку под самую крышу. И тем, что сам он не родился летучей мышью, чтобы висеть при этом на стрехе. А для особо непонятливых добавлял, посмеиваясь над озадаченными лицами, что для лечения посетителей ему нужен яркий свет, а не тусклая лучина. Однако в этот час выражение его лица было безрадостным. Вытерев руки о полотенце, роль которого играла старая выстиранная холстина, он задернул занавеску, закрыв Кузьме обзор горницы или, как ее называли местные, истопки.
– Дела у него… плохи, – объявил Вячеслав честному собранию, состоявшему из Петра, Пычея и новгородских купцов, которые буквально полчаса назад перебрались в дом Любима, перенеся на себе впавшего в беспамятство Захария. В процессе рассказа о своих товарищах и целях прихода на Ветлугу тот сперва стал заговариваться, вызывая недоуменные переглядывания Кузьмы и Якуна, а потом начал терять сознание, сползая по бревенчатой стене дружинной избы на пол. – Думаю, что воспаление легких он подхватил, может, и крупозное… Ну, чуть понятнее попытаюсь объяснить. Легкие он застудил сильно, вот. Кашель давно у него?
– Да уж второй день скоро пойдет, – не на шутку разволновался Кузьма. – А вечор еще промок, в лесу дозоры проверяя, тогда и жар вовсю попер… А отлежаться ни в какую не хотел. Вот ведь какая беда-то.
– Одышка у него была?
– Федька сказывал, что с самого утра и началась… И что, никак Захарию не помочь?
– Погодь с этим. Слабость, утомляемость, озноб, головная боль? Ел хорошо?
– Да ить… мы на других ушкуях были. Но жаром от него так и несло… Точно! Снедать с нами отказался, хотя и потчевал нас, как сюда вышли.
– Ох… – сокрушенно помотал головой Вячеслав и попытался объяснить купцам, что кроме постановки диагноза он практически бессилен. – Привезли бы его чуть пораньше, хотя бы на день… Тогда бы я чесночные горчичники поставил или пустырником напоил. В общем, облегчение организму его сделал бы небольшое, а с болезнью он и сам справился бы, вон какой здоровый. А теперь…
– Не уберегли мы, значит, Захария, – повесил голову Кузьма, а Якун, вздрогнув, перекрестился на резную деревянную икону, висевшую в переднем углу.
– Я, конечно, попою его клюквой, жаропонижающие травки дам, но шансов у него… мало. Вот разве что…
– Ты, лекарь, не обессудь меня, не все я понял из того, что ты говорил, – встрепенулся Кузьма. – Но я серебра отвешу, сколь запросишь, ну… сколь есть при себе, если Захарий выкарабкается.
– Ну вот, уже торговаться со мной начал, будто я полный воз с тебя запросил, – грустно улыбнулся Вячеслав и поднял руку, прерывая начавшего оправдываться купца. – Не про плату я пекусь, а про здоровье товарища твоего. Есть у меня корень один, – обернулся он на мгновение к Петру. – Знахарка мне его дала, а Радимир опознал и сказал, что тут его доселе не видал, но очень похож он на «адамов корень», который привозят из Тмуторкани. У меня на родине его иной раз разводили как декоративное… Для красоты сажали. Я почему его запомнил… Один малец у нас им отравился, в рот ягоду потянул, и началось… понос, рвота. Обошлось все, выжил мальчонка, но я потом детально прочитал, что же это за плющ с ягодками был и что лечит он.
– Да ты потравить товарища нашего хочешь, что ли? – открыл рот молчавший до сих пор Якун. – Зелья на нем колдовские желаешь испытывать?
– Да погодь ты, баламут. – Кузьма ткнул своего подельника локтем в бок. – Не слушай ты его, лекарь, вечно он чего-то не понимает. Ты сказывай, сказывай дальше…
– Так вот, – прокашлялся Вячеслав. – Называется это растение переступень белый, дней десять назад я из него настой сделал. Однако прав твой товарищ в одном, Кузьма: не знаю я точно, как лечить им, хотя слышал, что помогает оно даже от крупозного воспаления легких. Но уж слишком ядовитое. Малую дозу дать – может не помочь, перестараешься – потравишь… Вот и решайте сами судьбу вашего товарища. Но знайте: если лечить сейчас не начнем, а назавтра ржавая мокрота пойдет, то винить будете только себя. Вот так.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?